Цена Выбора

      Он уже говорил, что устал?       Да. Говорил. Наверняка. Но, если честно, это слово давно перестало передавать полный спектр его ощущений. Устаревший термин под стать устаревшей персоне, м-м?       Чувство усталости означает, что пора передохнуть. Сделать передышку. Возможно, прилечь и позволить себе минутку ничегонеделанья.       Для Люцифера подобного не предполагалось.       Король Ада не имеет права отключаться. Да и куда бежать от собственных мыслей?       Он просыпался с ощущением, будто на грудь возложили город. Не метафорически. Буквально.       Ответственность имела вес, и Люцифер нёс её веками, пока она накрепко не вросла в саму его суть, став частью скелета. Не отодрать. О, он пытался, но по итогу только сильнее покорёжил сам себя, вот умора!              Он отшучивался, когда становилось особенно тяжко, потому что так было проще. Потому что если перестать, кто-нибудь обязательно спросит: «Ты в порядке?». А он не знал, что на это отвечать. Них*я не в порядке, и что ты с этим сделаешь, а?       Он держался ради Чарли.       Для всех остальных же добровольно принимал маску беззаботного шута. Лишь бы отстали. Лишь бы перестали ожидать от него того, на что у древнего, влачившего своё вечное существование бесконечно уставшего существа не было ни желания, ни сил. Еб*ть, вы жадные, народ! Требовать последнее у нищего — это каким же мудолом надобно быть? Ах, да, о чём это он…       Только ради Чарли он улыбался чуть шире, чем хотелось. Слушал чуть внимательнее, чем позволяли силы. Говорил: «Я верю в тебя» так, будто сам ещё помнил, каково это. Иногда он даже почти сам себе верил. Ключевое слово «почти».       Будущее принадлежало дочери, её мечтам. Не ему. Какое у тебя вообще будущее, трухло доисторическое?       Он принял это. По крайней мере, пытался. Хотя отцовское сердце обливалось кровью не столько от всеобъемлемой любви и гордости, а страха, что его драгоценное дитя сломают, растопчут, как некогда его самого. И она, яркая и живая, станет тобой…       Он уступил ей.       И снова где-то внутри чуть-чуть умер.       Тот, кого некогда звали Светоносным, прокладывающим путь, тот, кто смотрел вперёд с кажущееся бесконечной надеждой, просто адски за*бался. Во, нашлось подходящее словцо!       И даже смирился с этим. Какой смысл искать понимания у тех, кому на тебя плевать?       Но затем, одно лишь пересечение взглядов заставило землю и небо поменяться местами.       Люцифер не был готов к этому. Он ни в коем разе не был готов к тому, что призрак прошлого решит вдруг материализоваться посреди его настоящего.       Он узнал её не сразу. Мозг отчаянно искал рациональное объяснение, отрицая реальность, потому что это было бы единственным, что могло удержать его на плаву.       Но сердце…       Сердце узнало мгновенно.       Ева.       Та, с которой всё началось. Та, чьё имя — знаменье его краха. Та самая женщина с тёплым взглядом и спокойствием, в котором не сквозило притворство, лишь особая чистота, что некогда тронула безгрешного сына Божьего глубже, чем он позволил себе признать.       И теперь она была здесь.       В Аду. Какого, во имя Отца, чёрта?!       Он почувствовал что-то опасное. Не радость. Не восторг. Надежду. Столь же прекрасную и неизбежную, как трещины на льду, вызывающие трепет и страх, потому что знаешь: тресни чуть глубже — неминуемо последует боль.       Ему должно было отвернуться.       Сделать вид, что не промелькнуло меж ними той искры узнавания.       Сохранить привычный уклад.       Он был Королём Ада.       Он был отцом.       Он был слишком уставшим для вскрытия старых ошибок. Или для свершения новых.       Но взгляд Евы манил, ведь он ничего не требовал. Не обвинял. Не призывал.       Она просто смотрела. Прямо, бесхитростно и невинно. Как и тогда. Но вместе с тем более весомо, так, как не смотрит невинное дитя, коим она была в первую и последнюю их встречу.       Понимающе.       И впервые за очень долгое время, вечность, Люцифер почувствовал, что кто-то смотрит на него не как на далёкую безразличную фигуру на троне. Не как на падшего, очернившего свои крылья грехом. Не как на ходящую проблему, не достойную уважения, или проблемного ни на что негодного родителя.       А как на живое существо, не лишённое своих изъянов, но чьё существование не менее ценно.       Бывший архангел выдохнул. Медленно. Осторожно. Будто боясь, что резкое движение спугнёт это ощущение.       Возможно, он по-прежнему сломлен.       Возможно, он никогда не соберётся обратно полностью.       Но раз даже в Аду возможно столкнуться с тем, кто помнит тебя до падения и всё ещё смотрит таким взглядом…       То, может быть, свет в нём ещё не угас.       А просто ждёт, когда его снова решатся разжечь.

***

      Ева узнала его с первой секунды.       Узнала того самого ангелочка, что стараясь не смотреть ей в глаза, — или на другие части тела, ха-ха, — неловко протянул ей яблоко. Того, кто некогда смотрел на мир и человечество так, будто они были драгоценностью, достойной любви. Того, кто держал в ладонях свет звёзд не как оружие, а как изящный инструмент, создающий творения, поражающие воображение.       Люцифер.       Он изменился. Конечно, изменился. Было бы странно, если бы нет. Свет, некогда живший в нём, не исчез, но стал гореть иначе. Как тлеющий огонь, который давно не подпитывали, а он всё равно хватается а жизнь, мерцая искрами.       Он выглядел таким уставшим.       Его улыбка — привычка, не более, в ней не было и крупицы настоящей радости. Его осанка была выверенной, плечи расслаблены, образ величественен, с лёгкой ленцой, являющийся привилегией сильнейших, тех, кому никто не рискнул бы бросить вызов, и прекрасно об этом знающих, — не к чему придраться. Но в этой показной собранности чувствовалось напряжение, а не сила.              Ева смотрела на падшего и видела цену, что некоторые вынуждены платить за свои мечты и деяния.       Она не винила его. Никогда. Хотела, конечно, порой, да не поучалось. Просто не могла.              А потом поняла, что и нет нужды. Ведь Дар Люцифера не был жестокостью, в нём не было коварного умысла.              То был осознанный выбор. Её.       Продиктованный желанием дать человечеству больше, чем отведённую роль. Его.       Она знала это тогда, когда ощутила гладкость плода в своей ладони. Но поняла истину куда позже, когда держала на руках своё дитя.       Люцифер и Лилит не были чудовищами, жаждущими разрушения и хаоса. Они были теми, кто осмелился бросить вызов Небесам, дабы изменить привычный уклад вещей, казавшийся им несправедливым.       Но мир, как оказалось, не прощал подобной смелости.       Они поплатились.       Падением. Изгнанием. Веками одиночества среди тех, кто либо ненавидел, либо боялся их.       Стоя сейчас перед ним, Ева видела это ясно, без иллюзий или домыслов, которые позволяла себе в редкие моменты праздного любопытства, размышляя о судьбе бунтарей. Она видела трещины, скрытые за фасадом. Видела усталость, въевшуюся словно болезнь, от которой ещё не придумали лекарства.       И потому в её взгляде не было ни обиды, ни гнева.              Лишь искренняя забота.       Та самая, что когда-то заставляла её, ещё неопытную, а потому боявшуюся за каждое неверное движение, вскакивать ночами и мчаться к плачущим детям. Та, что не было нужды заслуживать. Она всегда была в ней.              Ева осталась стоять на месте, не делая и шага к нему. Не пыталась сократить дистанцию. Она знала, как легко можно спугнуть того, кто и так на грани.       — Здравствуй, — сказала тихо.       Простое приветствие, но Ева видела, как он тут же напрягся. Как в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он, верно, ожидал, что в него полетят обвинения. Упрёки. Сожаления о потерянном Эдеме, о последующих муках, обо всём, что пошло не так. Из-за него.       Она ничего подобного не сделала.       — Я рада видеть тебя снова, — вместо всего добавила она искренне.       Рада, что он жив. Что всё ещё стоит. Что, несмотря ни на что, продолжает пытаться держаться.       Она хотела сказать больше. Поговорить, рассказать, узнать…       Но иногда заботиться о ком-то заключается как раз в том, чтобы не говорить лишнего.       Потому она просто смотрела, вспоминала, искала всё новые отличия, а находя — запоминала.              И в этом её взгляде было всё, чего Люцифер не получал веками.       Не оправдание. Не прощение. А принятие того, кем он стал, не перечёркивая того, кем он был.       Если в Аду и существовало что-то, похожее на благодать, то в этот момент она имела место меж этими двумя — падшим ангелом, чьё имя стало синонимом искушения и порока, и женщиной, чьё призвание было в даровании жизни, но запомнили её как богохульницу.       Тихая. Настоящая. И неожиданно возможная.