Единственный свидетель

Прошло несколько дней. Неловкое, выверенное молчание в квартире Баки постепенно начало обретать форму рутины. Не той мертвой, автоматической рутины выживания, к которой привык Питер, а чего-то живого, дышащего. Он не спрашивал, как долго может оставаться. Баки не предлагал временных рамок. Это было похоже на хрупкое перемирие с самой вселенной: пока он здесь, в этих стенах, законы забвения, казалось, теряли силу. Его существование регистрировалось. Замечалось. Баки мог бросить через плечо: «Передай соль» или «Закрой форточку, сквозит». Простые, бытовые фразы, которые были якорем, возвращавшими Питера из пустоты в реальность. На четвертый день, ранним утром, Баки, застёгивая куртку, кивнул в сторону двери. — Кончился кофе. И хлеб. Пойдём со мной? Питер, который как раз сидел, зажав в руках пустую кружку, лишь кивнул. Через полчаса они вышли на улицу. Утро было серым, город окутывала лёгкая морось. Баки шёл быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь, но как-то безошибочно чувствуя, что Питер следует за ним в двух шагах. Они шли мимо сонных кофеен, открывающихся лавочек, людей, спешащих на работу. Питер шёл, глубоко засунув руки в карманы куртки и старался не смотреть по сторонам. Он боялся увидеть кого-то знакомого. Боялся пустоты в ответ на свой немой вопрос. Они зашли в гастроном на углу. Баки методично складывал в корзину необходимое: хлеб, пачку масла, яйца, банку растворимого кофе. — Что будем на ужин? — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Без разницы, — тихо ответил Питер. Баки что-то пробормотал себе под нос, но добавил в корзину макароны и банку томатного соуса. У кассы кассирша мельком скользнула взглядом по ним, но её лицо не выразило ничего, кроме привычной усталости. Мир не кричал о несправедливости. Это, думал Питер, должно было быть облегчением. Почему же было так больно? Они вышли на улицу, Баки сунул ему в руки пакет полегче. — В хозяйственный ещё надо, — объявил он и повёл дальше. На пути туда, в узком проулке между двумя кирпичными зданиями, Питер услышал слабый, жалобный звук, похожий на скрип ржавой пружины. Он инстинктивно замедлил шаг. В щели между асфальтом и ржавым листом железа сидел крошечный котёнок. Маленький, серо-полосатый, весь взъерошенный от влаги. Он дрожал, прижимаясь к холодному бетону, широко раскрыв слепяще-зелёные глаза. Питер замер. Что-то внутри, давно онемевшее, дрогнуло. Медленно, чтобы не спугнуть, он присел на корточки в паре шагов, не протягивая рук, просто наблюдая. Котёнок, почуяв движение, шарахнулся глубже в щель, зашипел, но не убежал. — Тише, — прошептал Питер, сам не зная кому — котёнку или себе. Котёнок, не сводя с него глаз, потянулся носом к его пальцам, обнюхал. И тогда Питер очень осторожно, одним пальцем, провёл по его мокрому лбу. Он почувствовал, как Баки остановился рядом, но не обернулся. Через мгновение тяжёлые ботинки зашагали дальше. — Идём, — раздался ровный голос. Питер встал, ещё раз глянув на дрожащий комочек, и поплёлся следом, чувствуя во рту горький привкус беспомощности. Ещё одна потерянная душа в этом огромном, равнодушном городе, который забывал всё и всех. Они зашли в хозяйственный магазин, купили мыло, тряпки, лампочку. Питер выполнял роль безмолвного носильщика. — Ладно, — Баки окинул покупки оценивающим взглядом. — Теперь последнее. Он повёл Питера не к выходу на улицу, а вглубь торгового центра. И остановился перед дверью зоомагазина. Питер удивлённо посмотрел на него, но Баки уже зашёл внутрь. Воздух пах древесным наполнителем и сухим кормом. Баки направился прямо к полкам с кошачьими принадлежностями. Он взял с полки небольшую керамическую миску с рисунком рыбки, потом вторую, такую же. Положил в корзину пакет с наполнителем. Потом выбрал небольшую, мягкую лежанку тёмно-синего цвета. И, наконец, долго и внимательно изучал ассортимент кормов, прежде чем взять пачку с надписью «Для котят». Питер мельком увидел ценник и почувствовал новый, острый укол — вину за то, что кто-то из-за его порыва готов тратить деньги, и странное потрясение от этой готовности. Только тогда, с полной корзиной в руке, он повернулся к Питеру, который стоял у входа, не в силах пошевелиться. — Что? — спросил Баки, его голос был ровным, но в глазах мелькнула та самая усталая, почти отеческая усмешка. Питер только открыл рот, но слов не было. В голове гудело. Он смотрел на миски, на лежанку, на корм. Потом поднял глаза на Баки. — Спасибо, — вымолвил Питер. Баки подошёл к кассе, заплатил наличными, а затем снова обернулся к Питеру: — Давно думал завести кота, — сказал он, словно не делал это ради парня, живущего у него на диване. — Пошли. Заждался, наверное. Они не говорили по дороге обратно. Питер шёл, сжимая ручку пакета с продуктами, и чувствовал, как внутри него что-то огромное и замёрзшее трещит по швам, угрожая обрушиться. Когда они свернули к тому проулку, котёнок всё ещё сидел там, притихший, почти недвижимый. Баки поставил пакет на землю, достал лежанку и положил её на сухое место у стены. Налил в новую миску воды из бутылки, насыпал немного корма в другую. Потом отошёл в сторону, прислонился к стене и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что его участие на этом закончилось. Питер медленно приблизился. Он снова присел, но теперь уже не на корточки, а на колени, не пытаясь трогать. — Выходи, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло от неиспользования. — Здесь безопасно. Прошла долгая минута. Потом другая. Серый комочек пошевелился. Медленно, неуверенно, котёнок выполз из укрытия, тычась носом в воздух. Запах еды пересилил страх. Он подкрался к миске и начал жадно есть, издавая тихое, булькающее урчание. Питер наблюдал, не дыша. Он видел, как крошечные бока вздымаются от жадных глотков, как дрожит худой хвостик. И вдруг котёнок, не отрываясь от еды, потёрся щекой о край миски. Простой, инстинктивный жест довольства. Баки подошёл, взял пустой пакет. — Ну что, берём этого безбилетника или нет? — спросил он. Питер кивнул. Баки осторожно накрыл котёнка, закончившего трапезу, мягкой тканью лежанки и аккуратно, одним движением, поднял свёрток. Раздался испуганный писк, короткая борьба, но тепло и запах еды сделали своё дело. Через мгновение из свёртка донёслось недовольное, но уже не паническое мурлыканье. — Держи, — Баки передал свёрток Питеру. — Только не урони. Весь путь домой Питер нёс свой свёрток так, будто это была самая хрупкая и ценная вещь на свете. Он чувствовал сквозь ткань лёгкую дрожь, слышал тихое мурлыканье. Ледяная пустота внутри отступала, смываемая странным, щемящим теплом. Дома Баки без лишних слов организовал уголок в тихой части гостиной и выпустил котёнка. Тот, обнюхав всё вокруг, сразу забрался в лежанку и свернулся калачиком, уставившись на новых гигантов огромными, всё ещё настороженными глазами. Весь день прошёл в непривычной, тихой суете. Питер мыл посуду, а краем глаза следил за серым комочком. Котёнок спал, просыпался, исследовал территорию, осторожно обходя ноги. Он шипел на Баки, когда тот проходил мимо, но к Питеру, казалось, испытывал осторожное любопытство. Вечером, после ужина, Баки устроился в кресле с книгой (Питер так и не понял, читал он её или просто делал вид), а Питер сел на пол у дивана, скрестив ноги. Котёнок, которого они ещё не назвали, набравшись смелости, подошёл, обнюхал его кроссовки, потом запрыгнул к нему на колени, топчась и выбирая удобное место. Наконец улёгся, уткнувшись мордочкой в его руку. Питер сидел неподвижно, боясь спугнуть. Он медленно, одним пальцем, стал водить по маленькой спине, чувствуя под пальцами тонкую косточку и громкое, нарастающее мурлыканье. Котёнок закрыл глаза от удовольствия. И тогда, без его ведома, без малейшего усилия, это случилось. Уголки его губ задрожали. Потом медленно, неуверенно, потянулись вверх. На его лице, от которого за несколько месяцев сбежали все выражения, кроме боли и усталости, появилась улыбка. Слабая, хрупкая, печальная. Но абсолютно настоящая. В ней не было прежнего беззаботного света, только бездонная, усталая нежность и тихое изумление от того, что он ещё способен чувствовать это. Он не видел, как Баки поднял взгляд от книги. Не видел, как тот на мгновение задержал дыхание, наблюдая за сгорбленной фигурой на полу, над которой колыхалось тёплое, мурлыкающее облачко. Не видел, как что-то в его собственном, обычно напряжённом выражении лица смягчилось, уступив место глубокой, безмолвной усталости, в которой, однако, теплилась искра чего-то похожего на удовлетворение. Баки ничего не сказал. Он просто перевернул страницу, позволив звуку мурлыканья и тихому шелесту бумаги стать единственным наполнением комнаты. На кухне закипел чайник. Но в гостиной было тихо, по-домашнему тепло, и впервые за бесконечно долгое время Питер Паркер чувствовал под ладонью не холод одиночества, а шершавый, тёплый язык, робко лизавший его палец. И этого, как оказалось, было достаточно. Чтобы вдохнуть полной грудью и понять, что следующий день, возможно, стоит встретить.