Колесо Фортуны

Уверена: у каждого своё видение красоты, но мало кто поспорит — Лондон в сентябре — лучшее место на планете. Этот уголок Земли, видевший много счастья и бед, переживший множество войн и эпох, в ту пору был особенно красив. Старые, всем нам знакомые по фильмам улочки с уютными кофейнями и книжными магазинами госпожа Природа заботливо укутала золотистой листвой. Это был обычный осенний день, но именно такие, изначально непримечательные дни, богиня Фортуна избирает, чтобы сделать их судьбоносными и наделить силой изменить жизненный путь не одного человека. Но можно ли в век расцвета науки и материализма говорить о божественном вмешательстве в бесконечный поток событий, именуемый жизнью?Нам ежедневно телевидение и популярные спикеры вещают, что только мы решаем, чем будет наполнена чаша нашего пути, и только в наших руках — власть, способная влиять на ситуации вокруг. Но если это так и ничего незримого и предрешённого в этом мире нет, то как объяснить то бесчисленное количество случайных встреч, переворачивающих с ног на голову наши жизни? Если всё это лишь выдумки талантливого автора, то откуда берутся те случайности, в корне меняющие ход истории? Так или иначе, боюсь, здесь у меня нет права выступить в роли судьи и вынести вердикт об истине. Можно только отметить, что по неясным причинам именно этот день, девятнадцатого сентября, запустит цепочку необратимых событий, изменивших реальность множества людей. В этот сентябрьский день, раскрашенный в золотые тона, Лондон во всём своём великолепии старинных готических строений, навсегда вошедших в историю, станет местом скопления всей тьмы и грязи этого мира. Главы крупных преступных кланов съедутся на выставку картин совсем ещё юной и одарённой дочери директора корпорации «Wise» — Альфреда Вайса, заработавшего своё состояние на производстве и продаже шоколада — но не только его. Благодаря специфике бизнеса было необходимо взаимодействовать с поставщиками какао‑бобов из африканских стран и Южной Америки. Следовательно, Альфред мог беспрепятственно ввозить из этих стран ещё и чистейший кокаин с различными сортами травы в Англию, а затем распространять и продавать их по всей Европе. Разумеется, связи с правительством и высшим кругом британского общества лишь способствовали этой торговле. Так талантливый предприниматель станет одним из влиятельнейших людей в преступных кругах. Справедливость и мировой порядок мало заботили Альфреда. Он умел ставить цели и добиваться их, даже если ради получения желаемого надо было пойти по головам своих близких. Недавно он лишил одного шейха нескольких миллиардов, обманным путём выкрав ценные документы, содержание которых было строго засекречено. Несмотря на его мелочный и жестокий характер, предприниматель обладал исключительным умом и весьма благородной наружностью, которая располагала к себе людей. С точёными и острыми чертами лица, проницательными карими глазами — в которые, к слову, не каждый осмеливался посмотреть, так как взгляд расчётливого мужчины будто видел то, что недоступно взору остальных, то, что многие старались скрыть от глаз публики. Красоту его глаз и статусность подчёркивали чистейшего белого цвета волосы, которые Альфред любил укладывать назад с использованием геля, что придавало его образу особый шарм. Гости собрались на площадке для молодых художников под названием «Viktoria Miro», и Альфред предстал перед публикой в чёрном костюме из кашемира, пошитом в лучшем салоне Лондона, — простому смертному он явно был не по карману. На руке у него сияли новенькие «Patek Philippe — Grandmaster Chime», стоимость которых оценивается по меньшей мере в тридцать один миллион долларов. Будучи организатором данного мероприятия, Альфред Вайс воспользовался своим правом сказать приветственную речь: — Дамы и господа, — начал он с ликованием и игривостью в голосе, но не без нотки иронии, — рад приветствовать вас здесь, в месте, где всё пропитано красотой. Предприниматель мягким жестом руки, не теряя собственной деловитости, обратил внимание публики на обстановку вокруг. Я не солгу, если скажу, что в помещении действительно присутствовал дух Аполлона: широкие мраморные колонны с резьбой у основания в виде цветов, белёсые высокие потолки, стены, украшенные картинами, очевидно, высокого мастерства, а по бокам от входа возвышались, будто только сошедшие с небесной лазури, два Херувима. Великолепие и изящество, с которым подошли к организации выставки, не могли не впечатлить даже самых равнодушных к прекрасному людей. Захватив интерес слушателей, Альфред продолжил свой монолог: — Для меня честь стать центром объединения ценителей искусства с разных уголков мира. Уверен, что все здесь присутствующие способны по достоинству оценить представленные работы, и со своей стороны я приложу все усилия, чтобы сегодняшний вечер оставил в вашей памяти лишь приятные воспоминания. Я долго готовился и, признаюсь, волнение внутри меня присутствует. Но меня успокаивает осознание того, что здесь собрался круг близких мне людей, которым я доверяю. Моя благодарность всем вам за то, что вы нашли время прийти сегодня — это не всегда бывает легко для людей нашего статуса. Все понимали, что эта болтовня — лишь формальность, и никто не воспринимал её всерьёз. Но в зале было тихо, и никто не отрывал своего взгляда от говорящего — для соблюдения приличий. Впрочем, Альфред всё это осознавал, поэтому решил не тратить время и перешёл к лаконичному завершению своего приветствия: — Теперь хочу представить вам человека, без которого нас здесь сегодня не было бы, и это определённо была бы большая потеря для мира культуры, и для многих одиноких здесь парней —Альфред засмеялся , и по всему помещению с разных сторон послышались смешки—Прошу внимания: моя дочь и автор полотен сегодняшней выставки — Виола Вайс! Альфред пригласительным жестом подозвал дочь к себе, а зал залился аплодисментами. Из толпы показалась бледнокожая, невысокого роста, худощавая девушка, одетая в готическое платье в пол на бретельках с открытым декольте; тонкую талию подчёркивал корсет в цвет наряда. На ногах были высокие сапоги на шнуровке с широким каблуком, разумеется, тоже чёрного цвета. С первого взгляда становилось ясно: Виола обладала запоминающейся внешностью. От отца она переняла ярко выраженные скулы и особой красоты проницательные глаза цвета выдержанного коньяка, в которых, кажется, отражался целый созданный художницей и только понятный ей мир. От матери же Виоле перешли пухлые губы с чётко очерченным контуром и острый подбородок. Нос у неё был маленький, с заострённым концом, больше походившим на заточенный карандашик. Дочь бизнесмена любила выглядеть ярко, часто делала вызывающие макияжи и любила эксперименты со стилем, что выделяло и без того особенную внешность. Юная художница часто меняла причёски и цвет волос, но на выставке она появилась с каре, окрашенным в чёрный цвет. Будет справедливым отметить: причёска очень хорошо вписывалась в её образ, состоящий из тёмных цветов, которые контрастировали с её бледной, будто алебастр, кожей. На фоне остальных Виола действительно отличалась, за счёт чего легко обратила на себя взор присутствующих. Жаль, только всё это выглядело не как акт восхищения и преклонения перед молодостью и талантом, а больше походило на сборище хищников перед нападением на жертву. И «жертва» это осознавала. Выйдя перед публикой, Виола ограничилась лишь приветствием и словами благодарности, вежливо поклонилась напоследок и стремительно удалилась в сторону собственных картин, чтобы отстраниться от происходящего. Горькая ирония была во всём этом чёртовом празднестве.Главари преступного мира, шедшие на любое зверство ради денег, среди которых не было никого, чьё имя не запятналось кровью, стояли, обсуждали искусство в дорогих, чистых костюмах и платьях, делая вид порядочных, состоятельных персон. Разумеется, качество полотен таких личностей мало интересовало — куда больше их волновал вопрос выгоды, личной или материальной.Среди таких «ценителей» были известные политики, крупные бизнесмены. Были и откровенные преступники, не скрывавшие свою деятельность за высоким постом. Среди них — известный своей коллекцией дорогого алкоголя и любовью к молодым парням глава влиятельнейшей итальянской мафиозной семьи Андрео Сантре и ответственный за наркотрафик в Западной Европе француз Луи Карно, о котором почти ничего неизвестно, так как он был очень скрытным и в обществе почти никогда не показывался. Виола была прекрасно осведомлена о системе, по которой работает тёмная сторона этого мира, и она, как никто другой, понимала абсурдность происходящего. Художница старалась как можно дальше от этого уйти, но положение отца сводило все усилия на нет, вынуждая раз за разом становиться частью замыслов Альфреда и подобных спектаклей. Это сводило её с ума, внушая чувство вины за то, что она — один из винтиков системы. День за днём сознание художницы путалось, превращаясь в навязчивый, мерзкий шум в ушах. Мозг несчастной девушки поглощали мысли о том, что её существование — просто пустой звук, и она сама — пустая, безжизненная кукла. Тошнота и головная боль стали обычным фоном повседневности. Виола ненавидела себя, и эта ненависть со временем лишь набирала обороты, перерастая в нечто необратимо страшное. Спасение было только в её искусстве — оно было последней для неё надеждой, единственным маяком в окутанном ночью море. Хоть отец и посмел его осквернить, сделав творчество инструментом для приумножения своего капитала, девушка радовалась уже тому, что могла воссоздавать на холсте свой мир — так, как она его видит, без чьего‑либо вмешательства. Удалившись от суеты компании, она пристально всматривалась в своё творение, погрузившись в размышления, известные и ясные только ей самой. Девушка не заметила, как сама стала объектом пристального взгляда одного человека, который долгое время своими пронзительными серыми глазами наблюдал за ней, скрываясь в шуме толпы, не решаясь заговорить или ища момент. И всё же высокая, явно мужская фигура приблизилась к Виоле, подойдя к ней со спины. — Эти парни, по‑любому, когда‑то были лучшими друзьями, — тихо произнёс незнакомец, взглянув на холст. Виола обернулась, чтобы увидеть обратившегося к ней. Перед ней оказался совсем молодой и бледнокожий, как она сама, парень в очках. У незнакомца было немного детское лицо с ярко‑алого цвета пухлыми губами в форме домика. Кожа его выглядела очень нежной и приятной, как у младенца. Возраст ему придавали лишь высокие точёные скулы и большие серые глаза с разрезом, как у кошки, благодаря которому взгляд парня обладал особой, свойственной только ему хитроватостью. Художница никогда его раньше не видела, что казалось странным: отец старался познакомить её с как можно большим количеством влиятельных людей, которые могут быть полезны. С первого взгляда было ясно, что перед Виолой стоял именно такой человек. Это было понятно по часам лимитированной коллекции на руке и одежде из известного элитного дома мод. Несмотря на то что он был одет в обычные штаны коричневого цвета и чёрную водолазку, которая плотно облегала фигуру, стоили они как хорошая машина. Оценив собеседника, художница ответила: — Да, пожалуй, вы правы. Оба собеседника всматривались в картину, на которой был изображён пейзаж конца света: двое парней стояли друг напротив друга на фоне кровавого заката и руин города, который когда‑то был их домом. Они направили друг на друга револьверы; на лицах их была мрачная гримаса, но взгляд был уверенным, будто решение они приняли уже давно и даже судный день не изменит их планов. — Вы очень талантливы. Их эмоции… они как будто живые, — с ноткой восхищения в голосе ответил парень. — Рада, что моё детище смогло вас впечатлить, — Виола приветственно протянула руку. Незнакомец мгновенно ответил на этот жест, взяв её маленькие пальчики в свои. — Даниэль. Будем знакомы. Надеюсь, вы позволите ещё раз когда‑нибудь составить вам компанию, — представился юноша и пристально посмотрел на художницу своими серыми глазами, которые сияли ярче любых драгоценностей, красовавшихся на сегодняшних гостях. Он будто хотел запомнить каждую частичку её лица. Пронзительный взгляд парня словно вонзился Виоле в душу. Но именно в этот момент между ними прошло нечто незримое. Оно незаметно ни под одним микроскопом, но обладает огромной силой, крепко связавшей их так, что освободиться от этой невидимой нити не представлялось возможным. Новые знакомые сохраняли спокойный вид и выдержанный тон. Но было ясно: дыхание их сбилось, а ладони невольно сжимались в кулаки в попытках снять напряжение. Весь мир казался им теперь крошечным и неважным. Собравшись с мыслями, Виола протянула новому знакомому свою визитку. После Даниэль медленно, будто нехотя, отпустил руку девушки и поспешно удалился. А к Виоле подошёл её отец — но о чём они говорили, одному лишь Богу известно. Только по её нахмурившимся бровям и поджатым губам можно было понять: разговор этот несладок. Остаток вечера прошёл незаметно. Виола не замечала ничего вокруг, погружённая в свои размышления, и лишь изредка, будто робот, отвечала любопытным гостям заготовленными фразами. Она думала о новом знакомом, о разговоре с отцом — всё это надолго лишит юную красавицу сна и покоя. И никакого дела до этого сборища недалёких преступников ей не было.По приезде домой она ещё пару часов просидела в своей машине, плавно уложив голову на руль, не решаясь отпустить свои мысли и пойти в дом. Девушка подняла руку и взглянула на часы: стрелка неумолимо двигалась по кругу, сменяя минуты. Оглянувшись, она вздохнула и всё же вышла из машины, оставив её у входа. Медленными шагами она вернулась в дом, направившись в свою комнату. Зайдя, швырнула сумку на пол и направилась в ванну. Тёплая вода успокаивала тело, и девушка, расслабившись, уснула. Даниэль с момента встречи с Виолой ненароком возвращался к её картинам. Мысли о девушке не отпускали парня. Однажды увидев её работы, образы с холстов уже не покидали его. Художница при помощи кисти и красок словно изображала его чувства. И, заполучив возможность сблизиться с объектом своего восхищения, Даниэль решил её не терять. Он связался с ней спустя неделю и сам себя поймал на мысли, что, кажется, впервые в жизни переживает. Девушка не смогла отказать новому знакомому в просьбе. Она ещё на выставке увидела, что парень не равнодушен к искусству — это очень ценно, особенно в той среде, где оно лишь средство. Виола пообещала нарисовать портрет, и они условились встретиться в девять вечера у него дома. Прибывшую юную красавицу встретили трое огромных телохранителей в масках. Но даже ей не удавалось скрыть их серьёзные и хмурые, как бетонные джунгли, выражения лиц. Исполины, тяжело вышагивая, проводили девушку в кабинет Даниэля, каждый раз пригибаясь при переходе между комнатами, чтобы не стукнуться головой. Парень встретил её с лёгкой улыбкой на лице и уже знакомым ей лисьим взглядом. Он сидел в кресле, скрестив ноги; появление гостьи не заставило его покинуть своего места. — Не думал, что вы согласитесь приехать, — сказал парень и, чуть сгорбившись, подставил руку под щёку. — Давай на «ты». Мы слишком молоды, чтобы говорить такими условностями, — Виола медленно подходила к Даниэлю, оглядываясь по сторонам, будто бы не зная, куда себя деть. — Я только за, — с явным смущением на лице ответил парень и будто невзначай почесал кончик носа. Тем временем девушка осмотрелась. Её окружала комната с старинной деревянной мебелью и массивными книжными шкафами. В них Виола приметила несколько редких экземпляров книг. Видимо, хозяин обладал особой любовью к литературе. В середине комнаты, прямо перед гостьей, раскинулся огромный письменный стол, за которым и расположился Даниэль. Пол украшал ковёр из медвежьей шкуры. Справа от Виолы расположился длинный кожаный диван с небольшим стеклянным столиком, на котором стояла бутылка сорокалетнего скотча «Macallan» 1939 года выпуска. Всё пространство будто было пропитано холодом и строгой дороговизной. Создавалось впечатление, что даже в самую жаркую погоду здесь можно обморозить конечности. Молодые люди обменялись парой условных фраз и принялись обсуждать предстоящую работу над портретом. Было решено: Даниэль сам будет позировать для своего портрета. Он медленно встал, выпрямив спину, лёгкими шажками направился к дивану, уселся, принял удобную позу, уложив руку на спинку софы. Парень потянулся свободной рукой, налил себе в стакан виски и принялся поглощать горячительный напиток. Виола тем временем шуршала, суетилась, вытаскивая необходимые принадлежности из сумки для создания рабочего пространства. Она расставила ножки мольберта, удобно его расположив, достала холст, разместив его на тонкой, но устойчивой конструкции. Устроившись на низеньком деревянном стульчике, художница принялась творить. Кисть медленно плыла по холсту, вырисовывая линии, которые собирались в чёткий профиль. В комнате воцарилась тишина, будто кто‑то наложил заклятие безмолвия. Лишь изредка слышался шелест кисточки по полотну и тихое дыхание двух юных созданий, затаившихся в полумраке временной мастерской. За окном медленно гасли огни города, но весь мир будто сузился до этой комнатки, и никто и ничто не могло нарушить сложившееся спокойствие. Виола решила прервать молчание: — А где ты работаешь? Ты не похож на тех, кто был на той выставке, — слова прозвучали слишком громко в тишине комнаты. — Я адвокат, — тихо произнёс Даниэль. — Адвокат? И насколько хороший? Много дел выиграл для таких, как мой отец? — усмехнувшись, произнесла девушка, и взгляд её поднялся на лицо парня. Но после её слов Даниэль снял очки, опустил голову и, будто пытаясь снять маску напряжения, провёл ладонью по лицу. — Достаточно много, чтобы мне платили по сто тысяч фунтов за мои услуги, — спустя пару секунд ответил парень. Веки его теперь приопустились, а взор устремился куда‑то в одну точку. Привычный хитроватый взгляд принял оттенок обжигающей холодности. Теперь в его глазах читалось что‑то новое — печаль и уязвимость. В голове Даниэля вихрем пронеслись мысли. Он не просто такой же, как они, — он хуже их всех. Они — убийцы, мошенники и преступники, зависимые от денег. Он же — тот, кто позволяет им остаться безнаказанными. Даниэль и раньше это осознавал, но девушка напомнила ему о том, кто он на самом деле. От этих размышлений он будто состарился прямо на глазах. На девушку смотрел уже не юноша, любивший книги и искусство, а прошедший через многое уставший мужчина, которого поглощало чувство вины и отчуждённости. Виола знала этот взгляд: ей не внове эти чувства. Девушка без слов поняла, что намеревался сказать собеседник, но не решился. Она хотела ответить, дать знать, что понимает его чувства как никто другой, но слова будто сжались в горле — и она лишь смогла переменить тему. — Сколько тебе лет? Выглядишь молодо, — продолжая наносить краску на холст, спокойным голосом спросила девушка. — Мне двадцать семь, а тебе? — парень расслабился после пережитого напряжения , громко выдохнул выпуская последние тревожные мысли из своей холовы и хмыкнул, откидываясь на спинку дивана. — Двадцать два, — девушка ответила автоматически. На что новый знакомый лишь удивлённо повёл бровью, но ничего не сказал. Погрузившись в работу и выводя силуэт плавными движениями по полотну, девушка решила, что образ слишком скучный и чего‑то не хватает. И резким движением она встала и подошла к парню, который, кажется, уже полностью расслабился от выпитого алкоголя и спокойной обстановки. Художница протянула руку и аккуратно расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке, затем её пальцы коснулись прохладной, шелковистой ткани галстука, который она ловким движением сместила чуть ниже на шее, обнажая бледную кожу под ним. Даниэль чуть запрокинул голову, чтобы было удобно. Несмотря на внешнее спокойствие, он почувствовал, как по телу прошла волна приятного тепла. Серые глаза заблестели в полумраке комнаты. Парень посмотрел на художницу — и на лице мелькнул румянец. Он инстинктивно сжал ладонь на спинке дивана и потянулся к бутылке, которая с начала вечера заметно опустела. Возвращаясь к холсту, Виола заметила на столе фигурку задумчивой маленькой девочки. Она сидела на краю стола, поджав ножки к коленям, и глаза её смотрели куда‑то сквозь стены. Художницу очень заинтересовала с виду непримечательная безделушка. Она уселась на стульчик перед мольбертом. Взгляд ещё пару секунд удерживался на фигурке, затем девушка повернула голову и, взяв кисть, спросила: — Очень красивая вещица. Откуда она? — рука неустанно двигалась, поворачивая кисть в разные стороны. На холсте штрих за штрихом вырисовывался отчётливый силуэт. — Я купил её во время своей поездки в Венесуэлу, у одного пацанёнка, продававшего всякий ширпотрёп на рынке, — Даниэль уже совсем размяк на мягкой поверхности, с его лица не сползала мягкая улыбка. Он продолжал сидеть неподвижно, а ночь всё больше поглощала уставший город.