Сон в синем

Мы идём по лесу. Снег падает медленно, без ветра, заметая тропу за нами. Это густой лес, в котором легко потеряться, а из-за снега — почти невозможно. Белое одеяло покрывает землю, укрывает его тайны, укрывает его самого. Синева вокруг дарит покой, но и тревожит. Мы одни. И выхода нет. Снег такой яркий и чистый, как лунный снег, действительно прекрасный день для кровопролития. Это моя кровь на её руках. Мы видим его на снегу. Руки расслаблены, раскинуты в стороны, как у распятого. На нём восседает фигура. Если мы подходим ближе, приседаем на корточки, чтобы рассмотреть. Он тяжело, медленно дышит. Пар клубится изо рта. Щёки и веки цвета его красного шарфа — того самого, что должен был укрывать шею. Шарф попытались стянуть, сорвать, но не до конца. Губы сложены в безмятежную улыбку. Они обветрены, искусаны, красные и синеватые от крови и холода. Его глаза смотрят только на неё. Они тёмные, как дно океана. Пустые голубые бездны, в которых он однажды уже побывал. Поэтому он и проснётся как утопающий. Я краем глаза взглянул на снежное небо, яркий свет слепил глаза, отчего мне хотелось зажмуриться. Снег падал мне на лицо и ресницы, тая на горящих щеках и закрывая обзор. Сухость во рту стала вкусом. Вкусом этой чистоты. Каждая снежинка, тающая на щеке — горячее, точечное доказательство, что я ещё здесь. В этом белом, идеальном «здесь». Где-то далеко, на периферии существования, горели кончики пальцев. Сначала болью, потом — странным, отдаленным свечением, будто звёзды. Я не мог пошевелить ногами уже... не помню, как долго. Неважно. Край шарфа спускается по груди к животу, сливаясь с тем, что происходит внизу. Кровь быстро пропитала одежду и белый снег под ним. Кровавые, и когда-то нежные, руки касаются его груди для опоры. Его внутренности достали и использовали для минутного удовольствия. Но он не против. Он не двинулся, чтобы что-то сделать. Его наконец-то использовали по назначению. Я сфокусировал взгляд на ней и опустил взгляд ниже, туда, где мы соприкасались. Мои внутренности выглядывали наружу, но едва ли я мог думать и понять, что это. Я ещё никогда не чувствовал себя так легко. В груди было пусто, широко и.… легко. Такой невесомой лёгкостью, будто меня наконец-то распаковали из тесной, душной упаковки под названием «тело». Я был материалом. И это было прекрасно. Ты видишь это? Нет, мне не больно. Не больно, когда я вижу твоё блаженное выражение лица, так какое я имею право останавливать тебя? Я просто твой, твой инструмент, так используй же меня. Я хотел поднять руку, чтобы коснуться твоей нежной щеки, но руки такие слабые, ты невероятна. Так что я буду смотреть. Его заледеневшие за это время руки вдруг начали чувствовать тепло. Лицо окончательно расслабилось. Он в последний раз посмотрел на её лицо, прежде чем закрыть слезящиеся глаза. Полагаю, это тёплое чувство на щеке — единственное, что было настоящим. Нет, дорогая. Мне не холодно уже нет. Тик. Звук пробился сквозь ватную тишину в ушах. Откуда-то издалека. Так. Это были не часы. Это был стук. Глухой, неровный. Мой. Её лицо начало расплываться, терять чёткость. Последним, что я почувствовал, было тепло. Единственное настоящее тепло на ледяной щеке. И я позволил глазам закрыться, унося с собой картину идеального дня. Он вынырнул из сна, как утопающий. Лоб был мокрым от пота, во рту — тот самый привкус меди и соли. Рывком повернул голову на соседнюю подушку. Она была идеально гладкой, простыня — холодной, будто её никто и не касался. Знакомый, тошнотворный ком подступил к горлу. Опять. Всегда так. Синий свет зимнего рассвета пробивался сквозь окно, выхватывая из темноты комнаты пылинки, парящие в воздухе. За стеклом медленно падал снег — тот же самый, что и во сне. И в этой новой, утренней тишине, отчётливо и мерно звучало: Тик. Так. Тик. Так. Звук шёл от тумбочки. Часы. И тут — скрип половицы. Лёгкие, влажные шаги из ванной. Дверь приоткрылась, и в щель просочился тёплый свет… Он лежал неподвижно, когда она села на край кровати. Прикосновение тёплого, влажного полотенца к его виску было настолько реальным, что обожгло — не болью, а самой своей материальностью. Он открыл глаза. Над ним склонился силуэт, и в этом синем полумгле он не сразу понял, где граница. Снова? Нет. Там было холодно... а здесь... тепло? Его взгляд, затуманенный и медленный, скользнул по знакомым чертам, по руке, сжимающей полотенце. Мозг, ещё спутанный остатками кровавого видения, отказывался складывать картинку. «Ещё не проснулся?» — её голос был тише шёпота, тёплым и низким. Он не ответил. Не мог. Он просто смотрел. Словно новорождённый, впервые видящий мир. И этот мир был сконцентрирован в одном лице. Милый, — мелькнуло у неё мысль, наблюдающей со стороны, — совсем как растерянный ребёнок. Нежная. Заботливая. Настоящая. Чувства, медленно всплывавшие из хаоса. В его груди, там, где во сне зияла пустота, сейчас было тесно от чего-то иного. Не от лёгкости небытия. От чего-то тяжёлого, тёплого и живого, что мешало дышать и в то же время было единственной причиной, чтобы делать вдох. Она провела полотенцем по его лбу, смывая следы сна. Её движения были неторопливыми, точными. В них не было ни страха перед тем, что она видела в его глазах, ни восторга. Была только... уверенность. Уверенность в праве быть здесь. Ему не нужна боль, — наконец оформилась ясная мысль у того, кто наблюдал. Ему нужно это. Эти тихие шаги по комнате. Этот тёплый свет из приоткрытой двери. Это полотенце в её руках. Он наконец закрыл глаза, не в слабости, а в глубоком, долгом выдохе. Воздух, который он втянул в лёгкие, пах не снегом и железом, а простым утром. Его пальцы, сжатые в кулак, разжались на простыне. И тогда она накрыла его одеялом, укутав, как куколку. Тепло было приятным, мягким, щекочущим. «Спи, — сказала она, и её голос был не приказом, не убаюкивающей колыбельной, а простым утверждением факта. — Я здесь». А за окном, в синем свете, всё так же медленно падал снег.