Damn it

Мерцающий свет утреннего Нью-Йорка, холодный и безразличный, давно уже вытеснил ночь из гостиничного номера. Он скользил по безличным стенам, стандартной картине над кроватью и выхватывал из полумрака беспорядок, немой свидетель ночных приготовлений: раскиданные по столу бумаги, два пустых стакана из-под воды и третий, с недопитым чаем. Он лежал на пшенично-желтых волосах молодого человека, в беспорядке рассыпавшихся по белоснежной наволочке, делая их почти платиновыми. В номере стояла неестественная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера. На тумбочке телефон лежал в полном безмолвии, исчерпавший все лимиты трезвона. Последний будильник умолк пятьдесят минут назад. Он вздрогнул всем телом, как от толчка. Ярко-голубые глаза, цвета ледниковой расщелины, распахнулись, секунду бессмысленно скользя по потолку, отражая блики от небоскрёбов за окном. Потом сознание врезалось в реальность с силой встречного потока. Зрачки сузились до точек. Ужас, тошнотворный и липкий, сковал всё тело. — Нет-нет-нет-нет-нет… — выдохнул он, срывая с себя одеяло. Воздух коснулся кожи, и стало видно замысловатые тёмные линии татуировок на смугловатой коже плеча и шеи – сложный, спиралевидный узор, будто врастающий в тело. Дрожащей рукой он схватил телефон. 9:52. Заседание в десять. Тридцать восьмой этаж этого же здания. Его прямой доклад. Сердце не забилось – оно сорвалось в бешеную, сбитую тарантеллу, отдаваясь глухими ударами в ушах. Внутри черепа пронеслись образы: ледяные, аналитические глаза отца, Великобритании. Он не повысит голос. Он просто отставит чашку, и тихий стук фарфора о блюдце прозвучит громче любого окрика. А потом начнёт говорить. Вежливо. Невыносимо вежливо. Искажённая ухмылка Австралии, его вечного мучителя, уже рисовалась в воображении. Америка, вероятно, громко заржал бы, привлекая всеобщее внимание. А Канада… он просто отведёт взгляд, и его молчаливая взволнованность будет лишь усиливать эффект. — Дыши, просто дыши, всё решаемо, — прошептал он, сползая с кровати. Босые ступни шлёпнулись о холодный паркет. Резко развернувшись, он угодил коленом в острый угол стеклянного журнального столика. Острая, белая вспышка боли пронзила ногу. — Чёрт! Всё в порядке… Ничего не в порядке! Далее был чистый, неконтролируемый хаос. Он рванул шкаф, вытаскивая первые попавшиеся тёмные брюки и голубую рубашку. Пальцы, одеревеневшие от паники, отказывались застёгивать пуговицы. Он провёл мокрыми ладонями по волосам, отчего они встали дыбом на макушке и беспомощно завились на висках. Родинка под губой и у глаза подрагивала. Носки! Один нашелся под кроватью, второй – в ванной. На бегу он сгрёб в кожаную папку кипу документов, смятых в бесформенный комок, на ходу пытаясь справиться с капризной застёжкой на манжете. Металл соскользнул, оставив браслет манжеты болтаться. Выскочив в коридор, он столкнулся с густым, стерильным воздухом, пахнущим чистящими средствами и чужими духами. Лифты. Их было шестнадцать. Он тыкал в кнопку вызова, наблюдая, как цифры над дверями меняются с невыносимой, сонной медлительностью. Наконец, один из лифтов, пустой и сияющий, принял его. Зеркальные стены отразили жалкую картину: взъерошенный, раскрасневшийся парень с безумными глазами и торчащей из брюк рубашкой. Вестибюль отеля был полон безмятежных людей с чемоданами. Он пронесся сквозь него, как снаряд, выскочил на улицу, и его оглушил Нью-Йорк. Рёв двигателей, рёв человеческих голосов, пронзительные сирены – всё слилось в единый гул. Жёлтое такси? Все были заняты. Он рванул вниз по переполненному тротуару. Он бежал, отчаянно лавируя между людьми: бизнесменами с кофе, туристами с картами, уличными торговцами. Его локти задевали сумки, плечи – чужие плечи. «Извините! Пропустите!» — его голос тонул в городском шуме. Ему казалось, что татуировки на его коже горят, привлекая всеобщее внимание, клеймя его позором. Мысли путались, наскакивая друг на друга: «Отец уже там. Он посмотрит на свои часы. Один раз. Это всё. Конец. Австралия не упустит момента. Америка будет показывать на меня пальцем…» Он мчался по каньонам из стекла и стали, где солнце едва пробивалось вниз. Его собственное отражение мелькало в витринах – искажённое, паническое. Ноги горели, в горле пересохло, в боку закололо. Он бежал, гонимый призраком вселенского провала, чувствуя, как каждый его неверный шаг лишь приближает неминуемый крах. Знакомое небоскрёбное здание, одно из многих и одновременно единственное, выросло перед ним. Он влетел в роскошный вестибюль из полированного мрамора, где царила тихая, дорогая прохлада. Охранник у турникета взглянул на него с немым вопросом. Лифт до нужного этажа двигался вверх с невозмутимой плавностью. Каждый этаж, отмеченный мягким дзынь, был маленькой вечностью. Наконец, нужный этаж. Длинный, безоконный, заглушённый коврами коридор вёл к массивным дверям из темного дерева. Он подбежал, услышав из-за них ровный, низкий голос – заседание уже шло. Собрав волю в кулак, он толкнул дверь. Звук заставил обернуться всех. В просторном, строгом зале за огромным столом под холодным светом люстр уже сидели фигуры. ООН, в безупречно сидящем тёмном костюме, медленно повернул к нему каменное, лишённое эмоций лицо. В его взгляде читалось лишь одно: нарушение протокола. Россия, сидевший чуть поодаль, был крупным мужчиной с короткой, тёмной щетиной. Он оторвался от своего массивного телефона, и его тяжёлый, изучающий взгляд скользнул по опоздавшему с ног до головы. Уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. Он едва заметно хмыкнул и вернулся к экрану. Германия сидел с идеально прямой спиной, в безукоризненном сером костюме. Он даже не повернул головы. Лишь его глаза, холодные и ясные, скользнули в сторону двери, зафиксировав на секунду неприглядную картину: смятую одежду, взъерошенные волосы, общий вид паники. Он ничего не сказал. Просто сделал едва заметную, но очень чёткую пометку в лежащем перед ним блокноте. Щелчок его авторучки прозвучал в тишине с леденящей точностью. Многие государства также сочли интересным пронаблюдать за Новой Зеландией. И это пробило в парне новую волну страха. Но самое страшное ждало его правее. Великобритания, его отец. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, в костюме такого тёмно-серого оттенка, что он почти сливался с тенью. В его руках была тонкая фарфоровая чашка. Он не двинулся. Только его глаза, бледные и пронзительные, поднялись и встретились с глазами сына. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставил чашку на блюдце. Тихий, хрустальный стук прозвучал, как удар гонга. Взгляд отца был не гневным. Он был пустым. Пустым и всевидящим одновременно. Он сканировал, фиксировал, архивировал каждый изъян. Этот взгляд говорил: «Ты явился. В таком виде. Это уже всё, что мне нужно знать». Рядом, резко контрастируя с этой ледяной сдержанностью, сидел Австралия. Он уже давился от смеха, прикрывая рот кулаком, но его плечи тряслись. Его глаза, веселые и бесстыжие, сияли неподдельным восторгом. — Братишка! — громко прошептал он. — Пролетел, как бумеранг, который не вернулся? Или кенгуру по пути обгонял? Через два кресла развалилась Америка. Он широко ухмыльнулся, сверкнув белоснежной улыбкой, и поднял руку, показывая «класс» — но затем медленно перевернул большой палец вниз, едва заметно кивнув в сторону Великобритании. Жест был кричаще ясным: «Ну ты и влип, приятель». Канада сидела с другой стороны. Она смотрела прямо перед собой, на свой аккуратно разложенный планшет. Когда он проходил мимо, она не подняла глаз. Только её губы чуть сжались, а брови слегка сдвинулись, выражая глубокую, усталую досаду. Она слегка отодвинула свой стакан с водой, будто желая очистить пространство вокруг себя от всего, что связано с этим инцидентом. Новая Зеландия почувствовал, как жарким потоком кровь ударила в лицо. Даже кончики ушей запылали. Он пробормотал что-то невнятное в сторону стола президиума и, сгорбившись, почти на цыпочках побрёл к своему пустующему креслу, стараясь стать невидимым, раствориться в воздухе, исчезнуть. — Как я уже говорил, — безжизненным тоном продолжил ООН, и механизм заседания, слегка заскрипев, вновь начал работать. Но для него всё уже кончилось. Он сидел, уставившись в глянцевую поверхность стола, где тускло отражались огни люстр и его собственное искажённое отражение. Он чувствовал на себе взгляды: ледяное, давящее касание отца; колючий, насмешливый луч Австралии; широкий, бесцеремонный взгляд Америки; и тяжёлый, укорящий холод, исходивший от Канады. Он опоздал. Он явился в неприглядном виде. Он предоставил им всё, что им было нужно – доказательство его несостоятельности. И этот день, который должен был стать обычным рабочим, растянулся перед ним в бесконечную, унизительную пытку, где каждая секунда отмерялась тиканьем дорогих швейцарских часов и оглушающим стуком его собственного сердца. Он терпеть не может опаздывать.