Временные мамы

      Золотые лучи заката, пробивавшиеся сквозь высокие окна их квартиры, окрашивали всё в тёплые, уютные тона. Но уют этот был обманчив. В центре гостиной, на мягком пледе, лежал источник грядущего хаоса, абсолютного переворота в их размеренной жизни. Пятимесячный малыш по имени Минхо — сын подруги Лии, мирно посапывал, сжимая в крошечной ручонке край игрушки-пищалки в виде жирафа.       Лиа сидела рядом, скрестив ноги, и смотрела на него с таким обожанием, что казалось, она вот-вот начнёт светиться изнутри. Она уже успела расставить по квартире переносную люльку, подгузники, влажные салфетки и целый арсенал бутылочек.       Юна же стояла в нескольких шагах, прислонившись к дверному косяку, с кружкой чая в руках. Её взгляд, мечущийся от этого маленького спящего комочка к целому огромному арсеналу детских вещей, выдавал легкую панику.       — Всего неделю, Юна-я, — прошептала Лиа, поймав её взгляд, и губы растянулись в широкой, ободряющей улыбке. — Он же ангелочек. Посмотри на эти щёчки.       — Ангелочки, насколько я знаю, не просыпаются каждые три часа и не делают… Того, что они делают в подгузники, — пробормотала Юна, делая осторожный глоток. Но смягчилась, увидев, как нежно Лиа провела пальцем по пухлой ручке малыша. Сопротивляться её энтузиазму было бесполезно. Да и помогать друзьям нужно, тем более они столько раз выручали их.       Первый вечер прошел на удивление гладко. Минхо проснулся, покряхтел, и Лиа мгновенно организовала процесс кормления подогретой смесью. Юна наблюдала, завороженная её движениями: уверенными, мягкими, точными. Она держала малыша так естественно, будто он был продолжением её руки, нежно покачивая и напевая что-то под нос.       — Хочешь попробовать подержать? Пока я приготовлю ему ванночку? — предложила Лиа, и в её глазах светилось неподдельное желание разделить эту, как ей казалось, радость.       Юна медленно, с преувеличенной осторожностью, как будто ей передавали не ребёнка, а хрустальную вазу, приняла его. Минхо показался ей удивительно тяжёлым и… Живым. Он уставился на неё своими большими, тёмными глазами. В его взгляде не было ни слёз, ни требований, только чистое любопытство.       — Он… Смотрит, — растерянно констатировала Юна, замирая на месте.       — Он изучает тебя. Ты для него новая и интересная, — рассмеялась Лиа из ванной, где уже с шумом набиралась вода.       Юна осторожно прижала его к себе, ощутив тепло его тела сквозь тонкий хлопковый костюм. Он пах молоком, детской присыпкой и чем-то совершенно новым, незнакомым. И это было… Не страшно. Пока.       Вечер продолжился купанием, которое Юна наблюдала уже с безопасного расстояния, с готовым полотенцем в руках. Минхо булькал ногами в тёплой воде, а Лиа, закатав рукава, снова пела ему песенки, вызывая редкие, но такие искренние беззубые улыбки. Сердце Юны сжалось от непонятного чувства — смеси умиления и лёгкой тревоги.       Одетый в чистый комбинезон, накормленный и убаюканный, малыш быстро отключился в своей переносной люльке, поставленной в их спальне. Лиа ещё долго сидела рядом на корточках, просто глядя на него, а потом обняла Юну за талию.       — Видишь? Идеальный первый день. Мы справимся.       — Первый день ещё не закончился, — напомнила Юна, но уже без прежней саркастичности. Она обняла Лию в ответ, прижавшись подбородком к её макушке. Тишину нарушало только ровное сопение из люльки.       И вот тут началось настоящее испытание. В два часа ночи Юну вырвал из глубокого сна не звук, а скорее ощущение — Лиа бесшумно выскользнула из постели. Через мгновение до ушей донёсся кряхтящий писк. Юна приоткрыла один глаз, наблюдая в полумраке, как силуэт Лии склонился над люлькой, шепча что-то успокаивающее, она взяла малыша на руки и с привычной лёгкостью начала кормить. Всё было тихо и спокойно. Юна, поборов желание зарыться с головой в подушку, смутно восхитилась её ночной эффективностью.       В пять утра история повторилась. На этот раз Юна встала следом, потянувшись.       — Всё в порядке?       — Всё идеально. Он просто ночной обжора, как и его мама, — улыбнулась Лиа, уже меняя подгузник при свете ночника с такой скоростью и ловкостью, что у Юны закружилась голова.       К утру, после двух кормлений, Юна чувствовала себя разбитой, будто пробежала марафон, хотя физически почти не двигалась. Лиа же, напротив, казалась свежей и бодрой, будто черпала энергию из этих ночных пробуждений.       Утро началось с солнечных лучей и… Счастливого лепета. Минхо, выспавшийся и довольный, агукал в своей люльке, приветствуя мир. Лиа, уже одетая, с сияющими глазами, приготовила завтрак и для них, и смесь для малыша. Процесс кормления снова прошёл гладко. Юна даже рискнула покормить его сама, сидя на диване и тщательно следя, чтобы бутылочка была под правильным углом. Он смотрел на неё, и в этот момент ей показалось, что она тоже может с этим справиться.       — Ну что? — спросила Лиа, убирая со стола. — Не так страшно, правда?       Юна, осторожно передавая ей наевшегося малыша, позволила себе слабую улыбку.       — Первый день… Да, нормально. Пока что он ведет себя как ангел. Но я помню отзывы своих подруг о детях.       Лиа рассмеялась и поцеловала её в щеку, в то время как Минхо, уютно устроившись у неё на плече, издал тихий, но довольный звук. Юна вздохнула.

***

      Идиллия первого дня испарилась без следа, словно еë и не было. Следующий день начался не с рассвета, а с кромешной тьмы, разорванной отчаянным воплем.       Юна проснулась резко. Еë сердце забилось где-то в горле. Цифры на часах светились ядовито-зелёным: пять утра. Плач был не просто громким — он был яростным, обиженным и непрерывным. Это был звук неудовлетворенной потребности.       Рядом металась Лиа. Она уже была на ногах, пытаясь укачивать Минхо на руках, но еë обычно плавные, убаюкивающие движения сейчас были резкими и нервными.       — Тихо-тихо, солнышко, всë хорошо, — еë голос, обычно такой мягкий, звучал напряженно и срывался. — Мы сейчас, сейчас всë сделаем…       Но малыш не унимался. Он выгибал спинку, сжимал кулачки, и его лицо, обычно такое милое, было сплошной гримасой недовольства. Лиа проверила подгузник — чистый. Предложила соску — он выплюнул еë с новой силой крика.       — Может, животик? — пробормотала Юна, с трудом заставляя себя сесть. Голова гудела от недосыпа, и этот плач начал просверливать мозг, не оставляя места для мыслей.       — Я уже делала массаж, уже носила столбиком, — в голосе Лии впервые зазвучала отчаянная нотка, граничащая со слезами. Она ходила по комнате взад-вперёд, но ритм еë шагов только распалял плач, а не унимал его.       Минуты, казалось, тянулись несправедливо долго. Хаос нарастал. Лиа, всегда такая собранная и уверенная, явно теряла контроль. Еë терпение, казавшееся бесконечным, достигло предела. Она замерла посреди комнаты, глядя на рыдающий комочек в своих руках, потом перевела взгляд на Юну, которая сидела на кровати, смотря на эту сцену растерянным взглядом.       Решение пришло к Лии внезапно.       — Вот. Держи, — еë слова прозвучали не как просьба, а как приказ. Она решительным шагом подошла к кровати и почти впихнула ребëнка в руки Юны. Следом в ладони легла тëплая бутылочка со смесью. — Корми. Может, он просто так бешено голоден, что я ничего не могу сделать.       И, не дожидаясь ответа, Лиа развернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Не со злости, а чтобы на секунду заглушить этот звук, чтобы перевести дух, чтобы не заплакать самой.       Юна осталась сидеть в центре кровати почти парализованная. Плач Минхо, теперь находящийся в сантиметрах от еë лица, оглушал. Его слёзы катились по красным щекам. Она инстинктивно прижала его ближе, ощущая, как его маленькое тельце дрожало от рыданий.       — Тихо… Э-эй… Ну же… — бессвязно бормотала она, отчаянно пытаясь вспомнить, как именно Лиа держала бутылочку. Дрожащей рукой она поднесла соску к его рту.       Первые попытки были неудачными. Он отворачивался, захлебываясь плачем. Но Юна, ведомая уже чистым инстинктом «остановить этот звук любой ценой», настойчиво пыталась снова и снова. Наконец, он поймал соску, замолк на секунду, а затем начал жадно пить, усердно сопя носом.       Наступила хрупкая тишина, нарушаемая только тихим посапыванием и звуками глотания. Юна замерла, боясь пошевелиться. Напряжение начало медленно покидать еë тело. В этой тишине веки стали невероятно тяжелыми. Она сидела, прислонившись к изголовью, одной рукой поддерживая бутылочку, другой — малыша.       Дыхание обоих успокоилось. Жадно хватающий рот младенца постепенно стал делать более медленные, ленивые глотки. Вес ребёнка в руках Юны перестал быть обузой. Сознание Юны начало уплывать. Бутылочка в еë ослабевшей руке наклонилась, но Минхо уже не протестовал. Он просто дремал.       Так их и нашла Лиа, вернувшаяся через десять минут. Она тихо приоткрыла дверь, ожидая услышать плач или, на худой конец, напряжённое ворчание Юны.       Картина, которую она увидела, заставила еë застыть на пороге, а затем — беззвучно рассмеяться, прижав ладонь к губам. На большой кровати, в луче уже утреннего солнца, только-только пробивавшегося сквозь шторки, спали двое. Юна, сидя прямо, склонила голову. Еë пальцы всë ещë обхватывали бутылочку, которая теперь почти лежала на коленях. А у неë на груди, крепко прижавшись щекой, посапывал Минхо. Одна его крошечная рука лежала на вырезе еë рубашки. На его лице не осталось и следа от недавней истерики, только лëгкая, довольная улыбка.       Лиа осторожно, боясь разбудить, забрала бутылочку из ослабевших пальцев Юны, накрыла их обоих лëгким пледом и присела на краю кровати, просто наблюдая. Усталость всë ещë стучала в висках, но сейчас еë переполняла совсем другая эмоция — тëплая нежность. Она достала телефон и сделала снимок. На память. И, пожалуй, для небольшого, очень деликатного шантажа в будущем.

***

      Третий или… Они сбились со счëта. День начался с обманчивой гармонии. Лии удалось установить подобие распорядка, а Минхо, казалось, немного привык к новым лицам и запахам. Утро было солнечным, и Юна, вопреки всему, даже почувствовала легкий прилив оптимизма. Сегодня у неë была важная встреча.       Она тщательно выбирала наряд: элегантное, но удобное платье свободного кроя песочного цвета, в котором она чувствовала себя уверенно и собранно. Это был еë маленький акт сопротивления хаосу — выглядеть так, будто в еë жизни сейчас не было маленького нарушителя.       — Ты выглядишь потрясающе, — искренне восхитилась Лиа, наблюдая, как Юна наносила последние штрихи макияжа перед зеркалом в прихожей. Сама Лиа была в мягких домашних штанах и футболке. Довольный Минхо после утренних процедур, лежал в шезлонге неподалëку, ловя погремушку, которую Лиа периодически для него покачивала.       — Спасибо. Я почти чувствую себя человеком, а не покровительницей детских бутылочек, — усмехнулась Юна, поправляя серебряную подвеску на шее. — Все инструкции на холодильнике? Я постараюсь вернуться к шести.       — Все-все. Не волнуйся. Мы с этим парнем тут отлично справимся, — Лиа обернулась и сделала малышу смешную гримасу, на что он ответил радостным визгом.       Юна, почувствовав внезапный прилив нежности (которая всë чаще пробивалась сквозь еë напускное раздражение), решила попрощаться с виновником своего недосыпа лично. Она подошла к шезлонгу и наклонилась.       — Ну что, маленький нарушитель, — сказала она тоном, в котором смешались фальшивая строгость и настоящее тепло. — Веди себя хорошо с Лией. Не устраивай концертов. А то я вернусь и… Спою тебе свою новую песню. Она очень громкая.       Она осторожно, уже с чуть большей уверенностью, чем в первый день, взяла Минхо на руки, чтобы поднять его и немного повеселить перед уходом. Он, привыкший к еë запаху и голосу, устроился у нее на предплечье, уткнувшись носиком в складку платья.       И вот тут случилось. Всë не могло быть гладко.       Это произошло тихо, почти аккуратно. Просто лëгкое, влажное тепло, внезапно разлившееся по ткани на еë плече и груди. Затем последовал негромкий, довольный звук «агу» прямо в ухо.       Юна замерла. Она медленно отодвинула малыша от себя и посмотрела вниз. На безупречном песочном шëлке еë платья растекалось идеальное пятно. Оно было мерзким, тëплым и влажным. Аромат детской смеси, обычно казавшийся ей нейтральным, теперь пах тотальной катастрофой.       — О-о-о… Нет, — простонал Юна, и в этом звуке было столько отчаяния. — Нет-нет-нет-нет. Моë платье.       Лиа, наблюдая за сценой, сначала широко раскрыла глаза, затем губы дрогнули. Она увидела до ужаса трагичную картину: Юна, застывшая в позе древнегреческой статуи, держащая на вытянутых руках совершенно спокойного малыша, у которого на губах была беззаботная улыбка, в то время как на еë идеальном наряде красовалось свидетельство его полного к ней доверия и незрелой пищеварительной системы.       Подавить смех было физически невозможно. Лиа судорожно сжала губы, закусила нижнюю, глаза еë наполнились слезами от усердия. Она издала странный звук, нечто среднее между чиханием и всхлипом, и резко отвернулась, делая вид, что ей невероятно интересно что-то на холодильнике.       — Лиа! — голос Юны был похож на разъяренное рычание. — Это не смешно! Это… Это вандализм! Я не могу в этом пойти! У меня через час встреча!       — Я… Я не смеюсь, — выдавила Лиа, пытаясь спрятать смех за лëгким кашлем. Она всë ещë не могла повернуться. — Это же хорошо! Значит, он сытый и счастливый! Это признак… М-м-м… Доверия!       — Я хочу, чтобы он мне чуть меньше доверял! — фыркнула Юна, с отвращением глядя на пятно, которое, казалось, становилось только больше. Минхо, чувствуя напряжение, начал похныкивать.       Это вернуло Лию к действительности. Она наконец обернулась и быстрыми шагами подошла, чтобы забрать у Юны малыша.       — Ладно-ладно, всë в порядке. Ситуация решаем. Иди быстро переодевайся, у тебя ещë есть время. А я его переодену, он тоже немного… Пострадал от последствий.       Лиа взяла Минхо, осторожно прижимая его к себе, и на еë лице снова возникла та самая, бесконечно терпеливая и нежная улыбка.       — А с платьем не волнуйся. Замочим, всë отстирается. Такое бывает.       Юна, издав ещë один долгий, страдальческий стон, бросилась обратно в спальню, срывая с себя испорченный наряд. Из-за двери донесся еë приглушенный крик:       — Это была диверсия! Он специально ждал, пока я надену самое лучшее!       Лиа, уже укачивая полностью успокоившегося «диверсанта», наконец позволила себе тихий, счастливый смех, прижимая ребëнка к себе. Война с хаосом продолжалась, и потери, как выяснилось, бывали не только в виде сна и рассудка, но и в виде любимых платьев. Но глядя на то, как Юна, уже в другом, чуть менее идеальном наряде, снова мчалась по квартире, хватала сумку и, уже в дверях, бросила ей смесь гневного и обеспокоенного взгляда («Ты сама справишься?»), Лиа понимала — они всë ещë в строю.

***

      К середине недели хаос начал становиться… Привычным. Апокалипсис с подгузниками и ночными кормлениями превратился в привычные, хотя и изматывающие, будни. Именно в момент, когда Юна начала ловить себя на мысли, что может отличить «голодный» крик от «устал и просто хочет на ручки», раздался звонок в дверь.       На пороге стояли Хван Йеджи и Шин Рюджин — глоток свежего воздуха из внешнего мира. Йеджи, как всегда, была воплощением элегантного спокойствия в своей блузке пастельных тонов и брюках с высокой посадкой, а Рюджин в мешковатой чёрной толстовке и узких джинсах смотрелась так, будто зашла на минуту между репетицией и чем-то более интересным.       — Входите-входите, вы как бальзам на душу, — с искренним облегчением произнесла Лиа, пропуская их внутрь.       Квартира пахла детской присыпкой, молочной смесью и подгоревшей едой.       Рюджин, едва переступив порог, оценивающе оглядела обстановку: разбросанные погремушки, стопку пеленок на спинке дивана, Юну, сидящую на полу с отчаянным видом и пытающуюся собрать развивающий коврик, который Минхо только что с восторгом разобрал.       — Ну что, как тут наши молодые родители? — ехидно протянула она, снимая куртку.       — Мы — не родители, мы — временные мамы с неопределенным сроком, — мрачно пробурчала Юна, отбрасывая в сторону яркую ткань.       — О, судя по атмосфере, срок явно тянется в сторону вечности, — фыркнула Рюджин, устраиваясь в кресле и тут же находя на подлокотнике прорезыватель. Она подбросила его в воздух и поймала обратно в ладони.       — Вполне с определëнным, — с улыбкой вмешалась Йеджи. — Лиа говорила, что он у вас на недельку.       В это время Лиа вынесла из спальни Минхо, который был спокойным и заинтересованным в окружающем его мире. Увидев Йеджи, малыш широко улыбнулся, показывая беззубые десны. Йеджи ответила ему такой же мягкой, лучистой улыбкой, и сердце Лии растаяло. Она всегда светилась от счастья, развлекаясь с малышами, но сейчас, в присутствии подруг, это сияние будто бы усиливалось.       — Вот видишь, — сказала Рюджин, кивнув в сторону светящейся Лии. — Из тебя, я смотрю, родителя не выйдет.       Юна вскинула голову, и в еë глазах вспыхнули знакомые всем искры.       — Родителя? Да я в ближайшие лет десять и не собиралась им быть! Если вообще собиралась! — воскликнула она, вставая и размахивая рукой в сторону Минхо. — Я умею справляться с детьми постарше, с ними хотя бы весело! А он… Он просто плачет, ест, спит и изредка улыбается, и то только Лии!       — Если ты вечно так возмущаешься и бурчишь, то я тоже улыбалась бы только Лии, — невозмутимо фыркнула Рюджин, с наслаждением наблюдая, как Юна закипала.       Йеджи тем временем подошла к Лии и, не говоря ни слова, просто протянула руки. Лиа передала ей Минхо. Йеджи приняла его с такой естественной грацией, будто всегда нянчила младенцев, опыт с племянниками не прошëл зря. Она прижала его к себе, начав медленно и плавно покачивать, и еë лицо просияло. Она просто улыбалась, наблюдая, как Лиа светилась, а малыш успокаивался в еë руках.       Рюджин, тем временем, обнаружила на столе пакет с детским печеньем.       — Ну, не знаю, зачем так мучиться. Просто вызовите Черён, и она вам со всем поможет. У неë, кажется, это в крови, — она без зазрения совести подобрала одно печенье и откусила, с хрустом прожевывая.       — Рюджин! — возмутилась Юна, указывая на пакет. — Это ему! Если ему не достанется печенья, когда он будет рыдать, в магазин за новым пойдешь ты!       Рюджин, с набитым ртом, рассмеялась, смахивая крошки с губ пальцами.       — Ну вот, видишь? Ты вполне сойдешь за мамочку.       Йеджи, продолжая покачивать Минхо, мягко вмешалась, обращаясь к Лии:       — Он такой спокойный сейчас. Прямо ангел.       — Да, но ненадолго, — улыбнулась Лиа, собирая со стола чашки. — Йеджи, осторожнее, он может срыгнуть на твою блузку. У него это… Талант.       — Да-да! — тут же подхватила Юна, энергично вытирая стол. — Именно так он испортил моë платье, в котором я планировала пойти на работу! Идеальное платье!       Рюджин, закончив с печеньем, тяжело вздохнула.       — Давай сюда, если переживаешь за блузку, — она протянула руки к Йеджи. — Мне мою толстовку не жаль.       Юна и Лиа переглянулись. В их взглядах мелькнула одна и та же мысль, и они едва сдержали улыбки. Потом Юна кашлянула, притворно прочищая горло, и сказала с преувеличенной невинностью:       — Старшая Шин, ты, кстати, ещë не планируешь обзавестись бейбиком? Тебе идëт.       Рюджин, уже державшая на руках удивленно уставившегося на неë Минхо, бросила на Юну тяжëлый взгляд. В комнате на секунду воцарилась тишина, а затем все, включая даже скрывшую улыбку за ладонью Йеджи, рассмеялись.       — Да-да, вам очень идет, — кивнула Лиа, подыгрывая, еë глаза сияли весельем.       — Началось, — с театральным отчаянием вздохнула Рюджин, неловко, но уже более уверенно покачивая младенца в своих руках.       Минхо, похоже, нашëл новое развлечение. Его внимание привлекли тëмные, шелковистые пряди Рюджин, спадающие ей на плечо. Он упорно тянулся к ним маленькой цепкой ручкой, пытаясь ухватиться. Но каждый раз, прежде чем он успевал это сделать, ловкие пальцы Йеджи мягко, но настойчиво убирали волосы назад, не давая им стать добычей. Она делала это автоматически, продолжая улыбаться и наблюдать за своей девушкой, которая бережно держала ребëнка, а в еë обычно насмешливом взгляде мелькало что-то безумно нежное.       Нежная сцена с Рюджин, осторожно покачивающей малыша, в то время как Йеджи с материнской бдительностью охраняла еë волосы от его цепких пальчиков, казалось, растопила даже скептический лëд в душе Юны. Она наблюдала за ними, прислонившись к дверному косяку, и на еë лице появилась лукавая улыбка.       — Не, ну вы можете, в принципе, забрать его себе, — невинно протянула она, жестом указывая на идеальную картину. — Смотрите, как породнились. У вас явно талант. И у вас две спальни, место найдется.       — Юна-я! — голос Лии прозвучал не с раздражением, а с искренним, почти материнским возмущением. Она остановилась с подносом грязных чашек в руках и строго посмотрела на свою девушку. — Вообще-то ребёнка доверили нам, и мы несём за него ответственность. Его нельзя так просто… Передать в другие руки!       На мгновение в воздухе повисла напускная серьезность. Юна, пойманная на слове, заставила себя сделать виноватое лицо. Она подошла к Лии, бережно взяла у неë поднос, поставил его на стол, а затем обняла еë за плечи, прижавшись губами к щеке в лëгком, успокаивающем поцелуе.       — Всё-всё, только не ругайся. Шучу же. Он наш на неделю. Никуда мы его не отдадим. Иначе твоя подруга точно нас казнит.       Лиа фыркнула, но смягчилась, позволив Юне притянуть себя ближе. Еë взгляд сменился с упрëка на снисходительную нежность. Тем временем Йеджи и Рюджин, поглощенные своим новым занятием, продолжали тихо ворковать с малышом. Вернее, ворковала в основном Йеджи, мягким, певучим голосом рассказывая ему что-то о том, как красиво за окном светит солнышко. Рюджин же слушала, изредка что-то бормоча в ответ, но еë обычно острый, насмешливый взгляд смягчился, стал рассеянным и задумчивым, пока она следила за тем, как маленькие пальцы били по рисунку на еë толстовке. А ещë… Она не могла отвести взгляда от Йеджи. Всë-таки люди были правы, что что-то в голове меняется, когда видишь свою девушку с ребëнком.       Но всему хорошему приходит конец. Вечерело, и гостям пора было уходить. Процесс подготовки к уходу занял время: нужно было найти телефон Рюджин (обнаружившийся под подушкой на диване), куртку Йеджи и вновь собрать себя в образ людей из мира, где не нужно каждые полчаса проверять подгузник.       Когда они наконец стояли в прихожей, Лиа, уже уставшая, но счастливая от визита, обнимала Йеджи на прощание. Юна же, взяв на себя ответственность, держала Минхо на руках. Малыш, оживленный вниманием и слегка перевозбужденный, вовсе не выглядел сонным. Его большие глаза блуждали по прихожей и вдруг снова зацепились за Рюджин, которая натягивала куртку.       — Ну всё, выживайте, — с привычной усмешкой бросила Рюджин, поправляя воротник курточки.       И вот тут Минхо решил вступить в диалог. Он вдруг потянулся к Рюджин, выгибаясь на руках у Юны, его маленькие ладошки хватали воздух в еë направлении. На его лице появилось сосредоточенное, почти обиженное выражение, будто он понял, что источник интересных тëмных волос уходит.       Юна, чувствуя, как тело малыша напряглось в преддверии возможного протеста, мрачно прищурила глаза и бросила на Рюджин тяжëлый, обвиняющий взгляд.       — Если ты сейчас уйдёшь, и он будет не прекращая орать следующие два часа, то виновата будешь ты, Шин Рюджин. Лично ты. Я тебе каждые две минуты голосовые буду отправлять.       Рюджин, уже взявшаяся за дверную ручку, обернулась. В её глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. Она откинула голову назад и фыркнула.       — Обязательно. Присылай. Буду слушать как подкаст «Мелодии родительского ада». Очень вдохновляет на продолжение бездетной жизни.       Не дав Юне возможности ответить, Рюджин привычным, уверенным движением взяла Йеджи за руку, переплетая их пальцы. Йеджи в последний раз улыбнулась Лии и кивнула Юне, а затем их парочка выскользнула за дверь. Щелчок замка прозвучал невероятно громко в неожиданно наступившей тишине.       Юна замерла, прислушиваясь к малышу на руках. Минхо, лишившись объекта интереса, на секунду задумался, его брови нахмурились. Казалось, он собирал силы для очередного вопля. Но затем его взгляд зацепился за лицо Юны, скорчившей самую смешную, умоляющую гримасу — «Только не надо плакать, пожалуйста». Он хмыкнул, уткнулся носом в её плечо и… Зевнул.       Лиа, наблюдая за этим, тихо рассмеялась, прижавшись к стене.       — Ну что? Выжили?       — Пока да, — с облегчением выдохнула Юна, осторожно передавая ей внезапно сонного малыша.

***

      День начался с провала. Минхо, обычно засыпающий после утреннего кормления, устроил двухчасовую акцию протеста, отказываясь закрывать глаза. Он не плакал яростно, а монотонно хныкал. Лиа ходила с ним по квартире кругами, напевая все колыбельные, какие знала, но еë голос срывался от усталости. Юна пыталась помочь, предлагая то пеленку потеплее, то другую позу, но каждый еë совет звучал для Лии, уже находящейся на грани, как упрëк.       А потом случилась катастрофа. Готовя очередную бутылочку, Лиа, засыпая на ходу, перегрела смесь. Не сильно, но достаточно, чтобы Минхо, наконец-то начавший есть, отпрянул от соски с возмущенным всхлипом и разразился новым, уже по-настоящему обиженным криком.       — Лиа, она же горячая! — воскликнула Юна, пробуя каплю смеси на свой локоть.       — Я знаю! Я не слепая! — резко парировала Лиа, тут же капая смесь себе на запястье и морщась. Еë терпение, казавшееся неиссякаемым, лопнуло. — Я не робот, я тоже могу ошибиться! Может, вместо того чтобы критиковать, ты бы помогла — остудила бы еë под краном!       — Я и помогаю! Я всю ночь не спала из-за его колик, а ты сейчас говоришь, будто я просто стою и смотрю все эти дни! — вспыхнула Юна. Она чувствовала себя одновременно виноватой и несправедливо обвинëнной.       — А я спала? Я что, отдыхала? — голос Лии дрогнул. Она трясущимися руками пыталась охладить бутылочку под струей воды, в то время как Минхо, чувствуя напряжение, кричал уже на полную мощь, его крик стал звуковым воплощением их ссоры.       — Просто дай мне его, — почти вырвала Юна ребëнка из еë рук, не глядя на Лию. Она прижала кричащий комок к плечу, закрыв глаза, и начала методично, почти механически, похлопывать его по спинке, игнорируя и его крик, и жгучую обиду в груди. — Успокойся, просто успокойся, всë хорошо…       Лиа, оставшись одна на кухне с перегретой бутылочкой, прислонилась лбом к холодной двери холодильника. Она ненавидела себя за эту вспышку, ненавидела ситуацию, ненавидела эту смесь и эти бесконечные бутылочки. Но только в этот момент.       Ссора висела в воздухе квартиры едким туманом следующие несколько часов. Они общались односложно, только по делу. «Поменяй», «Держи», «Он спит». Юна упрямо носила Минхо на руках, даже когда он заснул, боясь положить. Лиа молча убирала, стирала, готовила, избегая встречаться взглядом.       Вечерние капризы малыша, обычно переносимые легче, в этот день стали последней каплей. Он не хотел засыпать, выгибался, плакал. И в десять вечера, после часа безуспешных попыток, они стояли вдвоем в полутьме спальни, передавая его из рук в руки. Усталость отдавалась уже физической болью.       В самый разгар этой безнадëги, когда Лиа, качая малыша на вытянутых руках, уже готова была сама заплакать от бессилия, их глаза встретились. В них не было злобы. Была только одинаковая усталость и понимание. Понимание, что они обе были на пределе. Что они обе виноваты и невиновны одновременно. Что враг не ребëнок. Враг — это колики, недосып и эта, казалось бы, бесконечная неделя.       Юна медленно подошла. Не говоря ни слова, она не стала забирать ребëнка. Она просто прижалась лбом к плечу Лии, стоящей рядом, и закрыла глаза. Лиа почувствовала это касание и глубоко вдохнула.       — Давай вместе, — прошептала Юна.       Лиа кивнула. Они сели на край кровати, тесно прижавшись друг к другу бок о бок. Лиа взяла Минхо, устроив его у себя на коленях, а Юна обняла их обоих, положив голову ей на плечо. Юна тихо напевала обрывок какой-то песни, а Лиа просто покачивала младенца. Малыш наконец начал успокаиваться, его всхлипы стали реже.       Когда его дыхание наконец выровнялось и стало глубоким, они ещë долго сидели так, не двигаясь. Потом, осторожно уложили его в люльку. Прежде чем лечь самим, Юна развернулась и крепко обняла Лию. Она вжалась в неë всем телом, спрятав лицо в изгибе шеи.       — Прости, — выдохнула она в еë кожу.       — И ты меня, — прошептала Лиа, обвивая еë руками и целуя в висок. — Это была ужасная смесь.       Юна тихо фыркнула, и это фырканье было звуком примирения. Они легли в кровать, сплетясь в объятиях так крепко, как будто друг без друга заснуть уже не смогли бы.

***

      Это был тот самый день, когда накопившаяся усталость достигла апогея. Казалось, что даже воздух в квартире стал густым от недосыпа и бесконечного круга «покормить-переодеть-укачать». Минхо, чутко улавливая общую нервозность, капризничал больше обычного, отказываясь спать днëм и требуя постоянного нахождения на руках. Даже неиссякаемый источник энергии и терпения — Лиа — начала давать слабину: она забыла, куда положила ключи, и дважды перегрела бутылочку. Юна же ходила по квартире как призрак, автоматически выполняя действия, но еë мысли витали где-то далеко.       Когда казалось, что всë уже пропало — в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали. На пороге стояла Черён. Она была одета в удобные мягкие брюки и просторную кофту, а еë длинные волосы были собраны в идеально гладкий хвост.       — Слышала, тут молодые временные мамочки, — сказала она без лишних предисловий, снимая обувь. Еë спокойный, низкий голос сам по себе действовал умиротворяюще.       Не успели Юна и Лиа вымолвить и слова, как Черён скользнула опытным взглядом по квартире и еë обитателям. Еë глаза мгновенно всë оценили: выгоревший взгляд Лии, апатию Юны и хныкающего, перевозбужденного малыша на еë руках.       — Так, — произнесла Черён командным тоном. — Вам двоим — в душ. По очереди. Не быстрее, чем за двадцать минут. Горячая вода, никаких дел. Я посижу.       Она протянула руки, и Юна, не раздумывая передала ей Минхо. Это была не просьба, а ясный и логичный приказ, которого в их состоянии было невозможно ослушаться.       И началось маленькое чудо наяву. Черён, приняв малыша, не стала тут же трясти его или суетиться. Она крепко, уверенно прижала его к плечу, одной рукой поддерживая под попу, другой — аккуратно придерживая голову. Она начала медленно, с невозмутимым спокойствием ходить по гостиной. Она что-то тихо напевала и главное — в еë движениях и в самом присутствии была абсолютная уверенность и спокойствие. Это был не порыв энтузиазма, как у Лии, и не отчаянная попытка выжить, как у Юны.       Юна и Лиа переглянулись. В их взглядах была одна мысль: можно сдаться. Они молча последовали указаниям.       Полчаса спустя в квартире царила уже совсем другая атмосфера. Из ванной доносился шум воды — там была Лиа. Юна же, уже чистая, в уютном домашнем костюме, сидела на кухонном стуле, растирая волосы большим полотенцем. Еë влажные пряди падали на плечи, а кожа на лице наконец-то избавилась от следов усталости. Она смотрела в дверной проëм гостиной.       Там на диване сидела Черён. Минхо, устроившись у неë на коленях, не спал, но был абсолютно спокоен. Черён показывала ему простую погремушку, не тряся еë истерично (как это обычно делала Юна), а просто медленно крутила перед его глазами. Он следил за движением, широко раскрыв глаза, и временами пытался ухватить игрушку, издавая довольные звуки.       Юна откинула полотенце на плечи и, глядя на эту картину, глубоко вздохнула с облегчением.       — Господи, Черён, — вдруг бросила Юна. — Ты попадёшь в рай без очереди.       Черён оторвала взгляд от малыша и посмотрела на Юну. На её обычно сдержанном лице расплылась широкая улыбка. Она тихо рассмеялась, мягко покачивая коленом, на котором лежал Минхо.       — Спасибо, конечно, но пока, пожалуй, рановато.       В этот момент из ванной вышла Лиа, тоже в чистой пижаме и с сияющей кожей. Она остановилась и окинула взглядом умиротворение, воцарившееся в комнате: спокойного ребёнка, улыбающуюся Черён и свою девушку, наконец-то расслабленную.       На её лице расцвела такая беззаботная улыбка, которой не было уже несколько дней. Она ничего не сказала. Просто подошла к Юне, обняла её за талию и прижалась к её плечу, наблюдая за тем, как их маленький временный шторм наконец-то улёгся в опытных, надëжных руках. Черëн была спасением.

***

      Последний вечер был удивительно лëгким. Хаос предыдущих дней отступил, уступив место какой-то гармонии. Юна уже не была наблюдателем или невольным участником событий. Она действовала наравне с Лией: без лишних вопросов подогревала смесь, ловко ловила выпавшую из маленьких рук погремушку, меняла подгузники. Еë движения были уже не скованными, а спокойными. Она вошла в ритм.       После вечернего купания, которое они провели вместе — Лиа держала Минхо, а Юна поливала его тëплой водой из ковшика, вызывая у него довольный смешок, настало время тишины. Они устроились в гостиной на большом диване, погасив основной свет. На экране телевизора менялись кадры какого-то фильма, но его сюжет был всего лишь фоном.       Лиа полулежала, прислонившись к подушке, и Минхо, уже в мягкой пижамке, устроился у неё на груди, прислушиваясь к размеренному биению сердца. Юна лежала рядом, вытянув ноги и повернувшись к ним. Её рука обнимала Лию, лёжа на маленьком животике Минхо.       Малыш потянул свою крошечную, тёплую ручку и нащупал длинные, тонкие пальцы Юны. Не хватал, не тянул на себя, а просто начал медленно перебирать их. Его прикосновение было невесомым. Он водил подушечкой своего пальчика по её костяшкам, обводил подушечки пальцев, задерживался на запястье, где пульсировала вена. Юна замерла, боясь пошевелиться. Она смотрела на маленькие пальчики, которые едва могли обхватить два её пальца. Он изучал её. И она позволяла.       Фильм дошел до финальных титров, а они всё ещё лежали так, в тишине, нарушаемой только ровным дыханием малыша и тихой музыкой из телевизора.       Укладывание спать в этот раз было не сражением, к концу недели все наконец друг к другу приспособились. Лиа покормила его, а Юна держала наготове пелёнку, чтобы срыгнул, если что (инцидент с платьем её явно чему-то, да научил). Они вдвоём, шепчась, сменили ему подгузник. Юна, склонившись над люлькой, поправила ему одеяло, и её палец на миг коснулся его пухлой щеки. Он во сне пошевелил губами.       Затем они сами легли в кровать. Необычайная тишина, наступившая после недели, наполненной плачем, агуканьем, шуршанием подгузников и их собственными суетливыми шагами, оказалась оглушительной. Они лежали на спине, плечом к плечу, и смотрели в потолок, который был освещен слабым отсветом уличного фонаря.       — Я, кажется, буду по нему скучать, — вдруг выпалила Юна.       Лиа повернула голову. Она не удивилась.       — Да? — спросила она мягко.       — Да, — Юна вздохнула, глядя в темноту. — Это звучит безумно. После всех этих ночей, после платья… Но сегодня, когда он вот так… — она подняла руку, разглядывая в полумраке пальцы. — Это было невыносимо мило. И я уже привыкла к этому присутствию. К тому, что в квартире кто-то есть, кроме нас.       — Он стал частью нашего распорядка, — тихо сказала Лиа. — Частью наших разговоров. Даже частью наших ссор.       — Именно! — Юна повернулась к ней, подперев голову рукой. — И теперь будет тихо. Слишком тихо.       — Мы сможем выспаться, — осторожно напомнила Лиа.       — Это да, — улыбнулась Юна. — Выспаться — это роскошь. Но я, наверное, всё равно буду просыпаться в пять и слушать… Тишину. И это будет странно.       — Ты была прекрасна, — вдруг сказала Лиа, касаясь в темноте её лица. — Когда ты не пыталась быть идеальной. Когда ты просто была собой — уставшей, ворчливой, но всё равно делала то, что нужно.       — Я просто не хотела, чтобы ты одна тащила всё на себе, — призналась Юна. — И я… Я поняла, что боюсь не детей. Я боялась этой ответственности. А она оказалась не такой страшной. Тяжёлой, да. Но не страшной. Когда мы вместе.       Лиа не стала ничего больше говорить. Она просто раскрыла объятия. Юна подвинулась к ней, уткнувшись лицом в шею. Лиа крепко обняла, одной рукой прижимая к себе, а другой нежно поглаживая по волосам.       Затем она начала целовать. Сначала в макушку, потом перешла ко лбу. Её губы коснулись виска, щеки — левой, потом правой, оставляя на коже лёгкие, тёплые следы.       Они лежали в темноте, и уже не смотрели в потолок, а смотрели друг на друга. Лиа, всё ещё нежно перебирая пряди волос Юны, посмотрела на её профиль, на расслабленные губы, которые уже не складывались в привычную саркастичную улыбку. В её собственной груди было чувство такой глубокой любви и гордости, что слова просились наружу сами. Она вспомнила ту самую фразу Юны, брошенную в середине недели в пылу спора с Рюджин.       Она притянула Юну чуть ближе, чтобы губы почти касались уха, и прошептала с лёгкой улыбкой в голосе:       — Ну что, лет через десять?       Это был не вопрос, а скорее мягкая шутка.       Юна не ответила сразу. Она задумалась, и в темноте Лиа видела, как блестели её глаза. Прошлое «ни за что» и «я не собиралась» растворилось. Юна повернула голову, их носы почти соприкоснулись. И сказала уже задумчиво, вслух пробуя на вкус новую, пугающую и манящую возможность:       — Лет через… Восемь?       Её голос дрогнул на последнем слоге, превратив утверждение в вопрос. И тут же, осознав, как это прозвучало — как огромное, пусть и отдалённое «да», она тихо фыркнула. Это был нервный смешок от облегчения и нелепости всей ситуации.       Лиа не смогла сдержаться. Её счастливый, беззвучный смех вырвался наружу, но Юна мгновенно накрыла её рот своей ладонью.       — Тш-ш-ш! Тише! — прошипела она. — А то мы его разбудим! Напоследок устроит прощальный концерт!       Они замерли, прислушиваясь к идеальной тишине. Минхо продолжал сладко спать. И тогда Юна медленно убрала руку с губ Лии. Но не для того, чтобы сделать замечание, а для того, чтобы наконец поцеловать в губы. Этот поцелуй был быстрым, но глубоким. Когда они оторвались, лбы их всё ещё соприкасались.       — Восемь — это хорошее число, — шепнула Лиа.       — Давай сперва просто выспимся, — парировала Юна, но уже обнимая крепче и прижимаясь к ней всем телом.