Искать среди грозы

Гермиона Грейнджер не боится пауков. Она бы запросто раздавила любой страх своей логикой, разложила бы его на восемь лап и латинское название. Она не боится вампиров, потому что у них слишком предсказуемые слабости. Не боится даже дементоров, она знает, что отчаяние имеет свой предел. И даже высота не пугает её, ведь падение – это просто физика и то, что неминуемо, что избежать так просто нельзя. Но темнота… А вот темнота — это когда не видно будущего, не слышно смеха, радости и счастливых выкриков. Фред Уизли всегда смеялся громче других. Он умел превращать горе в анекдот, а страх в самую отчаянную шутку, которую можно было просто положить в карман, как самую обыкновенную конфету. Гермиона почти ненавидела это в нём. И в тоже время любила. Всё это было неправильно и слишком сильно для друзей. Они сидели вдвоём в пустой гостиной Норы, когда за окнами тяжело сгущались сумерки, мерцали, будто зазывая за собой, в эти студёные галактики. А электричества снова не было, ибо очередной перебой после налёта всё же случился. Свечи горели неровно, а тени дрожали по стенам и углам, и выглядело это устрашающе и загадочно. — Ты считаешь в уме до восьми? – заметил Фред, не глядя на неё, просто вдаль, считая на небе созвездия. — Да, а потом начинаю дышать. Это помогает, Фред, — ответила она слишком быстро, на выдохе, пожевав нижнюю губу. Уизли повернулся всем корпусом к ней. В полумраке уютного помещения его точечные веснушки казались россыпью беглых звёздочек, так красиво поблёскивающих в ядрёном свете талой луны. — А если я скажу тебе, что всё будет хорошо, ты мне поверишь? – он, как всегда, улыбался во весь рот, и его вполне себе можно было перепутать с довольным нахохлившимся Чеширским котом. — Ты часто это говоришь, — Гермиона до боли сжала пальцы, когда костяшки побелели. Удар молнии прокатился по гостиной. — И я всегда поражалась этому умению. Фред неопределённо пожал плечами, а улыбка в этот раз вышла натянутой и кривой, что не ушло от взора Гермионы. — Ну ведь кто-то же должен. А кто, если не я, а? – в голубизне его глаз проскользнула озорная искорка. Темнота же подкрадывалась незаметно, как и всегда, сначала касалась углов, потом потолка, а потом мыслей людей, находящихся в тот момент здесь. Гермиона вдруг почувствовала, как сердце бешено стучит в груди, а в висках пульсирует напряжение. Не от страха смерти или чего-то ещё, а от другого, более тихого, внезапного, но такого ужасного осознания. Потерять всё. Потерять близких. Потерять его. Она даже не заметила, как свет погас уже насовсем. Только холодный вакуум внутри растворился и Грейнджер резко вдохнула полной грудью, после чего плотно зажмурилась. — Фред… – её голос предательски дрогнул, выдавая внутреннее беспокойство, которое она так тщательно пыталась укрыть от него. Но разве не бесполезно? Фред в этот момент оказался рядом сразу, глянул на неё как-то серьёзно, словно увидел призрака на месте ещё недавно живой и дышащей девушки. — Я здесь, а мы с тобой всё ещё живы. А живым ещё многое предстоит, ты знаешь? Его тёплая, настоящая, широкая ладонь заботливо накрыла её собственную, холодную и дрожащую. Гермиона распахнула глаза, когда брови полезли высоко на лоб, не завидев никаких препятствий. — Ты боишься? – спросил он, в голосе мелькнуло что-то странное. — Я боюсь, что однажды ты просто не ответишь мне, – тихо проговорила шатенка, а по её пастельной щеке скатилась скупая слезинка. — И что я буду делать дальше? Близнец замолчал, а это, между прочим, пугало сильнее любого признания. Он тяжело вздохнул и накрыл её вторую руку, как и первую. — Гермиона, – спустя некоторое время промолвил Фред, и в его голосе не было привычной лёгкости. — Если мне суждено исчезнуть, то… я хочу, чтобы ты знала, что ты – лучшее, что со мной случалось! Полные губы Грейнджер дрогнули и искривились, по ним текли слёзы, такие горькие и приторно-солёные одновременно, что оставалось неприятное послевкусие. Гермиона плотно прижалась лбом к его плечу, затем обвила руками шею и уткнулась носом в кадык, когда её шоколадного цвета глаза блистали. — Не смей быть героем, таких тут уже хватает, – зашептала она. — Если честно, я никогда не любила героев, потому что они всегда уходили первыми. Уизли осторожно, но настойчиво обнял её за талию, прижимая как можно ближе к себе. Дождь всё ещё лил, но Гермиона точно знала, что кто-то обязательно будет искать её среди него. Фейерверков больше не было, потому что все растворились под грозой и буйно летающими молниями. Для них же это был последний островок света – вот так просто сидеть рядом и смотреть в ночное окно, которое каждый раз сотрясалось. — А ты будь моей причиной вернуться! – Фред мимолётно поцеловал её в макушку. По-родному, будто именно так всё и должно быть. Она в ответ погладила его по спине, проводя маленькими ладошками по траектории вверх-вниз, чувствуя табун мурашек, внезапно настигнувший их обоих в этот роковой момент. Уизли задержался горячим поцелуем на её виске, и она дрогнула в его сильных руках. С ним ей точно будет безопасно в любой темноте. Она это знала, чувствовала и была уверена как никто другой. Они сидят так ещё некоторое время, и шуршащие снаружи деревья и полевые мыши уже не кажутся такими жуткими, зубастыми крокодилами. Фред вдруг почувствовал, что хватка Гермионы постепенно ослабевает, поэтому он уложил её в тёплую постель и лёг рядом, не позволяя себе отдалиться даже на сантиметр. — Фред, знаешь, – Гермиона же лежит уже с закрытыми глазами, дышит размеренно и глубоко, всё ещё крепко-накрепко вцепившись в его спину, как за что-то близкое в этом шатающемся и незыблемом мире. — Спасибо тебе, Фред, спасибо! Мне с тобой спокойно и хорошо. Темнота отступила не сразу. Старший близнец хмыкает ей в затылок и его щёки алеют. Из-за жары ли это, он не мог знать. Но знал, что всё это неизбежно. Гермиона, оказывается, боится не самой темноты. Она боится затеряться в ней и не найти выход, боится мира, в котором не будет Фреда и его шуток, иногда, конечно, раздражающих, но таких нужных. Но пока он рядом, она знает, что выдержит абсолютно всё.