Soon

Шесть лет в Хогвартсе научили Генриетту Поттер многому. Например тому, как читать ложное спокойствие в глазах Драко Малфоя. Оно было похоже на тонкий, идеально отполированный лёд на поверхности чёрного озера — красиво, мертво и опасно. Три года после битвы за Хогвартс ничего в этом не изменили. Она столкнулся с ним в купе поезда. Случайно, определяюще и внезапно. Малфой смотрел в окно, и, казалось, что даже пыль в солнечном луче боялась опуститься на его плечо. «И вновь маска», — подумала Рит, привалившись к косяку двери. Он носил её так же естественно, как когда-то мантию Слизерина. Малфой вдруг повернул голову и серые глаза встретились с зелёными. Секунда. Рит почувствовала, как замирает её сердце. Ни удивления, ни усмешки. — Поттер, — голос блондина был ровным, без интонации, будто заклинание, произнесённое в пустоту. — Малфой, — кивнула она, не в силах отвести взгляд. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она ненавидела это. Ненавидела, что спустя годы его молчаливое присутствие всё ещё могло разряжать воздух. Она вошла в его купе и села напротив, ожидая яда, сарказма, да чего угодно. Не тишины, за которой бы он смог скрыть свой ядовитый комментарий или тишины, которая бы нарушилась её язвительной улыбкой. Тишина, из-за которой произошло то, что изменило Рит в будущем, давила на стены вагона. Малфой внимательным взглядом обводил её фигуру. Его рука, белая, с длинными пальцами, резко скользнула во внутренний карман мантии. Не взглянув на Поттер, парень вытащил крошечный, сложенный вчетверо листок пергамента, положил на сиденье между ними и, не проронив ни слова, поднялся. Его фигура на мгновение заслонила свет в проходе, а затем растворилась. Рит развернула бумагу. Ни имени, ни приветствия. Только адрес в Лондоне, выведенный острым, узнаваемым почерком. И время. Сегодня. Через два часа. Сердце забилось с такой силой, что заглушило стук колёс. Это была ловушка. Должна была быть ловушкой. Но подо льдом его глаз она разглядела что-то ещё. Трещину. То, от чего стало трудно дышать. То, что заставило Поттер закрыть лицо руками, погружаясь в воспоминания прошлого. Она действительно придёт?

***

Дом по указанному адресу был не особняком, а узким, высоким таунхаусом в тихом переулке. Дверь открылась, едва Рит подняла руку, чтобы постучать. Драко стоял в полумраке прихожей, уже без мантии, в простой чёрной рубашке, закатанной по локти. Маска всё ещё была на месте, но глаза горели в темноте, как у хищника. — Я не был уверен, что ты придёшь, — сказал он, и в голосе впервые пробилась лёгкая хрипотца. — Я тоже, — честно ответила Поттер. Малфой отступил назад, впуская её. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, изолируя их от мира. Они стояли в полумраке гостиной, наполненной тишиной и запахом старой древесины, а Рит думала, что сейчас начнётся разговор. Тот самый, важный, о прошлом, о войне, о том, что было между ними происходило на шестом году обучения и оборвалось также внезапно, как и возникло. Драко не собирался говорить.

***

Шаг вперёд. Ещё один, затем ещё — плавный и неумолимый. Руки Драко поднялись вверх, коснулись её щёк, и прежде чем она осознала, что происходит, его губы нашли губы Рит. Это был не нежный поцелуй, а падение. В нём была вся ярость, вся тоска и всё немое отчаяние тех трёх лет разлуки. Поттер замерла, а затем её тело откликнулось само, предав её и растворившись в этом прикосновении блондина. Девушка вцепилась в рубашку на его спине, чувствуя, как под тканью играют мышцы, как бьётся его сердце — часто, бешено, срывая маску спокойствия навсегда. Малфой вёл её назад, не отрывая губ, его руки скользили по её бокам, расстёгивали пуговицы, срывали ткань с плеч. Каждое прикосновение было словом, которого он не мог произнести. Они споткнулись о край кровати в затемнённой спальне, и он увлёк её за собой. Его ладони, его губы, его тело — всё говорило на языке, который Рит отчаянно пыталась забыть. Он входил в неё глубоко и медленно, выжидающе, и в ту секунду, когда её глаза непроизвольно закрылись от нахлынувшего чувства, она услышала его шёпот. Горячий, срывающийся, прямо в губы: — Я скучал по тебе. Мерлин, я так скучал. Это было её поражение. Эти слова разом сломали все укрепления. Поттер издала тихий, сдавленный звук, позволив телу двигаться в унисон с ним, но упрямо глядя куда-то поверх его плеча, в темноту. Она не даст ему этого. Не даст увидеть, как её душа рвётся на части, как каждый толчок, каждый вздох, каждый стон выдают её с головой. Она любила его. Любила всё это время, и эта любовь была открытой раной, которая лишь кровоточила сильнее от его прикосновений. Он, казалось, понимал эту игру. Его движения стали ещё более настойчивыми, почти яростными, будто он пытался прорваться сквозь её последнюю защиту не телом, а самой силой этого соединения. Он целовал её шею, ключицы, шептал что-то бессвязное по-французски, и Рит чувствовала, как контроль ускользает. Волна нарастала где-то глубоко внизу, неумолимая, сметающая всё на своём пути. Она сдалась, закрыла глаза, позволив телу вздрогнуть в немом крике, в то время как мир распался на звёзды. Тишина, что наступила после, была оглушительной. Драко лежал на ней, тяжелый, реальный, а дыхание постепенно выравнивалось. Поттер боялась открыть глаза и увидеть в его взгляде торжество, насмешку или, что хуже всего, равнодушие. Но он не двигался. А затем его руки, ещё минуту назад такие требовательные, обвили её. Он прижал её к себе, перевернув на бок, так что её спина оказалась прижата к его груди. Его губы коснулись её влажного виска. В оглушающей тишине и простом, защищающем объятии, Рит всё поняла. Он знал. Он знал это всегда. Видел её чувства в каждом вздохе, в каждом сдержанном взгляде, в самой готовности прийти сюда. И это объятие, это молчаливое притягивание её к себе, было его ответом. Не словами, а признанием этой связи, мучительной и неистребимой привязанности, которая пережила войну, разлуку и притворство. Их притворство, что стоит забыть друг о друге. Поттер позволила глазам закрыться. Её рука нашла руку Драко на своей талии и сжала её. Маска была сброшена для них обоих. В темноте, под тяжестью его тела и теплом его дыхания в её волосах, Избранная впервые за три года почувствовала не боль, а странное, хрупкое затишье. Ей хотелось верить, что оно не будет означать приближающуюся бурю.