Все как я помню

«Герцог Окделл, вдовствующая герцогиня Окделл и леди Айрис Окделл», — мажордом объявил их имена ровно и сухо. Так же ровно посмотрел на вошедших человек в черном, стоявший у окна просторной и неуютной залы. Рокэ Первый, пока некоронованный король Талига, выглядел почти так же, как в тот день, когда принимал из рук Ричарда бокал с ядом. И взгляд у него был таким же — жестким и непроницаемым. Алва оглядел Мирабеллу, застывшую бронзовым памятником самой себе, скользнул взглядом по Айрис, присевшей в неловком, но глубоком реверансе, и наконец остановился на Ричарде. «Чем обязан?» — спросил он так, будто они встретились не в тронном зале, а в гостиной на улице Мимоз, и появление Окделлов нарушило покой хозяина. «Мы… то есть я пришел принести вам вассальную клятву», — выговорил Ричард, стараясь, чтобы голос не дрожал. «Очаровательно. Насколько помню, в нашу последнюю встречу вы как раз нарушали предыдущую. Что заставило вас передумать?» «Скалы», — коротко ответил Ричард. Алва скрестил руки на груди. «Мне потребуются несколько более пространные объяснения, герцог». Ричард вздохнул и начал: «Когда я вернулся в Надор, я стал слышать камни. Точнее, это началось раньше, во время селя в Сагранне, но тогда я не придал их голосам значения. А дома они окружили меня, многое показали и рассказали. В том числе об изломе, четверых и одном, звере. И о вас тоже. Тогда я понял, что должен сделать, чтобы наш мир жил. И приехал сюда», — и зачем-то добавил: «К вам». За его спиной судорожно вздохнула Мирабелла, а Алва отвернулся к окну, наконец оторвав от него взгляд, выдерживать который становилось почти невозможно. Его голос был неестественно спокоен: «Хорошо, вы поверили скалам. Наверное, это лучше, чем Штанцлеру. Надежнее. Но скажите: почему я должен верить вам? Сколько пройдет времени, пока я снова не обнаружу бокал с ядом, кинжал у печени или не нарвусь на пулю из темноты?» К этому вопросу Ричард готовился. Семь дней в холодной карете он перебирал доводы, пока мать жгла его ненавистью, а Айрис молчала слишком громко. Но сейчас, глядя на прямую спину Алвы — ту самую, которая была покрыта следами другого предательства, — он забыл все правильные слова. И заговорил не так и не о том, о чем собирался: «Эр Рокэ, я знаю: то, что я сделал, нельзя простить, и за это даже нельзя извиниться. Но я говорю это в присутствии матери и сестры, чтобы у моих слов были свидетели. Я никогда не хотел вашей смерти. Ни тогда, когда вызывал вас на дуэль. Ни когда почти был готов столкнуть в расселину. Ни когда подсыпал яд. Никогда. Вы слишком яркий, слишком злой, слишком живой. Я всегда чувствовал: не будет вас — не будет и мира. А теперь я это знаю наверняка. Я хочу, чтобы ваш бой был моим. Ваша честь — моей. Ваша жизнь — моей». У него внезапно кончился воздух в легких и он замолчал. В комнате воцарилась тишина, которую нарушало только легкое шуршание юбок Айрис — похоже, ее била крупная дрожь, верный признак начинающегося приступа. Сколько длилось молчание, Ричард не знал. Казалось, вечность. И вдруг, пробивая хрупкое равновесие, на башне ударили часы. Алва медленно развернулся. Сделал несколько шагов — и его слова прозвучали под сводами громко, торжественно, как приговор: «Ричард, герцог Окделл, четверо и сердце мира слышали вашу клятву и принимают ее». С этими словами он протянул Ричарду руку с единственным перстнем, и тот, встав на одно колено, взял ее в свои. Она была узкая, невероятно горячая и как будто чуть дрожала. Но, возможно, трясло самого Ричарда. Он наклонился, прикоснулся губами и тут же поднялся, прервав прикосновение. Алва отступил, будто церемониальная близость была ему неприятна, потом дернул за черный шнурок. Почти мгновенно из-за двери возник слуга. «Пригласите вдовствующую госпожу Оллар». Очень скоро бесшумно появилась Катарина — худая, в траурном платье, но с мягкой улыбкой. Она присела в реверансе перед Алвой, склонила голову, приветствуя Дика, ободряюще улыбнулась Айрис. На Мирабеллу старалась не смотреть. Ричарду казалось, что они все играют в пьесе, только ему забыли выдать текст. Когда он готовился к разговору с Алвой, он думал только о том, чтобы убедить его принять службу Повелителя скал. Дальше он не загадывал. Но сейчас его миссия увенчалась успехом, и надо было что-то говорить и делать, а он не знал что. Но Алва, как всегда, знал. Он сказал Катарине, что вдовствующая герцогиня и ее старшая дочь приехали как сопровождающие герцога Окделла, и их надо разместить во дворце. Катарина кивнула, снова присела и увела Мирабеллу и Айрис. Похоже, она исполняла при этом перевернутом с ног на голову дворе роль хозяйки. Но Ричард не стал в разбираться. Он был просто рад, что мать и сестра смогут отдохнуть после длинной дороги и странной аудиенции. Он вдруг понял, что они остались вдвоем. Ричард взглянул на своего короля исподлобья. Я просто уйду, — мелькнуло у него в голове. Сниму комнату в таверне — если в этой разоренной Олларии еще остались таверны. Буду ждать, пока я или скалы понадобимся. Мысль была здравой. Но когда Алва, прямой и строгий, повернулся на каблуках и вышел, Ричард пошел следом, будто привязанный. Они молча прошли коридорами, спустились во двор, дошли до конюшен. Конюхи вывели лошадей. Дик невольно порадовался, что Моро уцелел — Алва скучал бы без него. И также молча выехали за ворота, Ричард на пол корпуса позади Рокэ, как будто он все еще оруженосец Первого маршала. Он не знал, куда они направляются, и, если честно, то и не хотел знать. Ему было достаточно оказаться на своем месте законном месте, как будто этих страшных месяцев вообще не было. Наверное, я просто очень устал, — подумал он. И вдруг осознал: Рокэ, скорее всего, тоже. Внезапно он понял, куда они направляются, — в особняк на улице Мимоз. Алва ехал домой, и Ричард почему-то ехал с ним. «Вы не живете во дворце?» — спросил он вслух, сам не понимая зачем. Алва вскинулся, будто очнувшись: «Отчего же, живу. Но сегодня я не хочу там оставаться». Поводья у них принял незнакомый каналиец. Он же забрал плащи и шпаги и, получив приказ на родном языке, исчез в глубине дома. Они прошли в кабинет и сели в кресла. Ричард поднял глаза на Алву и увидел совершенно другого человека. Вместо короля и вершителя судеб напротив сидел болезненно худой, весь состоящий из ломких граней, мужчина с лихорадочным румянцем на очень бледных щеках. У него были черные как вороново крыло волосы Алвы и его же пронзительные глаза, но смотрели они с безысходностью и мукой. Такого выражения у короля, которого он видел во дворце меньше часа назад, быть просто не могло. И сейчас было отчетливо видно, что Алву трясет. «У вас же лихорадка», — вырвалось у Ричарда, вспомнившего жар его ладони. «Да, — хрипло отозвался Алва. — После тюрьмы она иногда возвращается. Сегодня просто плохой день». «Позвать лекаря?» «Не надо. Все, что могли, они уже сделали. Теперь я хочу ванну с травами и спать. Я уже попросил Риккардо». Ричард вздрогнул от канналийской версии своего имени. Значит, так звался тот единственный слуга, что встретил их у входа. Где Хуан, Пако, Кончита и остальные? Дом казался опустошенным и больным, как и его хозяин. «Что вы устроили во дворце? — вдруг резко спросил Алва. — Зачем вы притащили сестру и мать? Почему ваша клятва верности звучала как ебаное признание в любви из сонета Дидериха? Вы вообще в своем уме?» «Я не знаю» «Это ответ на все вопросы или только на последний?» Ричард, как всегда, не поспевал за его колкостями. Но эта перепалка показалась почти уютной. Он даже слабо улыбнулся. «Видите что-то смешное?» «Нет. Просто понял, что очень скучал» Слова сами сорвались, и Алва вдруг умолк. Он снова ссутулился, обхватив себя за плечи, будто истратив последние силы. Ричарду мучительно хотелось подойти и обнять его, как он сделал с пьяной порывистостью тогда, еще в другой жизни. Но сейчас он был абсолютно трезв, а сидящему перед ним совершенно не нужны были ни его объятия, ни он сам. Алва просто был болен и хотел спать. В этот момент вошел Риккардо и тихо сообщил, что вода готова. Алва быстро поднялся, чуть качнувшись, и сказал: «Ну, пойдемте, юноша». «Куда?» — растерялся Дик. «Как куда? Купать меня и развлекать беседой. Вы ведь буквально час назад с таким жаром клялись служить мне. Уже передумали?» «Я не передумал. Но вы опять издеваетесь». «Посмотрим. Идите уже». И Ричард пошел, слыша за спиной его неровное дыхание и нетвердые шаги. Оборачиваться он не решился — был уверен, Алва не потерпит заботы. Купальня мало изменилась с тех пор, как Ричард жил в доме: два бассейна, стол с маслами и настойками и стул. Теперь к ним добавилась большая чугунная ванна, от которой поднимался пар. Алва сел на стул, без лишних слов начал стягивать сапоги и одежду. Брюки, колет, рубашка — всё легло рядом. Всклокоченный, страшно худой, с распущенными волосами, он поднялся нагим. Ричард снова подумал, что ему здесь не место. Но вместо того чтобы выйти, почему-то подошел к Алве, взял за руку и повел к ванной. Алва перелез через бортик и погрузился в воду, не сдержав стон облегчения. Откинулся на край, закрыл глаза и будто растворился. А Ричард придумал себе занятие. Наполнил кувшин из бочонка, пододвинул стул и начал промывать его волосы. Прядь за прядью, осторожно, стараясь не дергать. Ему всегда нравились эти волосы. Когда Рокэ брал в рот его член, было отдельным наслаждением запускать в них пальцы, притягивая голову ближе и задавая ритм. Картинки калейдоскопом рассыпались у него перед глазами. Смеющийся Рокэ, который будит его медленным и томным минетом. Нежный Рокэ, одной рукой зажимающий ему рот, чтобы он не стонал слишком громко в палатке посреди военного лагеря. Яростный Рокэ с почти звериной страстью, вбивающий его в кровать несколькими этажами выше в этом же особняке. Нельзя вспоминать. Того Рокэ больше нет. И никто, кроме самого Ричарда, в этом не виноват. Алва не шевелился, лицо оставалось пустым. Ричард закончил, взял полотенце, промокнул волосы. Купальня затихла. Слышно было только дыхание и капли, падавшие с волос. Ричард нагнулся ближе — и в этот миг глаза Алвы открылись. Он резко протянул руку, обхватил Ричарда за шею, сказал:«Слишком громко думаете. Опять». И поцеловал его. Поцелуй был неправильный, кверх ногами, сухими горячими губами. Но Дикон нырнул в него целиком, позволяя чужому языку пробиться внутрь, зубам укусить, пальцам запутаться в волосах. Рокэ отстранился первым, чуть оттолкнул Дика и поднялся из ванны. По его телу стекали струи воды, волосы блестели мокрыми волнами по плечам. «Он все-таки слишком красив для мужчины», — подумал Дикон. И тут же понял: мысль была не его. «Все как я помню», — сказал Алва задумчиво, будто обращаясь к кому-то невидимому. Он снова оказался на расстоянии вытянутой руки, и Ричарду ничего не оставалось, как дотронуться. Погладить по бедрам, провести пальцем по груди, зацепить сморщившийся от холода сосок. А потом сделать шаг и прижаться всем телом. Алва качнулся назад, упершись ягодицами в край стола. На несколько секунд они застыли в этой позе: Ричард отчаянно вжимался в него, Алва держал руки на его плечах, словно не решаясь обнять. Потом Алва откинулся еще дальше и лег прямо на столешницу, обвивая ногами его бедра и притягивая ближе. Это выглядело как приглашение. Но такого не могло быть. Рокэ Алва не мог предлагать себя Ричарду Окделлу. Дикон уставился в ужасе: лежащий на спине Алва, с членом, привставшим над впалым животом, и взглядом, в котором не было ни капли покорности, выглядел так дико и возбуждающе, что у него потемнело в глазах. «Вы больны, у вас жар, это безумие», — выдавил он. В ответ Алва лишь сильнее напряг ноги, вжимая его в себя. Этого хватило, чтобы последний барьер рухнул. Ричард рывком распустил завязки на штанах. Член вырвался наружу и тут же уперся в горячее. Они оба застонали. Он знал, что входить без подготовки нельзя, что сделает больно. Но сейчас он не был уверен, что способен остановиться. В глазах Алвы он читал только бешеное желание, и оно затопляло, лишало сил думать. Алва хрипло прошептал: «Масло. На столе, справа». Похоже, связные мысли давались ему так же тяжело. Но подсказка помогла. Ричард вслепую схватил первую склянку, молясь, чтобы там действительно было масло, и щедро вылил его на себя. Сандаловый запах мгновенно наполнил купальню. Алва закинул ноги ему на плечи и откинул голову, обнажая резкий изгиб кадыка. Ричард качнул бедрами и вошел — осторожно, мучительно медленно, дрожа от напряжения. Алва дернулся, выругался, но не отстранился — наоборот, подтянулся и насадил себя на всю длину. Никогда еще Дикон не ощущал ничего столь острого, как себя внутри этого невозможного человека. Сначала он двигался медленно, будто боялся сломать. Но Алва обхватил его шею ногами, привычными к управлению лошадью, и сам задал ритм — рваный, жесткий, требовательный. Ричард вбивался в него снова и снова, стараясь поймать каждый ответ: судорожный вздох, сдавленное ругательство, дрожь внутри. Запомнить, унести с собой хоть в Закат. Алва вел их обоих — и себя, и его — отдавая и забирая все до последней капли. Он поднимал их все выше: боль и блаженство переплетались в бешеном ритме. Ричард вдруг почувствовал то же, что в зале: камни были рядом. Они молча наблюдали и принимали, как приняли его клятву. Все правильно. От этого осознания его прорвало. С яростным криком он кончил, упав на Алву, и, едва отдышавшись, довел его до оргазма несколькими движениями руки. После такой скачки тишина показалась почти страшной. Ричард лежал, придавливая Алву к столу, и не мог заставить себя пошевелиться. Тело под ним все еще было слишком горячим, влажным от пота, дыхание сбивалось. Он собрался с силами и спросил: «Было больно?» «Было. Но я так и хотел», — тихо ответил Алва. Эти слова обожгли сильнее жара его кожи. Алва всегда получал то, что хотел. Был еще один, более важный вопрос, и Ричард все-таки приподнялся на руках, чтобы задать его, глядя в глаза. Вы сможете меня простить? — стучало у него в висках. Но в тот момент, когда слова должны были уже сорваться с языка, Ричард увидел лицо Алвы. Тот спал. Длинные ресницы отбрасывали тень на щеки, под глазами лежали синеватые круги. Лицо не воина и короля, а мученика после казни. И Ричард остро понял, что этого второго, страшного вопроса он не сможет задать ни сегодня, ни, наверное, никогда. Вместо этого он поднялся, намочил полотенце, мимоходом удивившись, что он даже не разделся до конца, вытер сначала себя, потом Алву, стараясь не разбудить и не потревожить. А потом завернул его в простыню и подхватил на руки. Мужчина действительно сильно потерял в весе, он казался слишком легким и угловатым. Дик почти без усилий преодолел три лестничных пролета, ведущих к спальне. Смотреть на черноволосую голову, по-детски пристроившуюся у него на плече, было мучительно стыдно. В спальне Дик замер, не зная, куда положить свою ношу. Огромная кровать в углу казалась слишком пустой и холодной. Алва вдруг открыл глаза и тихо бросил: «Сначала вы оттрахали меня как девицу, теперь носите на руках. Когда ждать браслетов, юноша?» Слова были грубыми и насмешливыми, но взгляд оставался тревожным и внимательным. «Все-таки вы неисправимый богохульник», — ответил Ричард и уложил его на кровать. Алва забрался под одеяло и почти сразу оказался в плотном коконе. Ричард подумал — и лег рядом, обняв его руками и ногами. «Вот так хорошо», — прошептал Алва и мгновенно уснул. А Ричард еще некоторое время перебирал пальцами его волосы, замечая серебристые нити среди черных. «Когда их станет больше, это тоже будет красиво», — сонно подумал он.