Где-то в «Совёнке»

Автобус выл на очередном подъеме. За грязным стеклом мелькали тоскливые поля, сливающиеся в одну размытую зелено-желтую полосу. Я поправил очки, которые от пота то и дело сползали на кончик носа, и снова проверил, плотно ли застегнута сумка. Мама перед отъездом перепроверила каждый шов. «Вениамин, — напутствовала она, — не ввязывайся в глупости. Пионерлагерь — место приличное». Глупости. Для глупостей еще надо найти того, с кем в них ввязаться.  — Ты чего такой хмурый? Будто тебя вместо лагеря на картошку отправили! — Голос, звонкий, как колокольчик, и полный какого-то безнадежного оптимизма, заставил меня вздрогнуть. На соседнем сиденье, пустовавшем добрую половину пути, теперь сидела девушка. У неё были прямые, уложенные волосы, ниспадающие на плечи. И одежда… не та, что продавали в обычных универмагах. Легкая белая блузка из тонкой ткани, яркие джинсы. И аромат ее духов был таким легким, непохожим на привычные «Красную Москву» или «Ландыш».  — Я… я просто задумался, — пробормотал я, чувствуя, как краснеют уши. — Приветики! Я Алиса, — она приятно улыбнулась. — Из Минска. А ты? — Вениамин. Можно просто — Веня. Из Ленинграда. — Ух ты! Ленинградец! — Алиса захлопала в ладоши, будто я был диковинным зверьком. — А правда, что у вас в городе даже коты цитируют Бродского?  Она продолжила болтать без умолку, рассказывая про минские парки и про то, как здорово кормить белок прямо с ладошки. А я лишь кивал, пытаясь отстраниться от ее потока мыслей.  Разок автобус подпрыгнул на кочке, и мы на мгновение соприкоснулись плечами. От этого я лишь больше засмущался.  За окном спустя некоторое время показались старенькие ржавые ворота и надпись «Совенок». Автобус выпустил струю пара и затих. Наступившая тишина казалась чудом после многочасового гула мотора.  — Приехали! — Алиса вскочила с сиденья, поправляя свою бледную блузку. Я поднялся, чувствуя, как затекли ноги. На выходе из автобуса меня обдало волной густого, горячего воздуха. Это был не городской зной, пахнущий асфальтом и бензином, а приятный хвойный аромат. Ступив на пыльную дорожку, я поближе рассмотрел надпись «Совенок», украшавшую ворота. По бокам от входа стояли две гипсовые фигуры пионеров. У одного не хватало пальца на салютующей руке, а краска на галстуке облупилась, но в этом было что-то успокаивающее. Старое, обветшалое, но такое живое. — Не стой в дверях, ленинградец, — Алиса легонько подтолкнула меня в спину. Она уже вовсю вертела головой, высматривая знакомых. Мы побрели по центральной аллее. Под ногами хрустел мелкий гравий. Сосны вдоль дорожки уходили далеко ввысь, создавая приятную тень.  Вскоре аллея вывела нас на площадь. В центре красовался памятник Генде. Вокруг него уже кучковались ребята. Парни в синих шортах, девчонки в белых гольфах — пестрая, шумная толпа, в которую мне меньше всего на свете хотелось вливаться. — Так, все в строй! — Голос, усиленный мегафоном, ударил по ушам. В центр площади легкой походкой взошла женщина. Это была вожатая. Она выглядела, прямо как образцовая вожатая с обложки «Советского экрана»: безупречно отглаженная форма, туго повязанный галстук и ослепительная улыбка, от которой становилось немного не по себе. — Здравствуйте, дорогие ребята! — прокричала она в мегафон, хотя её голос и так был слышен в самом дальнем углу лагеря. — Я — ваша вожатая, Ольга Дмитриевна. Добро пожаловать в «Совенок»! В край бесконечного лета, дружбы и открытий! Я стоял в заднем ряду, стараясь спрятаться за широкой спиной какого-то высокого парня. Очки снова поползли вниз. Пока Ольга Дмитриевна вещала о правилах распорядка, чистоте в домиках и предстоящих свершениях, я оглядывался по сторонам. Рядом со мной стояла Алиса, вытянувшись в струнку, и смотрела на вожатую, при этом ухитрялась незаметно подмигивать кому-то в соседнем ряду.  — А теперь — самое важное! — Ольга Дмитриевна отложила мегафон и взяла в руки список. — Распределение по отрядам и домикам. Слушайте внимательно, два раза повторять не буду! Вожатая называла имена, ребята переглядывались и перешептывались, и очередь наконец дошла до меня: — Ткацкий Вениамин! — выкрикнула Ольга Дмиьриевна. Я вздрогнул и поднял руку, чувствуя, как десятки глаз уставились на меня. — Домик номер десять! Вместе с ним — Евгений Ткаченко.  Я оглянулся, пытаясь понять, кто этот Евгений. Из толпы вышел парень. Невысокий, кудрявый, как и я, но такой расслабленный, с такой широкой и открытой улыбкой. Он весело помахал мне рукой, и я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он был слишком ярким. Слишком… уверенным. — Идите, располагайтесь, ребята! — скомандовала Ольга Дмитриевна. — Через полчаса — обед. Не опаздывать! Линейка рассыпалась на десятки маленьких ручейков. Все куда-то бежали, смеялись, кричали. Алиса на прощание коснулась моего плеча: — Ну, Веня, увидимся в столовой! Не потеряйся там. В это время Ольга Дмитриевна выдала моему соседу ключи, и он уже направлялся ко мне.  — Ну что, сосед! — крикнул он мне на подходе и протянул руку. — Женька. Но для всех — Фикус. Не спрашивай почему, долгая история… Успею еще рассказать.  Я пожал ему руку. Пальцы у него были крепкие, мозолистые.  — Вениамин, — представился я.  — Будем знакомы! Десятый домик находился в глубине жилой зоны, почти у самого края леса.  Я шёл по узкой дорожке, прижимая к боку тяжёлую сумку. Лямка резала плечо, а очки постоянно сползали на кончик носа от жары. Мой сосед шагал рядом. Широкий шаг, расправленные плечи — он выглядел здесь как хозяин. — Вот, кажется, и наш дворец, — Женька первым взлетел на невысокое крыльцо, позвенел ключами и толкнул дверь. Внутри нас встретил застоявшийся запах старого дерева, пыли и чего-то неуловимо «лагерного», родного. В щель меж занавесками пробивался луч солнца, в котором медленно кружились пылинки. — Не густо, но жить можно, — Женька бросил сумку и с размаху повалился на правую кровать. — Чур, эта моя! Я зашёл следом, осторожно поставил сумку на соседнюю кровать и огляделся. Две узкие кровати, два шкафа с облупившейся краской и тумбочки, на которых кто-то из прошлых смен нацарапал: «Здесь была Рита Тайнакова». — Ты всегда такой… аккуратный? — Женька приподнялся на локте, наблюдая за тем, как я начал распаковывать вещи. Я ничего не ответил. Мама учила: если в вещах порядок, то и в голове порядок. Но сейчас мне казалось, что мои ровные стопки белья выглядят нелепо рядом с брошенной на пол и до сих пор нетронутой сумкой Женьки. — Расслабься, Венька, — Фикус спрыгнул с кровати и подошёл к зеркалу над общим умывальником. Он зачесал свои кудрявые волосы. — Тут не школа. За мятую рубашку, конечно, поругают, но двойку никто не поставит. Я посмотрел на него через плечо. Мы действительно были похожи: те же кудри, почти тот же рост… Но Женька был другим. Его кудри не путались, а лежали аккуратными волнами. Его лицо было открытым, а мое — вечно спрятанным за стёклами очков. Я видел в нем того, кем мог бы быть сам, если бы не бесконечные книги, не мамины запреты на и не вечное чувство, что я «недостаточно хорош». — У тебя волосы… — начал я и замолчал. — А, это? — он снова пригладил волосы. — Да, мне подруга говорила, что я на какого-то актёра похож. Но, если честно, они только мешают, состричь бы, да все жалко. Женька встрепенулся, хлопнул меня по плечу, дружески, сильно, так, что я едва не пошатнулся. — Ладно, пошли в столовую, интеллигенция. Живот уже марш играет круче, чем наш горнист. Я поправил очки и пошёл за ним, глядя на его уверенную спину. Первый час в домике закончился, а я уже понимал: мой сосед — мой главный союзник и мой главный кошмар одновременно. Потому что рядом с его, как мне казалось, совершенством мое одиночество становилось еще более явным. Столовая «Совенка» встретила нас   гулом и запахом вареной капусты. Почти все столы уже были заняты. Все толпились, торопясь к раздаче — не протолкнуться!  — Ну что, Венька. Даешь штурмовать котлеты! — Фикус вновь бодро хлопнул меня по плечу.  Он шел впереди, уверенно лавируя между длинными рядами столов. Я же плелся следом, стараясь не задевать подносом других пионеров. Женька между делом кивал кому-то, умудряясь не расплескать ни капли супа. Глядя на его прямую спину и идеальные кудри, я чувствовал, как внутри меня шевелится что-то холодное и липкое. Зависть. Это было так просто — быть им. А быть мной — это вечно поправлять очки и думать, не слишком ли громко скрипят ботинки. — Саша! — крикнул Фикус, направляясь к столу у самого окна. Там уже сидела рыжеволосая девчонка. Яркая, красивая, с веснушками, рассыпанными по лицу.  — Познакомься, Веня, это Александра, — Женька поставил поднос и присел рядом с ней. — Очень приятно, — буркнул я, пристраиваясь на край скамьи. — О, еще один кудрявый! — Саша окинула меня быстрым, цепким взглядом. — Женька, ты его где нашел? — Как же, сосед мой!  Женька рассмеялся и приобнял Сашу за плечи. Этот жест был таким… естественным, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Они перешучивались, обсуждали какой-то футбольный матч и планы на вечер, а я сидел, уткнувшись в тарелку с супом. Я видел в Женьке все то, чего так не хватало мне. Я смотрел на него и видел себя, только лишенного сомнений и страхов. И вместе с Сашей они смотрелись столь гармонично, я бы даже сказал правильно. Мне было не просто неуютно — я был искренне смущен такой гармонией. — Веня! Давай к нам, чего ты там киснешь!  Голос Алисы прозвучал как спасательный круг. Она сидела за соседним столом, ее было ни с кем не спутать: яркая белая блузка выдавала ее на фоне остальных. Я неловко поднялся, пробормотал что-то невнятное Женьке и пересел. Фикус лишь понимающе подмигнул мне вслед, и этот его жест, причем вполне дружеский, понимающий, уколол меня сильнее, чем любая насмешка. За столом Алисы сидели еще две девушки. — Прошу! Наш ленинградец, — Алиса засияла. — Девочки, знакомьтесь, это Веня. Он очень умный, я это по очкам сразу поняла. — Умный, — усмехнулась рыжая девушка с коротким каре. Она лениво ковыряла вилкой котлету, окинув меня оценивающим, почти хищным взглядом. Я смотрел на нее и не мог выдавить ни слова. Рыжей, кажется, не понравилось мое молчание. — Тася, — произнесла она, закатив глаза. Я пришел в чувства.  — Вениамин, — пробормотал я.  — Вениамин… Имя у тебя какое-то, — Тася прищурилась. — Длинное! Веником будешь.  — Лучше Веней, — тихо возразил я.  — Посмотрим, — Тася фыркнула и отвернулась.  Я невольно бросил взгляд на третью девушку. Она сидела напротив меня. Темно-синяя водолазка под горло казалась вызовом духоте, стоявшей в столовой. Длинные прямые волосы обрамляли бледное, серьезное лицо. Она не улыбалась. Она вообще, казалось, была не здесь. — А это Аля, — аккуратно представила ее Алиса. — Она у нас из Москвы. Очень серьезная дама. — Алевтина, — поправила она Алису. Голос ее был низковат, с едва заметной хрипотцой. — А вы все давно знакомы? — поинтересовался я.  — В Москве мы учились в одной школе. А потом я переехала в Минск… — немного тоскливо ответила Алиса.  — Ой, ну началось! — Тася закатила глаза. — Москва, Ленинград, Минск...  Я посмотрел на Алевтину. Она не обратила внимания на выпад Таси, просто продолжала смотреть на меня. — И как тебе? — спросила Алевтина.  — Что именно? — не понял я.  — Лагерь.  — Пока не знаю… Шумно здесь.  — Шум — это, говорят, чтобы не думать.  Тут вмешалась Алиса: — Ой, Аля, не начинай свою философию! — Алиса шутливо толкнула ее локтем. — Веня, ты лучше скажи, в какой кружок думаешь записаться.  Я задумался.  — А есть ли здесь книжный клуб? — поинтересовался я.  Алису этот вопрос явно не устроил. Она на мгновение поджала губы, и по ее глазам я понял, что только что разочаровал добрейшую девочку. Тася будто бы почувствовала еще большее возмущение. — Ты серьезно? Хочешь провести смену в библиотеке? — рыжая посмотрела на меня, будто бы была оскорблена. — Вот увидите, — обратилась она к девочкам. — Он сбежит оттуда через три дня!  Тася встала, взяла поднос, и ушла из-за стола. Алевтина прищурилась и посмотрела на меня. Она молча поднялась, поправила воротник своей водолазки и, кивнув нам, направилась к выходу.  — Она всегда такая? — тихо спросил я у Алисы.  — Аля? Она… сложная. Но ты не подумай, она хорошая! Не забивай голову, — мы недолго помолчали, и Алиса добавила: — Пойдем? После обеда солнце достигло зенита, и находиться на улице стало совсем тяжело. Мы снова шли к площади, но теперь тени от сосен стали короткими и колючими, а потому больше не спасали от палящего солнца. Ольга Дмитриевна собрала нас на площади перед административным корпусом. На деревянных столах, выставленных в ряд, возвышались горы аккуратно сложенной одежды. — Так, товарищи пионеры! Прибытие закончилось, начинается настоящая лагерная жизнь. А настоящая жизнь требует соответствующего внешнего вида. Подходим по одному, называем размер.  Я стоял в очереди. Мысль о том, чтобы снять свою любимую клетчатую рубашку — мой кусочек дома — и надеть форму, вызывала у меня почти физический дискомфорт.  — Ткаченко! — крикнула Ольга Дмитриевна. Женька Фикус бодро шагнул вперед.  — Пятидесятый, Ольга Дмитриевна! И галстук поярче, если можно. — Галстуки у всех одинаковые, шутник, — она улыбнулась и выдала ему форму.  — Ткацкий! — подошла моя очередь. Ольга Дмитриевна окинула меня оценивающим взглядом, задержавшись на моих очках. — Сорок восьмой, думаю. Держи.  Я взял форму. Ткань была жесткой, накрахмаленной, она пахла хлоркой и почему-то хозяйственным мылом.  Переодевались мы в домике. Я медленно расстегивал пуговицы своей рубашки, чувствуя себя беззащитным. Белая форменная сорочка оказалась колючей, а синие шорты — непривычно короткими и свободными. Но хуже всего был галстук. Я крутил его в руках, не понимая, как превратить этот треугольный кусок шелка в символ пионерской гордости. Женька уже накинул белую рубашку, и она сидела на нем так, будто была сшита на заказ в лучшем ателье. Он ловко перекинул алый галстук через шею и завязал его идеальным узлом за три секунды.  — Ну как, Веня? — заметив мой конфуз, он подошел ближе. — Дай помогу, интеллигенция, — Женька ловко перехватил концы галстука. — Тут главное — узел не перетянуть, а то медсестра потом будет тебя из петли вынимать. Через минуту я стоял перед зеркалом. Из отражения на меня смотрел незнакомец. Белая рубашка подчеркивала бледность кожи, очки казались еще больше, а красный галстук словно горел на груди. Я больше не был Веней. Я был «пионером Ткацким».  Когда мы вышли на улицу, лагерь преобразился. Ряби в глазах от разноцветных маек больше не было — повсюду белели рубашки и алели галстуки. На тропинке вдоль домиков мы столкнулись с девочками. Алиса в форме выглядела ослепительно. Белый цвет удивительно шел ее светлым волосам, а галстук она завязала чуть небрежно, что придавало ей какой-то шарм. — Ой, Веня! — она подбежала ко мне, поправляя мой воротничок. — Тебе так идет форма! Сразу такой солидный. Настоящий пионервожатый в будущем! — Спасибо, Алиса, — я неловко отстранился, чувствуя, как узел галстука начинает давить на горло. Тася стояла рядом, осматривая свою юбку. — Длинновата, — резюмировала она. — Но сойдет.  Галстука, что интересно, на ней не было. Она показательно повязала его на плече, как бы крича: «Я не такая, как все».  Я обернулся. Алевтина стояла чуть поодаль, у края дорожки. Форма на ней сидела строго, почти официально. Она не пыталась ее украсить или подвернуть рукава. Она выглядела в ней так естественно, хотя было заметно, что ей неуютно.  Так же неуютно было и мне. Мы пошли дальше по аллее, и я чувствовал, как жесткая ткань рубашки неприятно трется о кожу. Воротничок сильно натирал шею.  Женька, кажется, не только не разделял моей неприязни к этой форме, но и даже было доволен ей. Он шел горделивой походкой, словно чувствуя себя, как дома.  — Какие планы, Венька? — поинтересовался Фикус.  — Хочу зайти в библиотеку.  — Эх, интеллигенция. А я все хотел тебе предложить мяч попинать, — Женька посмеялся.  В этот момент мы проходили мимо развилки, ведущей к столовой, и прямо нам наперерез выскочила Саша. — Опа! Патруль на выезде? — Саша уперла руки в бока, хитро разглядывая нас. В новой форме она выглядела немного смешно. Рукава её рубашки были подвернуты почти до плеч, обнажая худые руки, а галстук был завязан на манер пиратской косынки — узлом назад. Саша подошла вплотную, обойдя нас кругом, словно оценивая. Я замер, чувствуя, как под ее цепким взглядом у меня начинают гореть уши. — Ну-ну… Пионеры!— протянула она, остановившись перед Женькой и рассмеялась. — Ладно! Я вообще вас и искала. Жень, пошли со мной. Еще несколько часов с моей соседкой я не выдержу, честное слово.  Она схватила Женьку под руку и потащила куда-то в сторону. Фикус только успел обернуться и весело крикнуть мне: — Давай, Веня! Встретимся на ужине! Я стоял и смотрел им вслед. Они смотрелись вместе так хорошо, словно два солнца, которые греют друг друга.  А поправил очки и повернул в сторону тенистых аллей, где прятался библиотечный флигель. Библиотека находилась в самом тихом углу «Совенка». Старый деревянный домик, обвитый диким виноградом, казался островком из другого мира. Здесь даже цикады стрекотали как-то приглушенно.  Я толкнул тяжелую дверь. Скрип был долгим и протяжным, как вздох старого человека. Внутри пахло так, как может пахнуть только в старых библиотеках: пылью, засушенными цветами и клеем. Свет падал сквозь окна прямо на стеллажи.  В глубине зала, за невысокой перегородкой, я увидел знакомый силуэт. Алевтина сидела за столом, склонив голову над какой-то книгой. Я подошел ближе, стараясь не скрипеть половицами. — Здесь… есть кто-нибудь? — глупо спросил я. Она не вздрогнула. Она медленно перелистнула страницу, и только потом подняла на меня глаза. Тени от ресниц ложились на ее бледные щеки. — Книги есть. Стеллажи есть. Пыль есть, — спокойно перечислила она. — А людей нет. Ну, только я. Людей здесь обычно не бывает в первый день. Все сейчас гуляют и веселятся. Я присел на край соседнего стула. Стул жалобно скрипнул.  — Я не все.  — Я заметила… Слушай, — она отложила книгу и внимательно посмотрела на меня. — Я одного не пойму. Почему ты здесь? — Я же говорил, хочу в кружок… — Нет, ты не понял, — перебила она. — Бедная Алиса полчаса бегала по аллеям и искала тебя. Она красивая, она веселая, все всегда к ней тянутся. В этом лагере она — солнце. А ты лезешь в пыльный подвал к энциклопедиям. Тебе что, правда нравится пересчитывать корешки больше, чем гулять с девчонкой? Я замялся, потирая переносицу под очками. — Алиса… Она очень хорошая. Но с ней все как-то… слишком. Слишком громко, слишком быстро. А здесь мне понятно, что делать. Книги не задают вопросов и не ждут, что я буду их развлекать. Алевтина хмыкнула, и в ее глазах промелькнуло нечто, похожее на одобрение, спрятанное за привычной настороженностью. — Ладно. Но учти, книжный клуб — это то еще развлечение. Это далеко не сидение в креслице с книжкой. Как всегда: привезут ящик новой литературы, его надо разобрать, проштамповать и расставить по алфавиту. Это скучно и нудно. — Я справлюсь. В Ленинграде я помогал школьному библиотекарю, так что опыт есть. — Как знаешь, — она вновь открыла книгу, давая понять, что разговор окончен. Но я не уходил.  — Алевтина… — начал я. — Можно просто — Аля. — А мне показалось, тебе не нравится… — я удивился. Она на секунду замерла, глядя на стеллажи, словно раздумывая, действительно ли стоило это произносить. — Аля я только для друзей, — наконец тихо произнесла она. — Но раз уж ты добровольно подписался на этот бумажный завал, и нам вместе тут еще работать, называй просто Алей. Я почувствовал, как на душе стало странно легко, будто я получил какой-то тайный пропуск. — Хорошо, Аля.  — Иди уже. Скоро ужин, а Алиса, если увидит тебя здесь, решит, что я тебя в заложниках держу. Я развернулся и пошел к выходу. Скрип двери в этот раз показался мне почти музыкальным. На улице всё так же шумел «Совенок», ребята в белых рубашках бежали к столовой, а я теперь знал, что у меня есть свое место в этом лагере. Перед ужином гул в столовой стоял такой, что казалось, будто стены вибрируют от сотен голосов, звона алюминиевых ложек и грохота железных подносов. Солнце уже начало клониться к закату, и его длинные, густые лучи пробивались сквозь высокие окна, подсвечивая поднимающийся над кастрюлями пар. Мы с Женькой стояли в очереди на раздачу. Он, как всегда, ухитрялся поддерживать разговор сразу с тремя людьми, успевая при этом шутить с поварихами. — Ну разве это порция для будущего чемпиона? — смеялся он, подставляя тарелку. — Добавьте еще кусочек, и я завтра забью гол в вашу честь! — Иди уже, балагур, — смеялась повариха. — Веня, сюда! — Алиса махала мне рукой из центрального ряда.  Она уже сидела за столом вместе с Тасей и Алей. Я неловко пробрался к ним, чувствуя, как Женька следует за мной. Саша уже была там — она сидела вместе со всеми, что-то яростно доказывая Тасе. — Ну вот, весь отряд в сборе, — Алиса засияла, когда мы сели вместе. — Веня, ты какой-то потерянный. Что, библиотека затягивает? — Там просто… много работы будет завтра, — пробормотал я, украдкой глядя на Алю. Аля сидела напротив. Она медленно перебирала в руках вилку, почти не поднимая глаз. — Завтра поход, — подала голос Тася, игриво накручивая рыжий локон на палец. — Слышала тут, что Ольга Дмитриевна кому-то рассказывала, что мы идем к озеру в лесу. — Дело хорошее! — Женька с аппетитом принялся за ужин.  — Аля, а ты чего молчишь? — Алиса повернулась к ней. — Ты пойдешь в поход? Аля подняла взгляд. В свете закатного солнца ее голубые глаза казались почти прозрачными. — Пойду. Куда я денусь. Ведь это «обязательное мероприятие по сплочению коллектива». Видимо, без коллективного потения под солнцем сплотиться никак нельзя. — Ну ты и язва, — усмехнулась Саша. — Поход — это же романтика! Костер, песни под гитару… — Гитара! — Алиса с энтузиазмом закивала. — Я ведь играю! Могу взять одну из музклуба! Веня, ты ведь поможешь мне ее донести? Она тяжелая. Я почувствовал, как все за столом уставились на меня. Алиса смотрела с надеждой, Женька — с ободрением, а Аля… Аля смотрела так, будто ей было все равно, но я заметил, как она чуть крепче сжала вилку. — Конечно, помогу, — выдавил я из себя. — Вот и отлично! — Алиса коснулась моей руки, и я едва не подпрыгнул от неожиданности. Ужин подходил к концу. Шум в столовой постепенно стихал, сменяясь лязгом грязной посуды, которую относили на мойку.  — Ладно, пионеры, — Женька поднялся, потягиваясь. — Пора на боковую. Вставать-то тут рано. — Я еще посижу немного, — сказал я. Алиса, Саша и Тася ушли вместе с Женькой, обсуждая завтрашний поход. За столом остались только я и Аля. Я хотел с ней поговорить, но не знал, о чем. — Долго сидеть будем? — Але, видимо, надоело долгое молчание. — Пошли, пока выгонять не начали.  Мы вышли из столовой, и солнце уже почти касалось верхушек сосен. Небо окрасилось в невероятные оттенки — от нежно-персикового до густого фиолетового. Гул голосов стал заметно глуше, сменившись вечерним стрекотом кузнечиков. Аля шла чуть впереди, ее шаги были почти бесшумными. Гравий лишь изредка похрустывал под ее туфлями. Я шел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Вечерняя прохлада была очень приятной после жуткой дневной жары. — Тебе в какую сторону? — спросил я, когда мы дошли до площади. — Двадцать седьмой, — она кивнула в сторону, противоположную нашему с Женькой домику. — Это туда. — Провожу? — я сам удивился своей смелости. Аля остановилась и посмотрела на меня. В сумерках ее лицо казалось высеченным из белого мрамора. — Боишься, что заблужусь? — в ее голосе скользнула привычная ирония, но в этот раз она была мягче. — Просто… — я замялся, поправляя очки.  Аля промолчала, но не пошла дальше, дожидаясь, пока я поравняюсь с ней. Мы свернули на узкую тропинку, уходящую вглубь лагеря. Здесь было темнее, и свет фонарей, которые только начали зажигаться вдоль аллей, сюда почти не добирался. Мы подошли к двадцать седьмому домику. На крыльце горела тусклая желтая лампочка, вокруг которой кружились ночные мотыльки. — Пришли, — Аля остановилась у первой ступеньки. — Аля… — я замялся, не зная, как закончить этот вечер. — Спасибо за библиотеку. За то, что… ну, разрешила называть себя так. Она посмотрела на дверь своего домика, потом снова на меня. Ее взгляд на мгновение подобрел. — Спокойной ночи, Веня. Не слишком сильно старайся угодить всем. Это утомляет. — Спокойной ночи, Аля. Она скрылась за дверью, и я еще несколько секунд стоял на дорожке, слушая, как щелкнул замок. Это было странное ощущение — будто я только что сдал самый важный экзамен в своей жизни, хотя мы просто прошли метров двести по лесу. Я повернул в сторону своего десятого домика. Где-то в стороне доносился звонкий смех девчонок. Лагерь жил своей шумной, яркой жизнью, но я шел в тишине, и в моей голове все еще звучало это тихое «Спокойной ночи, Веня».  В моем домике свет уже не горел. Женька, наверное, спал. Я аккуратно зашел внутрь и закрыл дверь. Темнота в домике была не абсолютной — сквозь щели в старых ставнях пробивался лунный свет, расчерчивая пол на ровные полосы. Я аккуратно сложил свои вещи на спинку стула. — Венька, ты? — Фикус не спал.  — Да, — тихо ответил я.  — Слушай, Веня, — Женька приподнялся на кровати. — Ты чего такой… застегнутый? Весь день как на контрольной. Я сел на край кровати, чувствуя, как противно скрипнули пружины.  — Привычка, наверное. — Да брось, — Женька усмехнулся. — Здесь нет твоих учителей и завучей. Только мы, сосны и вожатая, которая в общем-то пока не сильно нас пилит.  Я промолчал. Обсуждать Ольгу Дмитриевну мне не хотелось — она казалась мне частью какой-то монументальной системы, которую нельзя трогать. — Ладно, рассказывай лучше про девчонок, — Фикус повернулся на бок, подперев голову кулаком. — Алиса с тебя сегодня глаз не сводила. — Она добрая, — коротко ответил я. — «Добрая» — это когда бабушку через дорогу переводят, — Женька хмыкнул. — А Алиса… она яркая. Ты, кстати, одежду ее видел? Я таких вещей даже ГУМе не видел. Она точно из какой-то вот-такой (он поднял палец вверх и покрутил им) семьи. Я посмотрел на свои руки. Они казались слишком бледными в лунном свете. — А что ты думаешь про Алю… Алевтину? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, будто спрашиваю невзначай. Фикус на мгновение задумался, глядя в потолок. — Аля… — он помедлил. — Она странная. Саша вот моя говорит, что Аля — человек сложный. В ней будто что-то сломалось, а чинить никто не хочет. Или она сама не дает. Ты видел, как она на тебя сегодня в столовой смотрела? Будто биолог на редкую бабочку. Не так, как Алиса — та просто светится. — Она москвичка, — вставил я. — Ну и что? — Женька пожал плечами. — Я тоже москвич. Причем тут это? Москва — это просто город. Ты с ней аккуратнее, Веня. Такие девчонки, как она, вытягивают все силы. Тебе потом и библиотека твоя вот здесь будет. Почему, кстати, библиотека? — Я не люблю шум. В библиотеке… там спокойно.  Женька сел на кровати, внимательно глядя на меня. В его взгляде не было издевки, только искреннее любопытство. — И там она? — он явно говорил про Алю.  — Наверное. Мне кажется, нам есть о чем помолчать вместе. — Помолчать… — Фикус покачал головой. — Ну ты и романтик, Венька. Смотри, домолчаться можно до того, что Алиса обидится. Она по-любому не привыкла, что ее игнорируют. Видно, что она любит внимание.  Я лег на спину, чувствуя, как прохлада простыни немного успокаивает. — А ты, Женя? У вас с Сашей все серьезно? — С Сашей? — Женька тепло улыбнулся, и я в очередной раз позавидовал его простоте. — Она прекрасна. С ней не скучно. Она и подбодрит, и подзатыльник даст, если надо. Мы с ней, как бы это сказать, на одной волне… Он замолчал, и тишина снова наполнила домик. Я слышал только ровное дыхание Женьки и понимал, что мы с ним совсем разные. — Ладно, спи, интеллигенция, — уже сонно пробормотал Женька. — Доброй ночи.  — Спокойной ночи, — тихо ответил я.  Я закрыл глаза. В темноте перед глазами всплыл образ Али — ее мраморное лицо, голубые глаза и этот взгляд… такой серьезный, почти трагичный. Но где-то на фоне, как назойливая, но приятная песня, звенел голос Алисы.