Жанна О'Дарк

      «Мое место, мое место под тобой?»       Я не помню, когда это родилось. Может, в тот вечер, когда я впервые увидела её на льду. Может, позже, когда поняла, что она никогда не посмотрит на меня с интересом. Может, в тот самый миг, когда её плечо вдавило бутылку в мою ключицу, и она прошептала мне в ухо что-то, что я запомнила навсегда, но сделала вид, что не расслышала.       Но давайте по порядку.       Группа Мосс. Все девочки в нашем клубе знали это имя. Мосс — бывшая чемпионка, тренер, которая брала только лучших. Её группа была закрытым клубом, элитой. Девочки из группы Мосс ходили с идеальными пучками, идеальными коньками, идеальными улыбками. И они были отменными красавицами. Высокие, гибкие, с длинными ногами и взглядом, который говорил: «мы здесь, потому что заслужили».       Эшли была там. Эшли была группой Мосс. Её старшая, её звезда, её любимица. А я была никем. Девочка с окраины, русская, с вечно сбитыми коленками и программой, которую никто не хотел ставить. Но я смотрела на них: на Мосс, на её группу, на Эшли. И я хотела быть там, не ради титулов, медалей, а ради того, чтобы меня заметили.       Я гналась за этим всю жизнь. За вниманием. За тем, чтобы кто-то посмотрел на меня и сказал: «ты особенная». Мама была слишком занята показами, отец исчез ещё до моего переезда, подруги менялись, как времена года. Оставался лёд. И на льду — Эшли.       Я повторяла её катки. Это звучит безумно, я знаю. Но я вставала в пять утра, приходила на арену, когда там никого не было, и просто… каталась по её следам. Смотрела, где она заходит на прыжок, где ускоряется, где делает паузу. Я училась её пластике, её линиям. Я думала, если я буду двигаться как она, она заметит. Она посмотрит и скажет: «Анна, у тебя хорошо получается».       Она не говорила. Она вообще не смотрела в мою сторону. А после Мосс объявила открытую тренировку. Показательные прогоны, где кто угодно мог выйти и показать свою программу и я вышла. Я каталась под её музыку. Ту самую, под которую Эшли выступала на прошлом чемпионате. Я выучила её программу до мельчайших деталей — каждый взмах руки, каждый наклон головы. Я каталась так, будто это была не я, а она. Тень, следующая за оригиналом. Когда музыка стихла, я подняла голову. Мосс сидела с каменным лицом. Девочки из группы переглядывались. А Эшли… Эшли медленно поднялась со скамейки, взяла с пола бутылку с водой и направилась ко мне.       — Мило, — сказала она, остановившись в шаге. — Очень мило. Ты что, репетируешь на мою роль?       Я молчала. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Она была старше на шесть лет. Выше. Сильнее. И она смотрела на меня сверху вниз, как на забавного зверька.       — Ты думаешь, если скопируешь меня, Мосс тебя возьмёт? — Она усмехнулась. — Не возьмёт. Ты не в форме. У тебя нет спины. Нет выносливости. Ты просто… копируешь нас... меня!       Она шагнула ближе, и я почувствовала холод бутылки у своего плеча — она вдавила её в кость, прямо в то место, где позже у меня появится очередная татуировка. Только тогда это была просто боль.       — Тебе никогда не быть мной, — прошептала она мне в ухо. Голосом почти ласковым, как у змеи. — Так что прекрати позориться.       Внутри всё оборвалось. Ожидание. Надежда. Глупая детская вера, что если стараться, тебя заметят. Она сломала это одним касанием, одним шёпотом. И я сделала единственное, что смогла. Я передразнила её. Скопировала интонацию, наклон головы, даже изгиб бровей.       — Ой, какая страшная, — сказала я её же голосом, её же усмешкой. — Ты боишься, что я стану лучше тебя? Боишься, что Мосс увидит во мне что-то, чего нет в тебе?       Она замерла. Глаза сузились. Бутылка вдавилась ещё сильнее, но я не отступила.       — Иди в жопу, Эшли, — сказала я по-русски, зная, что она не поймёт ни слова. — Ты не хозяйка льда. Ты просто девка, которая боится потерять своё место.       Она не поняла. Но почувствовала тон. Отступила на шаг, сжала бутылку так, что вода брызнула мне на плечо. Развернулась и ушла, не оглядываясь. А я стояла, чувствуя, как холодная вода течёт по предплечью, смешиваясь с потом. В груди пульсировала обида, смешанная с каким-то диким, почти болезненным торжеством. Я не победила, но я не сломалась.       Меня не взяли в группу Мосс. Я продолжала кататься одна, по утрам, когда лед был пустым. А Эшли… Эшли иногда смотрела на меня на соревнованиях. Мы никогда не были нежными. Наша история — это не романтический фильм с медленными танцами и поцелуями под дождём. Это был бой без правил. На льду — соперничество, в раздевалке — война, в душевой — перемирие, которое каждый раз заканчивалось капитуляцией. Моей.       Это началось не с кофе и не с улыбки. Это началось с того, что после одной из тренировок она зажала меня у бортика, схватила за локоть и прошипела:       — Ты что, специально подрезала меня на пируэте?       — Ты сама вылетела на мою дорожку, — ответила я, чувствуя, как её пальцы впиваются в кожу.       — Не умничай, русская.       Она толкнула меня. Я не упала, однако в её глазах я увидела то, чего не видела раньше: не е ненависть или презрение, к голод. Как у хищника, который устал играть в кошки-мышки и хочет просто сожрать добычу. Я не понимала тогда. Решила, что это просто спорт. Жестокость, адреналин, конкуренция. Но потом это повторилось. После следующей тренировки, она зашла в душевую, когда я стояла под водой, смывая пот с разгорячённого тела. Я услышала шаги, обернулась. Она уже была без одежды, только с мокрыми волосами, прилипшими к чуть выраженным скулам.       — Что ты делаешь? — спросила я, хотя всё уже поняла.       — Я хочу на что-то посмотреть, — сказала она, шагнув под соседнюю лейку. Вода зашипела, ударила ей в спину. — Ты катаешься как я. Двигаешься как я. Даже прическа у тебя такая же. Но вот что ты делаешь, когда никто не видит? Когда нет льда? Когда нет Мосс? Чего ты добиваешься?       Она повернула голову, посмотрела на меня. Взгляд скользнул по моему телу, задержался на груди, на животе, на бёдрах.       — Покажи, — прошептала она. — Какую ты играешь роль, когда никто не смотрит?       Я могла уйти. Могла развернуться, выключить воду, выйти и всё ж не ушла. Потому что внутри, глубоко, под слоями конкуренции и обиды, жило что-то ещё. Любопытство. Желание быть замеченной наконец не как соперница, а как… девушка? Едва ли наши отношения можно было назвать таковыми. А тому же она была старше, а я больше походила на мелкую соринку в её глазу, либо небольшое препятствие на пути к награде.       — А ты? — спросила я, делая шаг к ней. — Чем ты лучше? Возомнила себя единственной в своём роде.       Она усмехнулась. Молча взяла меня за затылок и притянула к себе, оттягивая мои волосы. Мы замерли так на минуту, я думала что она оттащит меня за волосы, и оказалась не права. Затяжное молчание и чрезмерная близость сделали своё дело. Поцелуй был грубым, почти болезненным — столкновение зубов, моё неумение целоваться и её грубое обращение с моей нижней губой, переплетение языков, воды, заливающей глаза. В этом поцелуе не было ни грамма нежности, то была ярость. Желание доказать, кто здесь главная.       С тех пор это стало ритуалом.       Днём мы ненавидели друг друга на льду. Я подрезала её, она толкала меня; я срывала её прыжки взглядом, она — мои. Судьи на соревнованиях, тренеры, зрители — все видели двух фигуристок, которые готовы сожрать друг друга ради первого места. И после каждой такой битвы — если ничья, если обе уставшие — мы встречались в душевой.       Это было не занятие любовью. Это было продолжение боя. Другими средствами.       Она вдавливала меня в кафельную стену, прижимала своим телом, чтобы я не могла дышать, и шептала на ухо оскорбления. Я царапала её плечи, впивалась зубами в ключицу, оставляла следы, чтобы она помнила. Уверенные руки блуждали по телу, а пальцы спускались всё ниже, срывали мои боди, входили внутрь, и каждое проникновение двух было томительным и никогда не сменялось медленным.       Улыбчивая фигуристка, одна из девочек Мосс превращалась в настоящую злодейку по отношению к своей мелкой подражательнице.       — Пошла ты, — выдыхала я, чувствуя, как волна накрывает, как вода стекает по лицам, по спинам, по сцепленным телам.       Но я не отталкивала её. Я отвечала. Тем же языком, теми же пальцами, той же яростью. Мы были равны. И это было самое честное, что у нас когда-либо было.       Руки легли мне на талию сзади, мокрые, скользкие от геля. Губы — на шею, чуть выше позвонка, туда, где пульс бьётся громче всего. Она не говорила ни слова. Зачем? Слова были лишними. Всё, что нам нужно, мы говорили телами. Я откинула голову назад, ударившись затылком о её плечо. Она усмехнулась, я почувствовала вибрацию у своего уха и прикусила кожу, оставляя след. Не больно. В самый раз.       — Повернись, — шепнула она.       Она опустила пальцы. Сначала на грудь — провела по соскам, заставив меня выгнуться навстречу. Потом ниже, по животу, по скользкой от воды коже. Я вцепилась в её плечи, чтобы не упасть. Мои ноги дрожали. Явно не от усталости. Пальцы скользнули ещё ниже, между бёдер, нашли то место, которое уже пульсировало в ожидании. Она знала, как прикоснуться. Именно так, чтобы я забыла дышать, а для меня это было… в новинку?       — Т-ш-ш, — прошептала она, когда первый стон сорвался с моих губ.       Я закусила губу. Поздно. Звук уже разлетелся под кафельными сводами, а вокруг, кажется, никого и не было. Только шум воды, только её пальцы, двигающиеся во мне, только мои ногти, впивающиеся в её плечи.       Но не долго же счастье длилось. Шаги, и дверь в душевую открылась, послышались голоса. Чьи-то, чужие. Девушки из младшей группы. Они смеялись, болтали о чём-то своём, включали воду в соседних кабинках.       Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Мы были в полупрозрачной кабинке — пластик, через который не видно деталей, но силуэты угадываются. Если кто-то подойдёт ближе…       Эшли не остановилась. Наоборот — её пальцы двинулись быстрее, глубже, заставив меня застонать уже громче. Я в панике прижала тыльную сторону ладони ко рту, зажимая звук. Она смотрела на меня снизу вверх? Нет, она была ещё выше — я прижималась спиной к стене, а она стояла вплотную.       Голоса приближались. Кто-то повернул кран в кабинке справа. Всего в метре от нас. Я закусила костяшки, чувствуя, как внутри нарастает волна, которую уже не остановить. И тогда Эш опустилась на колени, прямо передо мной на мокрый кафель. Вода била ей в спину, стекала по волосам, по лицу. Она смотрела на меня снизу вверх и в её взгляде было торжество. Она знала, что я на грани. Что любая секунда промедления — пытка.       — Смотри на меня, — беззвучно прошептала она.       И умелый язык заменил пальцы, от чего я сильнее вжалась в стену, зажимая рот обеими ладонями. Стон рвался наружу, душил меня, я сглатывала его, как горячую воду. Голоса за стенкой не стихали. Кто-то обсуждал прыжки, кто-то смеялся над шуткой. Никто не знал, что в двух метрах от них Эшли — королева льда, будущий ассистент тренера, звезда группы Мосс — стоит на коленях перед русской фигуристкой и работает языком так, что у той темнеет в глазах. Её язык двигался в том самом ритме: глубоко, настойчиво, не оставляя шанса. Я чувствовала язык внутри, снаружи, вокруг — везде. Она знала каждую точку, каждую складку, каждую дрожь моего тела. Потому что мы делали это уже сотни раз. И каждый раз — как первый. Острые, опасные, на грани разоблачения.       Я кончила беззвучно, вжавшись зубами в собственную ладонь, выгнувшись дугой, закатив глаза к потолку. Вода лилась мне на лицо, на грудь, смешивалась со слезами, которые я даже не заметила. Эшли оставалась на коленях, глядя на меня снизу вверх, облизывая губы. Довольная, как сытый кот.       Потом молча выключали воду, молча одевались, молча расходились по домам. Никогда не завтракали вместе, никогда не спали в одной постели. Только лёд и вода. Только борьба и капитуляция. Эшли была первой, кто увидел меня без доспехов и первой, кого я возненавидела за это. Не за то, что она делала, за то, что я это позволяла. Что я ждала этих моментов. Что по дороге в душ я уже предвкушала прикосновение её мокрых пальцев к своей шее.       Я думала, это любовь. Или страсть. Или зависимость. Сейчас я не знаю, как это назвать. Когда она уехала в Вегас, я облегчённо выдохнула. Свобода. Никто больше не будет вдавливать меня в кафель. Никто не будет шептать мне в ухо о том, какая я слабая. Никто не докажет, что я могу хотеть того, кого ненавижу.       Никто никогда не знал о наших стычках в душевой. Ни Мосс, ни наши соперницы, ни подруги. Это была наша жестокая, грязная, зависимая игра. Мы соревновались на льду и трахались в душевой. И не могли остановиться, пока она не уехала.       Иногда я думаю: если бы не её отъезд, я бы до сих пор стояла на коленях перед ней? Или она передо мной? Мы так и не выяснили, кто кого подчинил. Может, мы просто были равны в своей одержимости. Равны в ненависти, которая стала единственной формой близости, в которой мы преуспели.       Вот какая я больная получается… Не потому, что храню скриншоты, потому, что не могу отличить одно желание от другого. И боюсь, что когда наконец получу то, чего хочу — запутаюсь. И вместо Жанны увижу Эшли. И снова упаду в эту чёрную, мокрую, жёсткую бездну.       Я даже помню как стояла среди зрителей, но никогда в толпе. Всегда у самого борта, там, где лед встречается с трибуной, где можно опереться локтями о пластик и чувствовать холод, исходящий от арены. На мне была толстовка с затянутым капюшоном, черные очки, закрывающие пол-лица и маска. Я выглядела как фанатка-одиночка, каких много. Никто не знал, что я ждала не выхода, а возвращения.       Когда Эшли заканчивала программу, под «Take Me to Church» Hozier, под этот тягучий, почти языческий ритм, под вой органа и голос, который звучал как исповедь падшего ангела, она не уходила со льда как все. Она влетала за кулисы, но сначала обязательно ныряла к моему сектору.       Это было отработано до автоматизма: последний аккорд, она замирает в финальной позе: голова откинута, руки распахнуты, как крылья, грудь тяжело вздымается после каскада из трех прыжков, где первый, — аксель в два с половиной оборота (она так и не выучила тройной, но её аксель был подписан, как автограф, его узнавали с первых секунд), а следом, без паузы, на выдохе — двойной тулуп, и это уже не просто прыжки, а комбинация SEQ. Я запомнила её программу до мельчайших деталей, потому что видела её десятки раз: открытие — медленный шаг вперед, руки в стороны, она словно просыпалась под басы; потом дорожка шагов, сложная, с перебежками и троекратным поворотом на одном ребре, когда лезвие визжит, вырезая на льду дугу за дугой; затем — каскад: аксель (она всегда боялась его, я видела по лицу, но в воздухе расслаблялась, группировалась идеально), приземление на правую ногу, без паузы — толчок, и второй прыжок, двойной или иногда тройной сальхов, если она чувствовала себя уверенно. Самое сложное было в конце: лутц-флип — сочетание, которое редко кто делает, потому и у неё выходил он неидеальным. Лутц с заходом по длинной дуге назад-наружу, перед самым отрывом она отклеивала лезвие ото льда, как будто отталкивалась не ногой, а всей спиной, а затем — мгновенный переход на внутреннее ребро и флип, без смены ноги. Это требовало такой координации, что даже Мосс, её тренер, каждый раз задерживала дыхание, глядя на этот элемент. Если лутц-флип удавался — зрители взрывались, потому что это было страшно и красиво одновременно. Если нет — она падала, билась коленом, вставала, и докручивала в голове уже на баннерной дорожке, пока зрители хлопали не ей, а музыке. Но финал — всегда финал был одним и тем же. Она замирала у противоположного борта, поворачивалась к моему сектору (как будто знала, где я стою, даже если я меняла место), делала выдох, и начинала длинный, расслабленный заезд к выходу. А на последних метрах — ускорялась, влетала в проход для спортсменов, который был в двух метрах от меня, и выскакивала прямо на меня, не сбавляя скорости, так что я каждый раз инстинктивно отшатывалась, упираясь спиной в барьер.       Она успевала затормозить в сантиметре, и её рука — в чёрном кожаном перчатке, мокрой от пота — взъерошивала мой капюшон, утыкалась мне в макушку, сжимала, терла, как котёнка, которому некуда деваться. Её пальцы запутывались в моих волосах под тканью, она прижимала мою голову к своей груди на секунду, две и тут же отстранялась, поправляя мне капюшон, прикрывая лицо, натягивая его на лоб так, что я видела только крошечную щель между очками и тканью.       — Не поднимай голову, — шептала она, улыбаясь в микрофон, который всё ещё висел у неё на лацкане, — сейчас фотографы, везде вспышки, не попадай в кадр.       Она говорила это каждый раз. И каждый раз я чувствовала, как её дыхание горячее, сбитое обжигает мою щёку через ткань капюшона. Потом она отстранялась, бросала короткий взгляд через плечо — есть кто? И, если коридор был пуст, наклонялась и целовала меня в край губ, туда, где очки встречались с кожей. Тогда её рука спускалась с моей головы на затылок, сжимала пряди, и губы шептали в самое ухо:       — Молодец, китти, смотри не выдай себя этими выходками. Иначе нам обеим не поздоровится.       И она исчезала за поворотом, оставляя меня стоять у борта, с горящей кожей под капюшоном, с бешеным сердцем, с солёным привкусом её пота на губах (я потом специально не вытиралась, шла домой и чувствовала запах её тела на своей толстовке).       Она была старше на шесть лет. Мне было пятнадцать, когда мы начали. Шестнадцать — когда её пальцы впервые спустились ниже талии. Семнадцать — когда мы перестали имитировать случайность и ходили в душ после каждой тренировки. Она знала, что если кто-то узнает — её карьера рухнет. Ассистент тренера, звезда группы Мосс, чемпионка юниоров — и пятнадцатилетняя русская фигуристка, жалко подражающая ей. Поэтому она прятала моё лицо, когда я приходила именно на её чемпионаты поддержать. Каждый раз. Теребила капюшон, натягивала очки, вжимала меня в свои плечи так, чтобы камеры видели только её спину, её номер, её победу. И ни одного моего сантиметра. Ни одной улики. Я была её тайной, её грехом, её маленькой грязной тайной, которую она носила в кармане куртки вместе с запасными лезвиями.       Я не знала тогда, что это называется «манипуляция». Что человек, который тебя прячет — не гордится тобой. Я думала, что это забота. Что она рискует карьерой, но всё равно прилетает ко мне после каждого выступления, трогает мою голову, шепчет «люблю» в перерывах между душевыми. Я была наивной идиоткой, которая верила, что если я буду тихой и незаметной — она останется со мной навсегда.       Она не осталась. Уехала в Вегас. Нашла взрослую жизнь, где не нужно прятать партнёра от камер. Иногда я думаю: а звонила ли она мне после? Нет. Ни одного сообщения. Словно я была не человеком, а эпизодом, который пора закрыть. Но моё тело помнит. Помнит шершавость её ледяных пальцев под толстовкой. Помнит, как гремела музыка «Take Me to Church», когда мы целовались за кулисами, заглушая стоны шумом трибун. Помнит, как её комбинация отдавалась в моих бёдрах каждый раз, когда она прижимала меня к стене душевой.

***

      Я поднялась на третий этаж, когда коридоры уже опустели. Последние пары закончились, уборщица гремела ведром в конце крыла. Дверь в кабинет Жанны была приоткрыта — щель в палец, и из неё тянуло кофе. Тем, самым горьким, с оттенком кардамона, который я запомнила ещё с первой её лекции. Постучала и в ответ тишина. Толкнула дверь, кабинет был пуст. Только на столе дымилась чашка, рядом — раскрытая тетрадь с моими каракулями (она проверяла? когда успела?).       Я сделала шаг внутрь, потом второй. Стояла у стула для посетителей, не решаясь сесть. Разглядывала корешки книг на полках — всё по истории Франции, пара романов на французском, какие-то папки с грифом «кафедра». На подоконнике — фиалка в горшке, единственное живое пятно.       — Анна? — голос сзади. Я вздрогнула, обернулась. Жанна стояла на пороге с маленькой туркой в руках. На ней был тот же пиджак, но без блузы — под ним оказалась тонкая чёрная водолазка, облегающая горло. Волосы распущены и чуть влажные, будто она только что умылась. — Вы пришли. Быстро. Я думала, вы ещё в коридоре мнетесь.       — Я… не хотела опаздывать, — выдавила я.       Она усмехнулась краем губ, прошла к столу, поставила турку на подставку, жестом указала мне на стул.       — Садитесь. Кофе хотите? У меня только чёрный, без сахара. Французская закваска.       — Да, — кивнула я, садясь. — Спасибо.       Она разлила кофе по двум чашкам, одну протянула мне. Я взяла, обожгла пальцы, не обратила внимания. Смотрела, как она устраивается напротив, откидывается на спинку кресла, поджимает ногу под себя (непрофессионально, но так по-домашнему, что у меня защемило в груди).       — Вы хотели поговорить о моей успеваемости, — начала я, делая глоток.       — Да. — Она взяла свою чашку в обе ладони, как грелку. — Но, видимо, не только. Судя по вашему виду, сегодняшняя пара была не единственной проблемой.       Я молчала.       — Анна. Я не кусаюсь. — Она чуть склонила голову набок. — По крайней мере, не на первой встрече.       Это была шутка. Простая, без задней мысли. Но внутри меня что-то оборвалось, провалилось куда-то в низ живота. Я поставила чашку, чтобы не расплескать.       — Я хотела спросить… — я запнулась, потом решилась. Перешла на французский. Не идеальный, с ошибками в роде, с ударением, которое всё ещё плывёт. — Je voudrais savoir… comment améliorer mon français. Pas seulement pour les examens. Pour… vivre un jour en France.       Она замерла. Чашка застыла у губ. Секунда — и она медленно опустила её на блюдце, не отводя от меня взгляда.       — Tu veux vivre en France? — переспросила она тихо, почти интимно. Переход на «ты» был неожиданным, может, она проверяла мою реакцию, может, просто расслабилась.       — Oui, — ответила я, чувствуя, как язык набирает скорость, как слова выскакивают одна за другой, кривые, неправильные, но мои. — Je sais que c'est une folie. Mon français est mauvais. Mais quand je t'entends parler… quand tu racontes l'histoire, je vois les rues, les fleuves, les visages. Je veux les voir pour de vrai.       Она слушала, оперев подбородок на переплетённые пальцы. В её глазах промелькнуло что-то: удивление? тепло? И она ответила тоже по-французски, медленно, чтобы я успевала:       — Tu as un accent. Russe. Très prononcé. Mais ta passion… elle est sincère. C'est rare.       — Merci, — выдохнула я, переходя обратно на английский, потому что французский кончился, перегорел от волнения. — Я учу его по ночам. Слушаю подкасты, читаю новости, повторяю за дикторами. Моя подруга Кэтрин считает меня сумасшедшей. Говорит: «Ты даже не была во Франции, а уже хочешь туда переехать». Но я… я не могу иначе. Мне кажется, я родилась не в том месте. Не в том времени, не в той стране.       Я замолчала, испугавшись, что сказала слишком много. Жанна смотрела на меня поверх своей чашки, и её выражение обычно непроницаемое вдруг смягчилось.       — Расскажите, — сказала она по-английски, но мягко, без обычной профессорской стали. — Какое у вас видение мира? Почему Франция?       Я выдохнула. Слова потекли, как вода — пусть, я всё равно уже ничего не теряю.       — Потому что там всё по-другому. Не как здесь — прямые улицы, одинаковые дома, жизнь по расписанию. Во Франции… я представляю её как альбом старых фотографий. Узкие переулки, где можно потеряться. Кафе, где сидят часами с одной чашкой кофе. Запах хлеба по утрам. И люди, они говорят не так, как здесь, не «как дела?» и не слушают ответ. Они спорят о книгах, о политике, о любви. Они живут, а не функционируют. — Я перевела дыхание. — Может, я идеализирую. Но мне кажется, во Франции есть место таким, как я. Тем, кто не вписывается в рамки.       Она молчала долго. Я боялась поднять глаза. Потом услышала, как она отодвигает кресло, встаёт. Я подняла голову — она подошла к вешалке, сняла свою сумку, вернулась. Села уже ближе, на край стула напротив, и расстегнула ремешок.       — У меня есть… несколько вещей, — сказала она, выуживая из внутреннего кармана маленькие брелоки. — Знаете Pandora?       Я кивнула, глядя, как она раскладывает их на столе. Три фигурки — Эйфелева башня, лавандовое поле, маленькая улитка.       — Это подарки, — сказала она, касаясь пальцем башни. — Не от поклонников, нет. Сама себе. Когда я езжу домой, в Клермон-Ферран, я всегда беру один брелок. Как напоминание, что мир больше, чем моя кафедра.       — Домой? — переспросила я. — Вы… вы французская француженка? Я думала, вы родились здесь.       — Нет. — Она улыбнулась, чуть грустно. — Я приехала в Штаты двадцать лет назад, после защиты. Осталась из-за работы, но каждый год — отпуск во Франции. Мои места это не Париж, нет. Хотя башня красивая, сентиментальная. — Она подняла второй брелок, с лавандой. — Прованс. Поля, которые пахнут так, что кружится голова. Я езжу туда в июле, когда цветёт лаванда, и просто брожу. Ни телефона, ни работы. Иногда рисую.       Я смотрела на её пальцы, перебирающие брелоки, и не верила. Она раскрывалась передо мной — просто так, без причины. Показывала уязвимость, которую я никогда не видела.       — А улитка? — спросила я, кивая на третий.       — Это из Бургундии. — Она усмехнулась. — Глупость. Я люблю улиток. Не есть — наблюдать. Они медленные, но упрямые. Ползут по своим делам и не смотрят на часы.       Она собрала брелоки в горсть, но не убрала, а протянула мне — посмотреть. Я взяла башню. Металл был тёплым от её пальцев.       — Знаете, — сказала я, возвращая брелоки, — когда я буду во Франции, я куплю себе такую же башню. Повешу на ключи, чтобы каждый раз, открывая дверь, вспоминать, зачем я всё это делаю.       Она кивнула, не глядя на меня. Спрятала брелоки обратно в сумку.       — Вы знаете, Анна, — проговорила она, застёгивая ремешок, — во Францию не переезжают, потому что хотят сбежать. Там тоже есть проблемы, бытовуха, тоска. Но… — она подняла глаза, встретилась со мной взглядом, — если вы чувствуете, что это ваше место, вы найдёте туда дорогу.       — Даже с моим французским? — спросила я с нервной улыбкой.       — Особенно с ним, — она чуть прищурилась. — Потому что тот, кто учит язык с такой одержимостью, добьётся большего, чем те, кто говорит с рождения и ничего не хочет.       Я сидела, чувствуя, как пульсирует в запястье татуировка, как плавится внутри тоска по чему-то, чему я даже названия не знаю. Жанна была так близко — наши колени почти касались под столом, её запах (ветивер, кофе, чистая кожа) забивал всё остальное. И я мечтала не о Франции. В этот момент я мечтала, чтобы она снова перешла на «ты» по-французски. Чтобы сказала что-то ещё, что-то личное, что сломало бы эту дурацкую стену между преподавателем и студенткой. Однако она просто отодвинулась, взяла папку, положила передо мной.       — Вот список материалов по вашей теме. Прочитайте к четвергу. И подготовьте короткое эссе, я проверю.       — Да, — сказала я, беря папку. Наши пальцы не соприкоснулись. И от этого почему-то ломило.       Я встала. Она тоже поднялась, пошла открывать дверь.       — Анна, — окликнула она уже на пороге. — Вы сказали, что хотите жить во Франции. А преподавать? Или… чем вы видите себя там?       Я замерла, развернулась. Смотрела на неё в этом тусклом вечернем свете, на её распущенные волосы, на родинку у ключицы, которая выглядывала из ворота водолазки.       — Если не получится в сфере, которой я желаю… Возможно… Я хочу писать. Про любовь, которая… не вписывается в правила.       Она молчала секунду. Потом кивнула, коротко, и сказала:       — Тогда пишите. На французском. Это лучший способ выучить — страдать на языке, на котором хочешь страдать.       Она улыбнулась искренне, как будто я была не студенткой, а… кем-то своим. И отпустила. Я вышла в коридор, прижимая папку к груди. Прошла несколько шагов, остановилась, прислонившись к стене. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Внутри было пусто и полно одновременно.       Она показала мне свои брелоки. Она сказала «особенно с твоим французским».