Добро пожаловать домой, или как исправить ошибку прошлого.

***

Сеул. Восемь лет назад. Вечеринка в пентхаусе нагнетала безумие с каждым часом. Звуковая система била в рёбра, превращая толпу в единый пульсирующий организм. Воздух был густым от дыма, дорогого парфюма и пьяного выдоха успеха. Здесь собрались дети элиты — наследники корпораций, будущие министры, иконы стиля. Они чувствовали себя богами на Олимпе, ещё не подозревая, как легко можно сорваться в пропасть. В центре этого хаотичного рая, у самого края панорамного окна, стоял он. Чон Чонгук. Альфа. Восемнадцать лет, но уже не мальчик. Плечи, наливавшиеся силой, дерзкий взгляд и опасная уверенность хищника. Он только что получил ключи от первого «своего» клуба — подарок отца за успешно пройденные вступительные. В кармане — маленькая, нелегальная таблетка, сулящая «побег». В стакане — тридцатилетний виски, жгучий и обманчиво гладкий. Его взгляд, мутнеющий от смеси химии и алкоголя, скользил по танцполу. Там, в самом эпицентре движения, растворяясь в музыке, был он. Пак Чимин. Восемнадцатилетний омега, сияющий той особой, хрупкой красотой, что балансирует на грани искусства и соблазна. Его тело в простой белой рубашке и узких джинсах двигалось с такой естественной, беспечной грацией, что казалось, он танцует не под музыку, а под какую-то свою, внутреннюю мелодию. Его смех, звонкий и чистый, пробивался сквозь грохот басов. Чонгук знал, он пах летом — пионом, сладкой ванилью, мёдом, спелыми персиками… Что-то глухое и тёмное кольнуло Чонгука в груди. Не просто желание. Нечто более сложное и уродливое. Зависть к этой лёгкости? Злость на собственную запутанность? Голод альфы, разбуженный запретным, сладким ароматом? Всё смешалось в отравленном коктейле его разума. Он помнил Чимина. Из другой жизни. Со школьных коридоров, где тот был тихим, талантливым мальчиком, который хорошо рисовал и стеснялся смотреть в глаза. Чонгук тогда, в своём подростковом высокомерии, иногда защищал его от задир, иногда поддразнивал — смутно чувствуя притяжение, которого не понимал и потому то боялся. А сейчас… сейчас он видел не мальчика. Он видел омегу в расцвете. И видел себя — сильного, пьяного, всемогущего в пределах этих стен. Таблетка и виски стёрли тонкую грань между «хочу» и «можно». Остался только голый, животный инстинкт. Когда песня сменилась на что-то более медленное, Чонгук направился в сторону Чимина. Его движения были немного заторможенными, но решительными. Он шёл целенаправленно сквозь толпу. Люди расступались, улавливая волну опасности, исходящую от него. Чимин смеялся чему-то, что сказал его друг. Он не заметил приближения, пока сильная, горячая рука не обвила его запястье. Он обернулся. Увидел знакомое лицо, искажённое непривычной, чуждой ухмылкой. Увидел глаза — мутные, непрозрачные, полные какого-то страшного, незнакомого огня. — Чонгук? — Его голос прозвучал неуверенно, а смех замер на губах. Чонгук не ответил. Он просто потянул. Силой, против которой утончённый омега не мог сопротивляться. Прочь с танцпола, в сторону длинного, тёмного коридора, ведущего к приватным комнатам. Протесты Чимина тонули в грохоте музыки. Испуганный взгляд, попытка вырваться — всё было бесполезно. Дверь в одну из комнат захлопнулась, отрезав их от мира. Внезапная тишина оглушила. — Чонгук, что ты… отпусти, мне не… Слова оборвались, когда спина ударилась о стену. Чонгук придавил его своим телом, его дыхание было тяжёлым, пахло виски и чем-то сладким. — Твоя попка всё равно познает хер альфы, — прохрипел он, голос низкий, чужой. — Так почему бы первому не мне быть? Это не был вопрос. Это был приговор. И начало кошмара, который навсегда разделит жизнь Пак Чимина на «до» и «после». Кошмара, чья тень ляжет на восемь лет молчания, побега за океан и тихого, упорного созидания новой жизни. Кошмара, который для Чон Чонгука станет его личным адом — адом вины, одержимости и неутолимой жажды всё исправить, любой ценой. Той ночью в пентхаусе, под безучастные взгляды неонового Сеула, не просто случилось насилие. Там была посеяна мина замедленного действия под названием «прошлое». И её часовой механизм, тикавший все эти годы, наконец-то готов был взорваться, сметая хрупкие миры, которые оба так старательно выстроили вдали друг от друга.

***