Кончиками пальцев

Body’s talkin’, want it, baby

Don’t stop, just keep it close

      Вот что вам стоит знать про моего парня: его зовут Чон Юнхо, и он обожает шутить про связывание. Он делает это так часто и ненавязчиво, что где-то на тридцатой подобной шутке я сбилась со счета.       — Ты только представь, — как-то признался Юнхо, развалившись на диване в своих излюбленных серых трениках — выцветшая святыня домашнего уюта, пережившая стирки, переезды и мои пытливые взгляды. Я с трудом мыслила трезво при одном только виде тонущих в этой безразмерности бедер. — Я просыпаюсь, а ты стоишь надо мной, связанным, с плеткой. Или с веревкой. И говоришь что-то вроде «Ну что, Чон, попался?». Боже, я б, наверное, кончил на месте.       И тут же, словно по сигналу необъяснимой тревоги, он залился смехом. Звенящим, нервным, защитным.       Я фыркнула и метнула в него диванную подушку. Попала. Юнхо даже не попытался увернуться, а только расхохотался в ответ, потирая переносицу.       В тот вечер во мне что-то беспокойно щёлкнуло. Тихо и без фанфар.       Шутки о связывании, подчинении и потере контроля лились из него с пугающей регулярностью. Порой мне казалось, что он бросает в меня мячик, замирает и чего-то ждет. Я не ловлю и он тут же подбирает его сам, кутаясь в новый слой смеха с неприкрытым недоумением во взгляде: почему не ловишь? Почему не понимаешь, на что я тебе намекаю?       Поначалу я списывала это на его чуткую инфантильную натуру; временами — на маниакальную зависимость от аниме. В них постоянно кто-то шутил про сиськи или мечтал их потрогать. По крайней мере, подобное нередко мелькало в его ленте, а я тактично не придавала этому значения. Вскоре неочевидные детали стали основой наших будней: нервные смешки, псевдообвинения, игра в борьбу и мимолётные гляделки с поясом от халата. Однажды, после особенно дурацкой (и, признаюсь, нелепой) попытки захватить подушку, я оседлала Юнхо. Он моментально затих подо мной, и в его глазах на секунду мелькнуло нечто … умоляющее. «Ну же, — говорил этот взгляд, — придумай что-нибудь. Сделай так, чтобы мне не пришлось все делать самому».       Да уж, Юнхо слыл весельчаком с золотым сердцем и телосложением пловца, который предпочитал диван и видеоигры упорным тренировкам в зале. Я знала и другого Юнхо. Того, что засыпал, прижавшись лбом к моему плечу, словно ища защиты. Того, чья самоотдача на репетициях оборачивалась мигренями по ночам. Он нёс в себе какую-то тихую, необъяснимую усталость от необходимости всегда быть на высоте; быть тем самым Чон Юнхо из Ateez, чье последнее соло свело с ума всю Джакарту.       Его шутки приобретали конкретный узор — крик души, завёрнутый в обертку безобидного юмора.       На его двадцать седьмой день рождения, когда он, подвыпивший и сияющий, в сотый раз произнёс свой коронный номер про «Свяжи меня, госпожа», я не просто улыбнулась. Я посмотрела на него и мысленно поставила галочку.       Заказ принят, дурачок.       С госпожой он, конечно, загнул. Ни трона, ни плетки у меня и в помине не было. Моей наблюдательности оказалось больше, чем достаточно.       Изучение вопроса я начала не из похоти, а из чистого, почти научного интереса. Как всё это работает? На какой рычаг нажать? Как не сломать хрупкий механизм психики, который так настойчиво просит, чтобы его разобрали? Я бродила по форумам, где взрослые люди с серьезными лицами обсуждали безопасность, психологию доминанта и сабмиссива, важность согласия и заботу после сессии. Я узнала, что его скромное «свяжи меня» на языке практиков называется бондажом и сенсорной депривацией — обездвиживанием партнера и отключением органов чувств, в частности, зрения.       Спустя гигабайты загруженных страниц до меня, наконец, дошло: Юнхо в своих фантазиях скакал по верхушке айсберга, даже не подозревая, что под водой его поджидал целый материк затерянных желаний. И я решила стать его Колумбом. Безжалостным Колумбом в кружевном белье, которое, скорее всего, Юнхо даже не увидит.       Обнаруженная мною Америка никак не умещалась в безобидное понятие «ролевая игра». Если верить моему тайному гайду, на Юнхо идеально наслаивался сенсорный плей с элементами бондажа и мягкой психологической доминацией. Сложные слова прятались за простой идей: обездвижить, лишить его контроля и зрения, заполнив пространство моим голосом, прикосновениями, звуками. Ну, и напоследок, с наслаждением наблюдать, как его маска трескается, обнажая того самого мальчика, который втайне мечтает, чтобы над ним безбожно сдоминировали.       Мечтала об этом и я. Днем, пока Юнхо пропадал в студии, отмеряя часы улыбками для чужих объективов, я представляла, как мерно постукиваю каблуком по паркету, глядя на него, стоящего на коленях. Или как отдаю тихие, четкие команды, сбивающие его дыхание. Я так внезапно обрела вкус в режиссуре, что, кажется, даже стала меньше смотреть телевизор и больше снимать эротическое кино в своей голове.       Я ждала удачного случая.       Вечер настал сам собой. Юнхо валялся на диване и гонял Питера Паркера по виртуальному Нью-Йорку, яростно нажимая на кнопки геймпада. Экран мигал, высотки рушились, герой спасал мир. Словом, идеальный, шумный, обыденный фон для тихой революции.       Я отправила сообщение из другой комнаты, где уже лежали мягкие хлопковые шнуры и бархатная повязка.       Его телефон завибрировал, телевизор смолк.       «Сегодня я буду твоей госпожой, оппа».       Он фыркнул. Прокрутил вверх, перечитал. Фыркнул снова, но уже тише. Улыбчивый мальчик на диване вдруг перестал быть улыбчивым. Он замер, и в его глазах, отражающих голубоватое свечение схватки добра со злом, мелькнуло нечто большее, чем просто изумление.       Мое сообщение зависло в периметре комнат.       Я замерла в дверном проеме, оперлась о косяк. Юнхо медленно оторвал взгляд от экрана. Его лицо, обычно подвижное и живое, стремилось сохранить контроль.       — Лиён, ты рофлишь, что ли? — спросил он, и голос его треснул на последнем слоге. Он не вскочил и не засмеялся, а прирос к дивану, мелко теребя геймпад свободной рукой. Красноречивее сцены не придумать.       — Рофл зашел слишком далеко, когда ты двенадцатый раз за месяц пошутил про наручники, — спокойно начала я. — Я просто решила откликнуться на запрос. Ты же хотел.       Юнхо открыл рот, чтобы привычно отшутиться, но слова его внезапно предали. Горло сработало быстрее мозга — он сглотнул. Должно быть, в надежде, что вот оно, сейчас случится то самое, о чем он мечтал на протяжении последней пары месяцев.       Его взгляд скользнул по моему лицу — слишком серьезному для привычных игр. Он искал свою Лиён: ту, что закатывала глаза, щипала за бок и бросалась подушками. Безопасную Лиён.       И не находил.       — Я… — он начал и запнулся, судорожно потирая ладонью колено. — Я же не всерьез.       — А я — всерьез.       — Ладно, хватит дурачиться, — он дернул плечом, пытаясь вернуть голосу знакомую легкость. Получилась кривая, наспех прилаженная маска. — Идем есть, я пиццу заказал, остынет же.       И махнул рукой на кухню, даже не удосужившись подняться с дивана.       — Я не дурачусь.       Всего три слова, так ювелирно произнесенные ровно и без напряжения, легли между нами, перечеркивая его попытки свести все к шутке.       Он замер. Ухмылка сползла с его лица.       — Ты же… ты же понимаешь, я тогда просто трепался. Навеселе. Это же было очевидно!       — Очевидно было другое, — парировала я, не двигаясь с места. — Шутка, сказанная однажды, — шутка. Повторенная как мантра — просьба. Я готова ее исполнить.       Чон закатил глаза, издав звук, похожий на смешок.       — О, боже, да ладно тебе. Ты сейчас звучишь как… Я не знаю, кто. Это ж просто слова!       — Тогда почему ты до сих пор здесь? — спросила я тихо. — Пицца остывает, момент в игре упущен, а ты продолжаешь сидеть и спорить едва ли не на пороге нашей спальни. Значит, все это — не «просто слова». Значит, тебе любопытно. Или страшно.       Его лицо вспыхнуло.       — Я не боюсь. Просто это идиотская идея. Я… — Юнхо искал убежище в логике. — Это же опасно и странно, как минимум. И вообще, с чего ты взяла, что я…       — С того, что ты сам дал мне детальную инструкцию, — перебила я, наконец сделав шаг вперед. Юнхо быстро заморгал. — Ты просил о конкретных вещах. Мы проверим одну конкретную практику. Правило всего одно — слово «стоп» останавливает все. Мгновенно. Любое другое слово, любая шутка, любой стон — это продолжение. Понял?       Он кивнул. Слишком быстро. Потом выдохнул и кивнул еще раз, уже медленнее, будто примеряя новую роль на себя.       — Понял.       — Тогда встань и иди в спальню.        Я отступила, освободив проход. Юнхо поднялся с дивана и направился ко мне, не спеша перебирая ногами. Проходя мимо, бросил на меня короткий, испытующий взгляд, ища в моих глазах подвох или хотя бы намек на розыгрыш. Не нашел.       Он вдруг задел плечом косяк — неловко и по-мальчишески. Совсем не так, как двигался на сцене. В этом новом контексте его неуклюжесть оказалась пронзительной.       Часть меня хотела извиниться, обнять, вернуть всё назад. Другая — знала: именно этот тон он ждал все три года.       Щелчок замка прозвучал как точка.       В спальне я уже подготовила все необходимое. Мягкие, но прочные хлопковые шнуры лежали аккуратно свернутыми на прикроватной тумбе рядом со слепой повязкой из черного бархата. Ничего угрожающего, ничего пошлого. Просто инструменты.       Юнхо остановился посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу.       — Ты сейчас ещё можешь передумать, — сказал он, уставившись на кровать. — А я сделаю вид, что ты просто неудачно пошутила. — Могу, — согласилась я. — Но не хочу.       Юнхо поднял глаза, посмотрел на меня долго и пристально, считывая что-то, что я не произносила вслух.       — То есть ты правда изучала это? — его глаза недоверчиво вспыхнули. — И это не ролевая игра?       — Я не играю в то, чего не понимаю, — ответила я. — Ты доверяешь мне?       Мне нужно было, чтобы он сказал это.       — Да, — выдохнул он. — Доверяю, просто… — он криво усмехнулся, — в моих шутках все звучало проще. Там я контролировал ситуацию.       — Сейчас ты тоже её контролируешь, — спокойно ответила я. — У тебя есть слово. Одно. Если станет некомфортно — ты его скажешь.       Юнхо кивнул без бравады.       — И что теперь? — спросил он, и в его тоне снова пробилась знакомая дурашливость, но на этот раз она звучала неправдоподобно.       — Теперь ты слушаешь и выполняешь все, о чем я тебя попрошу. Сними худи.       Чон замер так, как будто я попросила его на время решить интеграл.       — Прямо сейчас? — брови удивленно поползли на лоб.       — Прямо сейчас.       — Может хотя бы свет включим? Или это не входит в программу? — он нервно хмыкнул.       — Юнхо.       Он осекся и замер. Я увидела, как по его лицу проходят волны: неловкость, стыд, азарт. В конце концов, азарт победил. Со смущенной гримасой, от которой у меня екнуло сердце (но я не подала вида), он стянул худи через голову. И снова стал немного нелепым, стоя с взъерошенными волосами, в тех самых дурацких сексуальных трениках, которые я всегда нетерпеливо с него стягивала и, которые, несомненно, стяну с него сегодня.       — Ложись на кровать, на спину.       Чон повиновался, опускаясь на край кровати с наигранным стоном, который тут же оборвался, когда я взяла в руки бархатную повязку.       — Блин, это максимально неловко, — честно признался он. — Ты сейчас смотришь так серьезно, что мне хочется извиниться за свое существование.       — За что именно?       — За всё.       — Забудь. Не стыдись самого себя.       Его щеки слегка порозовели.       — Я не думал, что ты правда… — он покосился на маску, — подготовишься настолько основательно.       — Я всегда готовлюсь.       — Это меня и пугает.       Я подошла ближе. Он интуитивно выпрямился, но колени все равно дрогнули.       — Ложись на спину, — повторила я.       — Выглядит как начало плохого триллера, — пробормотал Юнхо, но всё же откинулся на матрас, следом приподнимаясь на локтях. — Подожди. Мне руки куда? Вот так, к изголовью. Так нормально? Или ты сама?       — Ложись так, как удобно.       — Удобно не получается, — признался он, но всё же вытянулся на матрасе, закинув босые ноги на кровать. Я склонилась над ним, сжав бархатную повязку. Ткань между пальцами вздрогнула.       Я не могу показать ему свое волнение.       — По инструкции эта штука тоже нужна?       — Да.       — А если я начну паниковать?       — Тогда ты произнесешь стоп-слово.       — Да, я помню.       Мое лицо приблизилось к его. Юнхо резко вдохнул.       — Лиён, подожди…       — Ты сказал «стоп»?       Он закусил губу и покачал головой, точно провинившийся мальчишка, и вздрогнул, когда прохладный бархат коснулся его век. Мир для него погас — мягко, покорно и без борьбы.       Я аккуратно завязала повязку, проверила, чтобы она не давила.       — Видишь что-нибудь?       — Подожди… — он поморщился, будто пытался рассмотреть что-то в темноте. — Слева, совсем чуть-чуть.       Я поправила ткань.       — Теперь?       Он замолчал на пару секунд.       — Темнее темного. — Пауза. — Это странно. Я сразу начинаю представлять, где ты стоишь.       — И где, по-твоему?       — Как будто бы везде.       — Как прозаично.       Я убедилась, что повязка сидит удобно. Провела пальцами по краю ткани.       — Не давит?       — Нет… нормально. Странно, но нормально.       — Голова не кружится?       — Пока только мысли.       Я тихо усмехнулась.       — Если что-то изменится — сразу говори. Не геройствуй.       — Я и не геройствую, — Юнхо шумно выпустил воздух между сжатых губ. — Я лежу с завязанными глазами — это уже антигеройская арка.       Я смотрела, как медленно опадает его грудь. Как пальцы, только что судорожно сжимавшие простыню, расслабляются, принимая неизбежность. Как лицо — наконец, впервые за вечер становится собой.       Где-то на границе сознания, тихо, почти на выдохе, мелькнула мысль, которую я гнала от себя третью неделю подряд.       Здесь, в стране, где иерархия с рождения вшита в подкорку нации, а женщина должна быть мягче, тише и покорнее — имею ли я право хотеть этого? Имею ли я право брать? Имею ли я право вести, если меня учили следовать?       Я коснулась его щеки. Он чуть повернул голову в сторону моей ладони — бессознательно, как кот, который тыкается мордой в руку.       — Ты хочешь, чтобы я продолжала? — спросила я уже серьёзно.       — Да, хочу Это очень… по-настоящему, — пробормотал он. — Я не думал, что будет так…       — Как?       — Уязвимо.       Его пальцы нервно сжали простыню.       — Я выгляжу глупо? — спросил Юнхо вдруг.       — Ты выглядишь храбро.       — Я чувствую себя идиотом.       — Это нормально.       Он беззвучно рассмеялся.       — Если я сейчас начну нести чушь, то только от нервов.       — Я знаю.       — Хорошо. Тогда… — он глубоко вдохнул, — я готов. Наверное. Чуть-чуть готов. На процентов сорок семь где-то.       — Этого будет достаточно.       Я замолчала. Во мне заклубилось что-то непривычно новое. Власть не ощущалась как агрессия. Скорее как ответственность. Теплая, тяжёлая, почти нежная. Мне хотелось не подавить его, а удержать. Провести аккуратно, чтобы не поранить.       — Лиён, ты здесь? — встревоженно прошептал он одними губами. —       Да, я здесь, — и, обозначая присутствие, я провела кончиками пальцев по запястью его правой руки. Он выдохнул. И впервые за весь вечер перестал метаться.       Только после этого я взяла шнуры и решила начать с запястий.       Я села ближе к его руке.       — Я беру твоё запястье, — предупредила я.       — Окей… — его голос стал ниже.       Юнхо рефлекторно сжал пальцы, но тут же поспешно их разомкнул. Хороший мальчик.       — Не нужно стараться быть «правильным», — сказала я тихо. — Просто не шевелись.       — Я стараюсь не мешать, — честно признался он.       — Ты не можешь мне помешать.       Мои пальцы, которые он так часто ловил и целовал, переплетая со своими в кино и такси, работали с методичной точностью. Петля, оборот, петля. Петля такая, чтобы свободно проходили два пальца.       — Нормально? Ничего не тянет?       Он пошевелил рукой, проверяя.       — Все хорошо. Просто… я не смогу так быстро выдернуть руку, если, ну, понимаешь, захочется ее выдернуть.       — Так и должно быть.       Когда я взяла его левую руку, он неожиданно разжал кулак и позволил своим пальцам впутаться в мои на секунду — быстрый и интуитивный поиск близости. Я не отдернула руку. Напротив, позволила и переплела пальцы в ответ.       — Порядок?       Юнхо закивал головой.       — Да, я просто хотел найти тебя.       — Не бойся, стафф не выскочит из-за угла, — мои слова разрядили напряжение и Юнхо обмяк на матрасе, облегченно улыбаясь.       — Я должен был уточнить. Вдруг ты уже наняла ассистента.       Только после этого я мягко высвободила свою руку и закончила узел.       Я не использовала ни металлических колец, ни цепей, ни чего-то подобного, что бы превратило нас в актеров из чужой фантазии. Деревянное изголовье кровати с вертикальными перекладинами, прочными, и гладкими, я проверила заранее. Они превосходно удерживали вес.       Его запястья я закрепила к верхним перекладинам — не врастяжку и не до болезненного натяжения. Руки лежали выше головы, но с лёгким сгибом в локтях, чтобы Юнхо мог дышать свободно и не перенапрягал плечи.       Его дыхание выровнялось, стало глубже. Когда я перешла к лодыжкам, он заметно расслабился, насколько это был возможно для нас обоих. Его тело, странным образом, подстроилось под это принудительное обезоруживание. Юнхо сдался. И в этом акте сдачи было больше силы и мужества, чем во всех его прежних попытках казаться независимым взрослым мужчиной.       Я не стала разводить его ноги широко (в этом не было ни необходимости, ни смысла), а только настроила амплитуду, сумевшую нарушить привычную ему позу, в которой он частенько спал, подтянув колени к груди.       Каждую лодыжку я закрепила к нижним углам кроватного основания и перекинула шнур вокруг рамы дважды, прежде чем затянуть узел. Это распределяло натяжение, а веревка не натирала кожу.       Я обошла кровать, проверив результат своей работы еще раз. Пальцами скользнула по узлам, не касаясь кожи.       — Пальцы не немеют?       Юнхо пошевелил ими.       — Нет, всё чувствую.       — Если начнёт покалывать, говори.       — Окей.       И только убедившись, что его тело замерло в распятой, но целомудренной позе, я отступила, чтобы оценить картину. Чон Юнхо, от чьих селок косило поклонниц по всему миру, теперь лежал, привязанный к нашей кровати. Его губы были слегка приоткрыты, а на лице застыло выражение глубочайшей концентрации. Он прислушивался к миру, состоящему из новых чужих звуков, и в акте добровольной беспомощности выглядел невыносимо привлекательно.       Обогнув кровать, я встала у изголовья в пределах его слепого, ищущего взгляда. Юнхо уловил движение и замер.       — Лиён, ты куда?       Предвкушение свернулось в животе тугим узлом — там же, где пульсировал страх. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулак, приказывая себе успокоиться. В конце концов, дрожать позволено ему. Я здесь не для того, чтобы дрожать.       Я намеренно молчала, предвкушая миг подлости, к которой тянулись мои дрожащие пальцы.       Юнхо сам выдал мне эту аварийную кнопку, когда однажды я убрала волосы с его шеи и оставила легкий поцелуй за ухом. Тогда он дернулся и залился румянцем так стремительно, словно я коснулась оголенного провода.       С тех пор я прикасалась к ней не единожды.       Словно почуяв подвох, адамово яблоко на его шее дернулось. Надо же, подобные детали я теперь замечала с хищной остротой.       Я нарочно медлила, смакуя миг его беспомощности. Искушая нас обоих, провела пальцами по его виску, осторожно, почти невесомо, спускаясь к уху.       Мочки ушей вспыхнули мгновенно. Юнхо дернул головой.       — О нет, — пробормотал он, — ты помнишь…       — Конечно.       — Это запрещённый приём, Лиён-а.       Я наклонилась ближе и мои волосы упали вперед, скользнув по его ключице. Юнхо втянул воздух со свистом.       — Список запрещенных приемов, — прошептала я на ухо, — ты составишь к следующей сессии.       — К следующей чего?       Вместо ответа я выпустила изо рта свое теплое дыхание, медленно и целенаправленно, прямо в раковину его уха.       Юнхо дернулся.       От беспомощного «Лиён» внутри меня что-то сладко вздрогнуло.       Я провела кончиком носа вдоль края его уха, оставила губами невесомый шлейф на правой скуле. Пальцы в узлах дрогнули.       — Чёрт, — выдохнул он. — Это слишком…       — Слишком хорошо или слишком плохо?       Юнхо не ответил.       Мне нравилось, как его кожа горела под моими губами; нравилось, как он перестает дышать, когда я приближаюсь, и забывает выдохнуть, когда я отстраняюсь.       Мои губы устремились вниз, прямо к задней стороне шеи. Туда, где нежная кожа кажется тонкой, а нервные окончания залегают почти на поверхности. Туда, куда он никогда не позволяет прикасаться никому, кроме меня. Даже парикмахерам и визажистам.       Его вдох оборвался — воздух застрял где-то в трахее и не сумел отыскать выход. Мои губы коснулись сонной артерии, и я почувствовала, как пульс под ними бьется лихорадочно быстро.       — О, господи.       Его голос глухо раздался прямо над моим ухом и на этот раз вздрогнула уже я.       Языком я очертила линию, едва ощутимую, с длинными паузами между миллиметрами. Его плечи дернулись — сначала вверх, словно защищаясь, потом вниз, сдаваясь. Потом снова вверх. Автономная нервная система вела свой собственный, честный диалог, не удосужившись договориться с его хваленым самообладанием.       — Тсс, не двигайся.       — Я и не двигаюсь! — возмутился Юнхо. — Это тело само, я тут вообще ни при чем.       В его голосе прокралась та самая нотка, с которой он оправдывался перед Минги за проигранные катки.       Я сдержала улыбку. Ему так легче.       Я провела пальцами по его горлу, без нажима и дискомфорта, заставив Юнхо сглотнуть — резко и судорожно. Я ощутила движение хряща под подушечками. Потом еще раз и еще, словно его организм внезапно разучился вырабатывать слюну.       — Лиён, — он стонет, тихо, почти неразборчиво, как будто стыдится самого звука. Как будто этот звук — признание в чем-то неприличном.       Я улыбаюсь, хотя знаю, что он этого не увидит. Помедлив, снова провожу губами по линии от уха вниз настолько медленно, что время, кажется, начинает течь в обратную сторону. Его тело подо мной реагирует честно — без позы, без имитации, без «как надо».       Я слышу, как воздух входит урывками, как где-то в горле зарождается звук, который он давит на корню, потому что не привык выпускать наружу то, что не отрепетировано до совершенства. Я провожу кончиками пальцев по его кадыку, потом чуть ниже, во впадинку у основания горла. Потом снова вверх, к уху. Повторный круг, точно неумолимое вращение Земли.       — Хорошо, — шепчу я ему в основание шеи, в тот самый миллиметр прогиба. — Очень хорошо.       Юнхо выдыхает. Длинно, на три счета, как будто все это время задерживал дыхание. Под моими пальцами его пульс постепенно замедляется. Возбуждение никуда не делось, я чувствую его жар, его упрямую физическую реальность между нами. Тело устало доказывать свою значимость.       Я снова целую его за ухом.       — Ты в порядке? — спрашиваю тихо.       Он кивает. Потом, будто вспомнив, что я могу не увидеть, тихо произносит:       — Ага.       Пауза.       — Я вообще не понимаю, что происходит, — добавляет он шепотом. — Но я в порядке, кажется.       Я улыбаюсь в кожу, Юнхо чувствует движение и вздрагивает — моя улыбка теперь тоже часть его карты.       — Хорошо, — повторяю я. — Тогда продолжим.       Чон Юнхо больше ничего не контролирует и ему это нравится.       Как и мне.       Его кожа помнит тепло моих губ еще несколько секунд, и я вижу, как Юнхо тянется за мной вслепую, совсем чуть-чуть, на запредельно далекий миллиметр.       Мой взгляд скользит вниз, к его серым безразмерным треникам.       Эти выцветшие, застиранные, идеально обмятые штаны, которые он носит с упорством, достойным лучшего применения. Палата №7. Семь одинаковых пар, потому что «я нашел идеальную посадку, зачем искать дальше». Я смеялась и закатывала глаза, когда он всякий раз предпочитал их обычным домашним брюкам. Я даже пыталась купить ему другие — дорогие и удобные, из японского хлопка. Он надел их раз, сказал «прикольно» и вернулся к серым.       Сейчас я понимала, почему они меня бесили — на них невозможно не смотреть.       Ткань, выцветшая до цвета утреннего тумана, облегала его бедра с неприличной, домашней интимностью. Юнхо не пытался выглядеть в них сексуально — мой фетиш сделал все за него. Особенно там, где ткань натянулась на набухающем кровью члене. Если бы я не знала его тела, не изучала его месяцами и не знала, как выглядит его обычное, расслабленное состояние, я могла бы не заметить этой мелочи. Но я заметила.       Возбуждение опережало его сознание, его смущение, его привычку все контролировать. Оно уже жило в той реальности, куда мы только собирались направиться.       Во рту пересохло.       Не нарушая тишины, я вернулась к изножью кровати и осторожно присела возле его бедра. Кончиком указательного пальца я коснулась середины груди, провела по линии пресса, к пупку. Юнхо вздрогнул, как от удара током.       Я провела вниз. Медленно, с нажимом, достаточным, чтобы он чувствовал каждый миллиметр моего маршрута. Кожа под пальцем покрылась мурашками — они разбегались от линии касания, как рябь по воде. Узлы на запястьях тихо скрипнули.       — Не дергайся, — с нажимом сказала я.       — У тебя пальцы холодные.       Судорожный вздох.       Я продолжила путь. Обогнула пупок, провела по линии тонких волос, уходящей под резинку. Его пресс напрягся под моей ладонью — плато из кубиков, которые он наращивал часами тренировок.       Я положила ладонь плашмя на его живот, ощутив растущий жар. Он часто задышал, и с каждым новым вдохом моя рука устремлялась вслед за его диафрагмой. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Простой, жизненный ритм, который в условиях его неподвижности вдруг оказался эротичным.       Пальцы замерли над резинкой треников, укрепляя новый уровень контакта. Я никогда не думала, что буду снимать их вот так: медленно, с умыслом, с правом.       — Лиён, — обеспокоено позвал Юнхо. — Ты чего замерла?       — Думаю.       — О чем?       Я провела большим пальцем по внутренней стороне резинки, там, где ткань прилегала к коже.       — О том, что редко снимала с тебя штаны. Сама.       Юнхо издал звук — не то смешок, не то стон.       — Ну, обычно я как-то сам с ними справлялся.       Я потянула резинку вниз, осторожно и без колебаний. Ткань, до этого плотно облегавшая его бедра, пошла складками, открывая полоску кожи. Сначала — над лобковой костью, где темные волосы уходили под ткань боксеров. Потом — ниже, где пресс плавно перетекал в косые мышцы живота.       Он перестал дышать. Я чувствовала это по тому, как затвердел его живот под моей второй ладонью.             — Ты… — начал он и запнулся.       — Я?       — Ты меня ощупываешь, как на экзамене.       Я улыбнулась. Тепло нежно разлилось в груди.       — Это и есть экзамен.       — Какой?       — По анатомии.       Он выдохнул что-то среднее между усмешкой и стоном. Я потянула ткань еще ниже, оголяя боксеры.       Они были серыми. Конечно.       Не те, дурацкие, с Человеком-пауком, что он надевал только когда знал, что никто не увидит, или когда хотел меня рассмешить. Мягкий хлопок повторял каждый чертов миллиметр того, что сейчас настойчиво, неопровержимо проступало сквозь нее.       Ракурс завораживал, резонируя с нарастающей между моих ног пульсацией.       Треники слоились по бедрам, открытые, снятые, побежденные. Серый хлопок боксеров контрастировал с бледной кожей живота. Ткань натягивалась ритмично, в такт сердцебиению.       — Ты смотришь, — выдохнул он. Не вопрос — констатация.       — Да.       — И что ты… видишь?       Я помедлила. Мой палец прошелся по границе, где ткань боксеров переходила в голую кожу бедра. Легко, почти невесомо. Он дернулся.       — Я вижу, — сказала я медленно, — что ты меня обманывал.       — В смысле? — в его голосе прорезалась паника.       — Твои шутки про наручники, про веревки, про «свяжи меня, госпожа». Ты говорил, что это просто приколы. Юнхо часто задышал.       — А это, — я слегка надавила пальцем на ткань там, где член выпирал сильнее всего, — не прикол. Это физиология, которую тебе не обмануть.       Он захныкал. Коротко и сдавленно.       — Лиён, пожалуйста…       — Что «пожалуйста»?       — Не останавливайся.       Я убрала руку.       Юнхо застонал — отчаянно и несдержанно, напрочь забыв об одном единственном правиле, которое могло избавить его от пыток. Его бедра дернулись вверх, ища контакта с ладонью, но я взяла себя в руки и уже отняла ее от пульсирующего паха.       — Ты просил не останавливаться, — констатировала я прямо. Голос мой не дрогнул, хотя сердцебиение стучало в тревожном ритме. — Я велела тебе молчать и чувствовать. Мы, кажется, договаривались о другом.       Юнхо закусил губу. Я видела, как работает его челюсть — сдерживает слова, сдерживает стоны, сдерживает себя. Через секунду он кивнул. Один раз. Медленно.       — Хорошо, — выдохнул он. — Я буду вести себя хорошо.       Я снова положила ладонь ему на живот. В ожидании, когда его дыхание восстановится, а пульс перестанет быть паническим. Потом медленно, очень медленно, провела пальцами по ткани боксеров. Сверху вниз. Практически невесомо. Его губы беззвучно зашевелились — кажется, он принялся считать до десяти. Или читать молитву.       Я улыбнулась.       Моя собственная плоть ответила глухой, теплой пульсацией. Я чувствовала, как набухают половые губы, как стремительно мокнет ткань кружевных трусов. Беспомощность Юнхо сводила меня с ума.       Я наклонилась ниже. Мои волосы упали вперед, щекоча его живот, и Юнхо дернулся, пытаясь то ли уйти от этого ощущения, то ли приблизить его. Я дунула на возвышенность, где ткань натянулась сильнее всего.       Юнхо мог бы освободиться в любой момент. Одно слово — и узлы бы ослабли, а повязка спала. Но он лежал и позволял мне делать с собой все, что я захочу.       И я хотела. Боже, как я хотела.       Юнхо вновь застонал.       — Пожалуйста, — вырвалось у него. — Пожалуйста, просто…       Я замерла.       — Просто что?       Юнхо сглотнул. Его кадык дернулся раз, другой.       — Просто не останавливайся.       Я помедлила, наслаждаясь этим мгновением — его обнаженной, неприкрытой мольбой. Без шуток, без бравады, без защитных механизмов. Только он и его желание, которое он наконец-то перестал прятать.       — Хорошо, — отрывисто согласилась я. — Но только потому, что ты попросил.       Я медленно занесла ногу, перекидывая её через его бедра. Ткань моего халата зашелестела — тихий, интимный звук, который в этой абсолютной тишине прозвучал как раскат грома. Он вздрогнул. Весь. Его руки дернулись в узлах — резко, инстинктивно, как будто он забыл, что связан. Веревки тихо скрипнули.       — Тш-ш, — прошептала я, замирая. — Тш-ш.       Юнхо подчинился. Его пальцы продолжали мелко подрагивать на веревках — нервный тик, который он не мог контролировать. Он боролся с собой, с настойчивым инстинктом, который требовал двигаться, хватать, контролировать.       — Я не двигаюсь, Лиён. Не двигаюсь… — выдохнул Юнхо голосом осипшим и сдавленным.       — Я знаю, — сказала я тихо. — Ты справишься.       Я опустилась и зависла на коленях в каких-то паре миллиметров от его затвердевшего члена. Нас разделяло всего два слоя ткани — его боксеры и мои трусы.       Юнхо выдохнул — тяжело, со вкусом.       — Лиён, — прошептал он. — Пожалуйста…       — Пожалуйста?       — Не останавливайся. Что бы ты ни делала… только не останавливайся.       Я не ответила. Вместо этого я опустилась ниже.       Струящийся от его плоти жар смешался с промокшей тканью моего нижнего белья. Я замерла, позволяя ему ощутить точку соприкосновения, где наши тела наконец встретились после часов и месяцев ожидания. Юнхо глухо застонал, не разжимая губ.       Мои бедра принялись лениво описывать широкие восьмерки. Болезненно медленные. Наперекор растущему между ног возбуждению. Шелк халата заскользил по хлопку его боксеров с тихим, влажным шелестом. Его руки снова дернулись. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались и снова сжались. Следом дрогнули колени.       Он не мог остановить этот цикл.       — Боже, — выдохнул Юнхо. — Боже, Лиён…       Я запрокинула голову, позволяя покалыванию пробежать по позвоночнику. От нарастающего трения затянутого на груди халата, мои соски затвердили. Я чувствовала, как набухает клитор, как он пульсирует в такт моим бедрам. Я не касалась себя — я касалась Юнхо, и этого было достаточно.       Круги сузились, давление усилилось. Я перестала рисовать восьмерки — теперь я двигалась вперед-назад, находя тот самый угол, где трение становилось почти невыносимым.       Стоны Юнхо стали порывистыми и громкими.       Его руки рванули веревки с такой силой, что изголовье кровати жалобно скрипнуло. Красные полосы на запястьях стали ярче, он не замечал боли. Он вообще ничего не замечал, кроме моих бедер, кроме этой точки контакта, которая сводила его с ума. Я давила сильнее, двигалась быстрее, и каждый толчок отзывался во мне самой волной удовольствия, которая нарастала с пугающей, неумолимой интенсивностью.       Во мне все сжалось. Потом распахнулось.       Я издала звук — тихий, сдавленный, похожий на всхлип. Мое тело содрогнулось, бедра дернулись в последнем круге, и я почувствовала, как по низу живота глубокими судорогами приближается оргазм.       Этот звук — мой сдавленный, беспомощный стон — свел его с ума окончательно.       — Лиён! — имя сорвалось с его губы эхом немой, животной мольбы.       Его руки рванули веревки так отчаянно, что мне показалось, как затрещали узлы. Он не пытался освободиться. Он пытался удержаться за реальность, которая ускользала с каждым моим движением.       Но Юнхо сломался.       Его бедра дернулись вверх — резко, отчаянно и без разрешения. Он вжался в меня с такой силой, что от неожиданности я охнула.       — Прости, — выдохнул Юнхо. — Прости, я не могу… я не…       Его бедра двигались сами по себе, в древнем, инстинктивном ритме. Он искал облегчения. Он искал разрядки. Искал меня.       — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, Лиён. Я сделаю все, что скажешь, только дай мне кончить. Я больше не могу.       Я посмотрела на его влажный от пота лоб, на побелешивие костяшки пальцев и покрасневшие запястья. На рот, открытый в беззвучном крике.       — Хорошо, — сказала я тихо. — Кончи.       Юнхо замер.       — Что? — выдохнул он. — Ты правда…       — Кончи для меня, Юнхо. Прямо сейчас. В свои чертовы серые боксеры. Я хочу это увидеть.       Он тихо всхлипнул.       — Лиён, я не… я не могу просто…       — Можешь, — перебила я. — Ты хочешь этого с того самого момента, как вошел в эту комнату.       Я грубо прижалась к его члену, в последнем, давящем толчке. Шелк халат вжался в его пах с такой силой, что через ткань боксеров обильно проступил предэкулят.       — Давай, — повторила я. — Покажи мне, как сильно ты меня хочешь.       Его тело выгнулось подо мной, веревки натянулись до предела, изголовье кровати жалобно заскрипело.       На серой ткани его боксеров проступило темное, влажное пятно. Оно росло прямо на глазах, пропитывая хлопок, стремительно окрашивая его в черный. Ткань липла к коже, облегала оргазмирующий член. Толчок за толчком, волна за волной, и каждое сокращение вырывало из него новый стон. Темнота под повязкой, я знала, теперь была не просто отсутствием света, а густой, пульсирующей вселенной из собственных ощущений.       — Лиён, — выдыхал он между стонами. — Лиён, Лиён, Лиён… И я чувствовала, как внутри меня самой при виде хныкающего, кончающего в боксеры Юнхо нарастает волна.       Я кончила следом, вцепившись пальцами в его плечи.       Глубоко, медленно, разрушительно. Мое тело содрогнулось в длинной, тягучей судороге, которая началась в клиторе, прокатилась по низу живота, поднялась к груди и горлу. Я закусила губу, пытаясь подавить всхлип.       Я прекратила движения. Замерла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как последние судороги удовольствия отступают, оставляя после себя слабость и странную, щемящую нежность.       Я нехотя слезла с него. Ноги тут же коснулись пола и подогнулись. Я оперлась о край кровати, восстанавливая дыхание. Между бедер было влажно — от выделившейся смазки и его спермы, пропитавшей ткань боксеров и проступившей даже сквозь мое белье. Я чувствовала этот влажный, теплый след каждый раз, когда смыкала бедра.       — Ю-ю, — прошептала я и прокашлялась. — Ты как? В ответ он сбивчиво задышал.       — Я… я не знаю.       Я наклонилась к его лодыжкам, принимаясь развязывать узлы. Пальцы все еще дрожали после оргазма — мелко, предательски, неподвластно контролю. Я ругала себя за эту дрожь, но ничего не могла с ней поделать. Приходилось работать в два раза тщательнее обычного.       Я боялась причинить ему боль.       Не ту, правильную, которую мы выбирали вместе, осознанно, с правом вето. А случайную, от моей глупой спешки. От того, что я слишком хочу поскорее прикоснуться к нему. Уже без веревок, правил и этой прекрасной, но изматывающей игры.       Первыми освободились лодыжки. Кожа вокруг них оказалась влажной от пота, и веревки оставили на ней розоватые следы. Я размяла ступни — быстро, профессионально, как делала после его концертов, когда он падал на кровать и стонал, что больше никогда не будет танцевать. Пальцы ног дрогнули, когда кровь хлынула обратно, вызывая покалывание.       Следом — правое запястье. Его рука безвольно упала на простыню и я мягко обхватила ее ладонями, массируя круговыми движениями и возвращая кровь в онемевшие пальцы. Он вздрогнул.       — Больно?       — Нет, — выдохнул он. — Щекотно и …приятно.       Я улыбнулась и продолжила массировать, одновременно развязывая левую руку. Пальцы путались в узлах — то ли от усталости, то ли от того, что я никак не могла перестать смотреть на раскрасневшееся лицо Юнхо.       Его тело блестело в тусклом свете торшера. Грудь, живот, плечи — все было покрыто тонкой пленкой пота, выступившего от напряжения и долгого, изматывающего ожидания. Капли скатывались по ребрам, впитывались в простыню, оставляли влажные разводы на ткани. Он дышал, и влажная кожа блестела сильнее в такт каждому вдоху — живая, настоящая, невыносимо прекрасная в своей уязвимости.       Когда последняя петля ослабла, обе его руки безвольно опали на кровать. Он даже не попытался пошевелить ими — просто лежал, раскинутый и открытый, позволяя крови возвращаться в конечности с той скоростью, с какой она хотела. Тогда я сама подняла руку и осторожно стянула повязку с его глаз.       Бархат скользнул по вискам и переносице.       Прищуренные, его глаза метнулись ко мне, темные, вымытые до кристальной ясности. В них не было ни смущения, ни стыда, ни даже страсти в привычном смысле — только бездонное узнавание.       — Ты можешь обнять меня, если хочешь, — взволнованно предложила я.       Я ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с ней поделать. После власти, что я держала в своих руках, я вдруг почувствовала себя бесконечно уязвимой.       Юнхо молча потянулся ко мне навстречу и я прижалась к нему всем телом. Он вздрогнул от неожиданности. Или от контраста температур. Или просто от того, что после часа изоляции он вдруг получил доступ к теплу.       Я положила руку ему на грудь. Под ладонью бешено колотилось сердце.       — Ты слышишь? — прошептал Юнхо.       — Что?       — Пульс колотит как после хореографии на Thanxx.       — Будь добр, ему есть что переварить.       Он выдохнул легкий смешок.       — Переварить, — повторил он. — Да, наверное.       Мы просидели так долго и я все слушала, как его сердце постепенно замедляется, дыхание становится глубже, а дрожь сменяется тяжелым, расслабленным теплом. Руки Юнхо, робко обвивающие мою талию, вдруг пришли в движение.       Кончиками пальцев коснулся моей спины. Они провели по позвоночнику вверх, потом вниз — бережно, благоговейно, с тихим изумлением.       — Ты такая… — начал он и замолчал.       — Какая?       — Теплая, — выдохнул он. — И мягкая. И пахнешь.       — Чем пахну?       — Мной, — прошептал Юнхо. — Ты пахнешь мной. И чем-то еще… чем-то, чего я еще пока не могу объяснить. После всего, что мы сделали, после всего, что я с ним сделала, я покраснела.       Его руки окрепли. Они перестали робко ощупывать и начали обнимать — крепко, жадно, с силой, в которой была вся немота прошедшего часа. Он прижимал меня к себе так, будто боялся, что я снова исчезну в темноте.       Юнхо уткнулся в изгиб моего плеча, пока я гладила его волосы, зарывая пальцы в мокрые пряди и отводя их со лба. Он вздыхал и жался еще ближе.       — Лиён, — прошептал он в мое плечо.       — М?       — Я не знаю, как называется то, что мы сделали.       Я помолчала.       — И не надо, — сказала я наконец. — Мы просто сделали это.       — Я хочу понять, — Юнхо замялся. — Я хочу узнать больше о том, что сегодня произошло, чтобы знать, как попросить тебя об этом снова.       Я улыбнулась. Он почувствовал движение моих губ на своей коже и вздрогнул.       — Свяжи меня, госпожа.