Под красным дождём, среди пепла цветов

Ночь опустилась внезапно. Не как мягкое одеяло, а как тяжёлый камень, придавивший грудь. Ветер гулял по разрушенной деревне, задевая пустые двери, и каждый скрип звучал так, будто кто-то снова и снова открывал старые раны. Се Лянь не спал. Он сидел на ступенях полуобвалившегося дома, обхватив колени руками, и смотрел в темноту. Костёр давно погас, оставив после себя лишь запах гари и холодные угли. Внутри было точно так же. Пусто. И холодно. Он знал это чувство слишком хорошо. Стоило тишине затянуться, как прошлое начинало говорить громче настоящего. Перед глазами снова вставали сцены, которые он молил небеса забыть: залитые кровью улицы Сяньлэ, сломанные копья, крики людей, которые ещё вчера называли его спасителем. — Ты нас обманул! — Бог, который ничего не может! — Лучше бы ты никогда не сходил с небес! Се Лянь сжал рукава так сильно, что побелели пальцы. — Простите… — прошептал он, не зная, кому именно. — Я правда старался. Он всегда старался. И каждый раз этого оказывалось недостаточно. За спиной раздался тихий шаг, но Се Лянь не обернулся. Он знал, кто это. — Ваше Высочество. Голос Хуа Чэна был спокойным, но в нём слышалась настороженность — та самая, что появлялась всякий раз, когда Се Лянь уходил слишком глубоко в себя. — Вам холодно? — Нет, — ответил Се Лянь быстро. — Я… просто думаю. Ложь была мягкой, почти привычной. Хуа Чэн остановился рядом, не садясь сразу. Он смотрел на Се Ляня сверху вниз, и в алом глазу отражался слабый свет луны. — Вы думаете слишком громко, — сказал он. Се Лянь усмехнулся, но улыбка вышла пустой. — Прости. Это слово сорвалось само. Хуа Чэн нахмурился. — За что? Се Лянь долго молчал. Слишком долго. — За всё, — наконец ответил он. — За то, что ты снова здесь. За то, что тебе приходится… быть рядом со мной. Тишина стала резкой, как лезвие. — Повторите, — голос Хуа Чэна стал ниже. Се Лянь поднял взгляд. В его глазах не было слёз — только усталость, выжженная до дна. — Ты — Верховный призрак. Тебя боятся. Тебя уважают. Он сделал паузу. — А я — падший бог, за которым тянется шлейф смерти. Всё, к чему я прикасаюсь, рано или поздно ломается. Он отвернулся, будто не имел права смотреть на Хуа Чэна, произнося это. — Люди умирают. Страны рушатся. Даже боги отворачиваются. Голос дрогнул. — Я не хочу, чтобы однажды ты… пожалел. Хуа Чэн медленно опустился перед ним на колени — так, чтобы быть на одном уровне. — Пожалел о чём? Се Лянь с трудом вдохнул. — О том, что выбрал меня. Эти слова были сказаны тихо. Но они прозвучали громче любого проклятия. Хуа Чэн долго смотрел на него. Очень долго. В его взгляде не было гнева — только что-то опасно спокойное. — Вы правда думаете, — начал он медленно, — что я с вами по ошибке? Се Лянь не ответил. — Вы думаете, — продолжил Хуа Чэн, — что я восемьсот лет наблюдал, ждал, защищал… потому что не знал, во что ввязываюсь? Он наклонился ближе. — Или потому что мне было скучно? Се Лянь стиснул зубы. — Я думаю… — он сглотнул, — что однажды ты устанешь. Хуа Чэн замер. — Устану от чего? — От того, что я никогда не стану лучше, — почти шёпотом. — От того, что я всё ещё боюсь. Всё ещё сомневаюсь. Всё ещё… не верю, что имею право на счастье. Он закрыл глаза. — Если ты уйдёшь сейчас, я пойму. Эти слова были ножом. Не угрозой. Разрешением. Хуа Чэн резко встал. На мгновение Се Ляню показалось, что он действительно уйдёт — и сердце болезненно сжалось, как тогда, восемьсот лет назад, когда он снова остался один. Но вместо этого Хуа Чэн шагнул вперёд и обхватил его лицо ладонями. Не грубо. Отчаянно. — Никогда, — сказал он тихо, но так, что слова впились в саму душу, — не решайте за меня. Он прижался лбом ко лбу Се Ляня. — Я видел вас сломанным. — Видел униженным. — Видел, как вы молили мир о пощаде — и мир смеялся. Его голос дрогнул — впервые по-настоящему. — И всё равно вы оставались собой. Се Лянь почувствовал, как что-то внутри трескается. — Я боюсь, — признался он наконец. — Боюсь, что если позволю себе быть счастливым… это снова отнимут. Хуа Чэн закрыл глаз. — Тогда пусть отнимают меня последним, — прошептал он. Он обнял Се Ляня крепко, не оставляя пространства для сомнений. Се Лянь не сдержался. Он уткнулся лицом в плечо Хуа Чэна — и впервые за долгие годы позволил себе тихо, беззвучно заплакать. Не как бог. Не как спаситель. А как человек, который слишком долго нёс боль один. И Хуа Чэн держал его. Не отпуская.