flawless

***

Lana Del Rey - “white mustang”

Машина остановилась, и наступила оглушительная тишина после гула мотора. Ллойд, не говоря ни слова, щёлкнул замком и вышел наружу, хлопнув дверью. Его шаги по снежному насту удалялись к багажнику. Они остались одни в салоне, наполненном морозным воздухом с улицы и тяжёлым дыханием предстоящего прощания. Донован уже сидела прямо, повернувшись к Лэйн. Их колени соприкасались. — Можешь сесть? — спросила она спокойно, но в её голосе висела стальная струна напряжения. Она положила ладонь плашмя на своё бедро.  — Донован... тебе ещё швы не сняли, — прошептала Лэйн, её взгляд полный тревоги скользнул по её боку. — Сядь. Я сказала, — голос Донован стал низким, не терпящим возражений. Она сердито посмотрела на неё, и в этом взгляде была не ярость, а отчаянная, безумная потребность. Лэйн колебалась ещё секунду, видя, как скулы Донован напряглись от нетерпения. Потом, повинуясь этому взгляду больше, чем страху за неё, она осторожно, стараясь не задеть, забралась к ней на колени, устроившись боком. Донован тут же обхватила её за талию здоровой рукой, притягивая ближе, а другую — положила ей на шею. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Донован не стала ждать. Она сама закрыла последнее расстояние. Первый контакт губ был мягким, почти исследующим. Но это длилось лишь мгновение. Потом её губы сомкнулись на губах Лэйн с такой силой, что та вздрогнула. Её губы были сухими, чуть шершавыми от холода, но мгновенно стали горячими и влажными. Они двигались медленно, с невероятной, выверенной глубиной. Рука на шее Лэйн сжалась сильнее, пальцы впились в кожу у основания черепа, фиксируя её, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Другая рука, обхватывающая талию, прижимала её так тесно, что Лэйн чувствовала каждый рёберный изгиб, каждое напряжённое сухожилие на теле Донован, тепло даже через слои одежды. Она сама вцепилась в её плечи, её пальцы сжали ткань пальто, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте ощущений. Поцелуй был глубоким, бесконечно медленным и невыносимо жарким. Донован словно высасывала из неё воздух, время, саму возможность расставания. Каждое движение её языка было тщательным исследованием, но за ним стояла такая первобытная, неконтролируемая жажда, что у Лэйн потемнело в глазах. Она отвечала с той же силой, кусая её нижнюю губу, чувствуя, как та отзывается тихим стоном прямо у неё во рту. Они дышали друг в друга, их дыхание смешалось в одно горячее, влажное облако, запотевшее на стёклах автомобиля. Рука Донован соскользнула с талии на её спину, ладонь распласталась между лопатками, прижимая её ещё ближе, так что их груди прижались друг к другу, и Лэйн почувствовала учащённое, гулкое биение её сердца прямо под своей грудной клеткой. Казалось, этот поцелуй длился вечность. В нём была вся боль предстоящей разлуки, вся ярость на обстоятельства, вся нежность, на которую они были способны, и животная, отчаянная потребность оставить на другом физический отпечаток своего присутствия. Когда они наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, их лбы прижались друг к другу. Губы были опухшими, влажными, дыхание — сбивчивым и громким в тишине салона. Донован не отпускала её взгляда. Её глаза, обычно такие ясные, сейчас были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков, в них плавала влага, которую она ни за что не позволила бы скатиться по щеке. — Вот так, — прохрипела она, и её голос звучал разбито, но твёрдо. — Вот это я буду помнить. А не твоё испуганное лицо.  Лэйн нахмурилась, играя обиду, но в её глазах теплились искорки. — Не будешь помнить моё лицо? — спросила она, явно дразня. Донован театрально, с преувеличенным страданием, закатила глаза, и её ладонь несильно, но ощутимо шлёпнула Лэйн по бедру. — Только ты умеешь так цепляться к словам в самый неподходящий момент, — проворчала она. — И только потому что это ты, я готова объяснять всё ещё сотни раз. Я скорее своё имя забуду, чем это... любимое, красивое, самое дорогое мне лицо. — Она произнесла это как констатацию неопровержимого факта, и от этого слова обрели вес, сравнимый с клятвой. Потом её тон смягчился, стал почти неузнаваемо нежным. — Лэйн, ты... прелесть. Я буду скучать. Но мы справимся. Всё будет хорошо. Лэйн чувствовала, как по её горлу снова подступает ком, но она сглотнула его. Она положила ладони на щёки Донован, ощутив под пальцами прохладную кожу и лёгкую дрожь. — Я тоже буду скучать. И очень тебя люблю, — прошептала она. — Конечно, мы справимся. И затем она наклонилась. Она начала оставлять нежные, лёгкие, как дуновение, поцелуи по всему её лицу: на сведённые от напряжения брови, на веки, на выступающие скулы, на кончик носа, на щёки, на подбородок. Донован закрыла глаза, её лицо, всегда такое собранное, на миг полностью расслабилось, растворившись в этой тихой нежности. Её губы дрогнули, отвечая на прикосновения беззвучным движением. Когда Лэйн отстранилась, Донован открыла глаза. Она посмотрела на неё и улыбнулась — искренне, глубоко, но устало. В этой улыбке была вся горечь расставания, вся любовь и обещание. Лэйн поняла. Уже пора. Она так же осторожно, стараясь не задеть её бок, сползла с её колен, их пальцы на миг сплелись в последнем, тугом пожатии, а потом отпустили друг друга. Они вышли из машины. Резкий, влажный холод мартовского дождя обдал их лица, добавляющий всему происходящему слой промозглой, безнадёжной меланхолии. Капли стекали по стёклам автомобиля, по асфальту, по их лицам, смешиваясь у Лэйн с навернувшимися на глаза предательскими слезами, которые она тут же смахнула тыльной стороной ладони, чтобы Донован не заметила.  Ллойд уже стоял неподалёку, держа чемодан Лэйн и её небольшую сумку. Его лицо было бесстрастным, но в его позе читалось понимание. Он молча кивнул, закрыл машину, и они втроём направились к залитому жёлтым светом входу в терминал аэропорта. Шаги по мокрому асфальту звучали глухо и окончательно. Спина Донован перед Лэйн была прямой, но казалась невероятно хрупкой под потоками дождя. Лэйн шла следом, чувствуя, как с каждым шагом связующая их невидимая нить натягивается всё тоньше и тоньше, готовая вот-вот порваться с тихим, невыносимым звуком. Они зашли в аэропорт, и тёплый, пропитанный запахом кофе, человеческой суеты и антисептика воздух обволок их, как чуждая атмосфера. Здесь всё было иначе: слишком ярко, слишком шумно, слишком много людей, спешащих по своим делам, не ведающих о маленькой трагедии, разыгрывающейся у входа. — Дальше мы сами, ладно? — спросила Донован, поворачиваясь к Ллойду. Её голос звучал ровно, но в нём была та самая, не допускающая возражений, окончательность. Ллойд слабо, почти неуловимо улыбнулся уголком рта и просто кивнул. Донован взяла у него чемодан на колёсиках и сумку через плечо.  Затем Ллойд шагнул к Лэйн. Он стоял перед ней, его крупная фигура заслоняла на миг суету зала, и неловко, но по-отечески обнял её, похлопав пару раз по спине. Его объятие было крепким, немного неуклюжим, но искренним. — Удачи, Лэйн. И хорошей дороги, — проговорил он своим низким, всегда немного усталым голосом. Потом, бросив взгляд на сестру, добавил, — Маме привет. Донован, вешая сумку на другое плечо, закатила глаза с таким выражением, будто он предложил ей прыгнуть с моста. — Маме ты можешь и позвонить, умник. Лично, — пробормотала она. — Спасибо и вам, — тихо сказала Лэйн, отвечая на объятие лёгким прикосновением к его спине. — За помощь. И за то что были... таким хорошим начальником. Вам тоже удачи. Ллойд ещё раз кивнул, его взгляд на мгновение задержался на сестре, полный какого-то сложного, недосказанного понимания, а затем он развернулся и крупными шагами направился к выходу, растворившись в потоке людей. Они остались вдвоём посреди шумного зала.

t.A.T.u. - “not gonna get us”

Донован тяжело, с шумом выдохнула, как будто сбрасывая с себя последнюю необходимость держать лицо перед братом. Она перевела взгляд на табло: до вылета её рейса оставался час. Час. Шестьдесят минут, которые были одновременно вечностью и мгновением. — Пойдём, солнце, — сказала она, и в её голосе снова появилась та самая, мягкая, но непререкаемая твёрдость. Она взяла чемодан и, не дожидаясь ответа, двинулась вглубь терминала, не проверяя, идёт ли Лэйн за ней. Она знала — Лэйн идёт. Контроль безопасности стал первым барьером, который они прошли порознь. Донован отдала чемодан на ленту, сняла ремень, её движения были отточенными, автоматическими. Лэйн, нервная и рассеянная, чуть не забыла вытащить телефон из кармана, но её взгляд, поймавший сосредоточенный кивок Донован, вернул её к действительности. Они стояли в разных очередях, разделённые металлоискателями и людьми в униформе. Лэйн видела, как Донован, уже прошедшая контроль, остановилась и ждала её, не отрывая взгляда, её осанка была прямой, но рука, сжимавшая ремень, выдавала напряжение. Когда Лэйн, наконец, прошла, и охранник кивнул, Донован сделала шаг навстречу, и на миг их миры снова слились в тихом островке среди потока. Регистрация прошла быстрее. Девушка за стойкой бросила профессионально-отстранённый взгляд на их молчаливые, напряжённые лица, быстро пробежалась глазами по документам. Лэйн машинально отвечала на вопросы, её взгляд был прикован к лицу сотрудницы, но мысли витали где-то далеко. Билет на руки, багажная бирка на чемодан, который с глухим стуком исчез на ленте, увозя с собой часть её жизни с базы. Сумка через плечо осталась при ней — лёгкая и невероятно тяжёлая одновременно. И вот они снова остались вдвоём, но уже в стерильном пространстве зала ожидания. Широкие деревянные лавки, приглушённый гул голосов из динамиков, гигантские окна, за которыми на мокрой взлётной полосе тускло светились огни самолётов. Они нашли пустую скамейку в относительно тихом углу. Донован поставила сумку Лэйн на неё, будто обозначая территорию, и опустилась рядом с девушкой. Осталось сорок пять минут. Сорок пять минут до того, как голос из динамика назовёт номер её рейса, и они встанут, и последняя, самая тонкая нить оборвётся. Они сидели плечом к плечу, не глядя друг на друга, но их мизинцы соприкасались на дереве скамьи. Вся тяжесть прощания, всё, что они не сказали в машине, висело в воздухе между ними, плотное и невыносимое. — Возьми меня за руку, — прошептала Лэйн, и в её голосе прозвучала такая голая, отчаянная потребность в точке опоры, что Донован вздрогнула. Она медленно повернула к ней голову. Её взгляд был очень сосредоточенным. Её пальцы коснулись лица Лэйн, чтобы заправить выбившуюся прядь за ухо, прикосновение было бесконечно нежным, почти дрожащим. Затем она опустила руку и взяла ладони Лэйн в свои. Её пальцы были прохладными, но сильными, они сомкнулись в тугой, надёжный замок, переплетаясь с её пальцами так тесно, что казалось, они срастутся. Лэйн прикрыла глаза, позволяя этому единственному, прочному контакту смыть гул аэропорта, огни табло, всю окружающую их чужеродную реальность. Она растворилась в простом ощущении её кожи, её костяшек, её ногтей. — Я тебя люблю, — выдохнула она, и слова вышли тихими, но абсолютно ясными.  — Я тебя тоже, — ответила Донован. Её голос был ровным, твёрдым, лишённым трепета. Сейчас она была невероятно собрана, её внутренний стержень выпрямился в стальной прут. Лэйн чувствовала это по хватке её пальцев, по отсутствию дрожи. Донован отдавала себе отчёт: малейшая слабина, малейший прорыв той вчерашней, уставшей нежности — и она рассыплется здесь, на этой деревянной лавке, на глазах у всех. И этого она не могла допустить. Из-за Лэйн. Лэйн, конечно, замечала это. И потому не стала обременять её словами о грусти. — В самолёте я начну планировать, — сказала Лэйн, её голос приобрёл лёгкую, деловую окраску. Она смотрела на их сплетённые пальцы. — Писать список дел, которые я должна выполнить за это время. У меня уже есть парочка мыслей... и я тебе расскажу о них потом. Мне нравится эта твоя привычка. Когда есть структура, это уже не абстракция, а чёткий план с целью. Донован слушала, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение и даже гордость. Она кивнула, одобрительно сжав её ладонь. — Рационально. Абстрактная тоска — непродуктивна. Конкретные задачи — управляемы. Присылай список. Я его... проанализирую. Могу даже дать рекомендации. Они улыбнулись друг другу — слабо, но искренне. — А ещё... — Лэйн замялась, её взгляд стал виноватым. — Я поняла, что у меня совершенно нет твоих фотографий. И что у нас нет совместных фотографий с базы. Донован нахмурилась, её брови сдвинулись. Это был л искреннее, почти обидное недоумение. — По мне видно, да, что я не фанат подобного. Но почему ты не говорила? Тебе я бы не отказала уж точно. — Не отказала, — быстро согласилась Лэйн, — но возможно, чувствовала бы себя некомфортно всё равно. А я не хочу, чтобы ты чувствовала себя некомфортно. Особенно из-за меня. Особенно если этого можно избежать. — Тихо-тихо, ты куда разогналась, — усмехнулась Донован, но в усмешке была нежность. Она покачала головой, сдаваясь. — Ну, доставай телефон. Пока не поздно. Лэйн на секунду загорелась, как ребёнок, которому разрешили долгожданную игрушку. Она быстро, почти суетливо, вытащила телефон из кармана пальто. Её пальцы дрожали, когда она открыла камеру.

Lana Del Rey - “blue jeans”

— Смотри сюда, — прошептала она, поднимая аппарат перед их лицами.  Она вытянула руку перед ними, поймав в кадр их обеих — серьёзное лицо Донован и себя, прижавшуюся щекой к её плечу. Донован вздохнула — преувеличенно-страдальчески, но повернула лицо в сторону экрана. Она не улыбалась. Она просто смотрела прямо в объектив, её голубые глаза были ясными, серьёзными, полными той самой немой силы и обещания. На снимке они были вместе. На фоне панорамного окна и дождя, покрывающего взлётную полосу. Донован — собранная, немного строгая. Лэйн — с глазами, полными любви и надвигающейся тоски. Пальцы женщины снова нашли руку Лэйн и сжали её, теперь ещё крепче, как будто пытаясь передать через эту связь всё, что не попало в кадр. — Спасибо... — выдохнула Лэйн, и в этом слове была целая буря чувств: за фото, за терпение, за эту минуту близости. Она наклонилась и быстро, почти украдкой, поцеловала Донован в щёку, ощутив под губами гладкую, прохладную кожу. Профессор лишь слабо улыбнулась в ответ, уголок её губ дрогнул. Она не отвернулась, позволив этому мимолётному прикосновению случиться. — Ещё что-нибудь? — с тем же нарочитым, театральным страданием в голосе спросила Донован, и Лэйн рассмеялась — тихим, счастливым смешком, который на секунду разогнал тяжёлый воздух. — Кстати, да, — девушка на миг стала серьёзнее, её смех угас. Она опустила взгляд на их сплетённые руки. — Эмма... она же тебя не побеспокоит, правда? — спросила она, и в её голосе прозвучало давно сидевшее внутри, приглушённое волнение. Донован покачала головой — уверенно, без колебаний. — Нет, дорогая. Не побеспокоит. С руководством мы это уже обсудили. И я постараюсь поменять график смен, чтобы мы пересекались по минимуму. Она будет работать в основном в мое отсутствие. — Её пальцы слегка сжали ладонь Лэйн, успокаивающе. — Не волнуйся. Она ничего больше не сделает. Да и не сможет. Теперь, — она сделала паузу, её голос стал немного тише, но твёрже, — я рада, что ты будешь в безопасности. Там. — Но ты... Со мной-то ничего и не случилось, — тяжело вздохнула Лэйн, чувствуя знакомый укол вины. — Спокойно, — отрезала Донован, и в её тоне не было места для дискуссий. — С ней уже провели беседу. После инцидента. За повторное нарушение — увольнение без выходных и серьёзный штраф. У неё нет денег, чтобы уйти оттуда добровольно. Она застряла там. — Она наклонилась чуть ближе, чтобы поймать её взгляд. — Не бойся, прошу тебя. Думай обо мне. О своих планах. Не об Эмме. Она откинулась назад, но её рука по-прежнему крепко держала руку Лэйн. — О наших будущих планах, кстати, тоже. Начни формировать ещё один список. Куда нам нужно будет сходить вместе. Театры, парки, рестораны, музеи, природа... какие-то ещё развлекательные места. Всё, что захочешь. Она говорила это с деловым видом, как будто ставила новую научную задачу, но в её глазах теплилась та самая, редкая искорка предвкушения. — Ну и... как бы в рамках разумного, — добавила она, и её губы снова дрогнули в усмешке. — В парк аттракционов я не пойду даже под дулом пистолета. — Ладно, — улыбнулась Лэйн, её голос обрёл лёгкость. — Парк аттракционов вычёркиваю. Зато ботанический сад, океанариум и какой-нибудь мрачный музей медицины я запишу жирными буквами.  — Музей медицины — утверждаю, — кивнула Донован с одобрением. — Ботанический сад... зависит от сезона и наличия интересных видов растений, но в целом да. Океанариум... тоже допустимо. Лэйн тихо рассмеялась, и в этом смехе звенела лёгкая, чистая нота счастья, прорвавшаяся сквозь грусть. — Я так рада, что ты именно со мной. И что я именно с тобой. Ты самый лучший человек. Я счастлива, что мы вместе. Без тебя... этот мир и дальше был бы черно-белым. Если бы был вообще... Её слова, такие простые и такие огромные, повисли в воздухе. Донован слушала, и её лицо, до этого собранное в маску спокойствия, на миг дрогнуло. Она резко, почти порывисто, поднесла свободную руку к глазам, будто поправляя несуществующую прядь, но Лэйн успела заметить, как что-то блеснуло на её ресницах. — Солнце, давай без этого сейчас, пожалуйста, — её голос прозвучал хрипло, сдавленно. Она глубоко вдохнула, заставляя себя выровнять дыхание. — Я тоже. Подписываюсь под каждым твоим словом. Я тебя люблю. Последнюю фразу она произнесла уже глядя прямо в зелёные глаза девушки. Она не отводила взгляд, и в её голубых глазах, обычно таких ясных и острых, сейчас плескалось целое море боли, нежности и той самой, безоговорочной любви, которую она так редко называла своим именем. — И я тебя люблю, — выдохнула Лэйн, и слова эти стали их последней, тихой молитвой перед разлукой. И в этот самый момент, как по жестокой иронии судьбы, из динамиков раздался спокойный, безэмоциональный женский голос, объявивший посадку на её рейс. Донован замерла на секунду, будто переваривая удар. Потом её лицо снова стало каменным, профессионально-бесстрастным. Она встала, движения были резкими, но точными. Она подала Лэйн руку, их пальцы сплелись в последний, тугой узел. Женщина прижала Лэйн к себе, заключив в крепкие, прощальные объятия. Она прижала девушку с такой силой, что даже рана дала о себе знать. Но ей сейчас было плевать. Ей надо было отпустить её мир, её вселенную за тысячу километров от неё самой. Она вдохнула аромат волос Лэйн и сильно зажмурилась. Пальцы девушки отчаянно сжимались на пальто профессора. Из этих объятий не хотелось выходить.  Простояв так минуту, Донован отстранилась. Её ладони всё ещё лежали на плечах Лэйн. Женщина криво улыбнулась и неохотно убрала руки.  Молча, не глядя по сторонам, они пошли к указанной стойке возле стеклянного коридора, ведущего в самолёт. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись невысказанной болью. Они встали в короткую очередь — несколько человек впереди. Каждая секунда стояния на месте была пыткой. Лэйн чувствовала, как её ладонь в руке Донован начинает потеть, как по спине бегут мурашки от осознания, что сейчас, вот прямо сейчас, всё закончится. Они стояли так близко, что Лэйн чувствовала каждый вздох Донован у себя затылке, тепло её тела у своей спины. Но говорить было нечего. Все слова были сказаны. Оставалось только ждать, когда очередь подойдёт к краю, за которым начнётся её одинокая дорога домой. Лэйн подошла к стойке, её движения были механическими. Она протянула паспорт, билет, показала сумку, услышала привычные вопросы. Сотрудница кивнула, и её взгляд скользнул дальше, к следующему пассажиру. Разрешение на борт получено. Лэйн сделала шаг в сторону, за пределы потока, и обернулась. Всё её существо тянулось назад, к той единственной точке, которая ещё держала её за локоть в этом мире. Донован уже не стала заключать её в объятия — возможно, боялась, что не отпустит. Она шагнула ближе, обе её руки легли на локти Лэйн. Она наклонилась, и её губы, сухие и горячие, прижались ко лбу Лэйн. Поцелуй был быстрым, почти невесомым, но в нём заключалась вся сила её защиты, всё её обещание. Её дыхание, когда она зашептала, обожгло кожу. — Беги. Я с тобой. Лэйн заставила себя улыбнуться. Это была не счастливая улыбка, а усилие воли, подарок для Донован. Она чувствовала, как предательская влага подступает к глазам, жжёт веки. Нет. Она обещала. — И я с тобой, — выдохнула она, и её голос дрогнул, но не сломался. — Пиши мне, пожалуйста. Донован тут же кивнула — коротко, резко. Её взгляд, голубой и неумолимо ясный, впился в неё, будто фотографируя последний кадр. Лэйн последний раз задержала на этом лице свой взгляд: на знакомых скулах, на напряжённых губах, на глазах, в которых бушевала целая буря, но которые она держала под жёстким контролем. Потом она развернулась. Это было самое трудное движение в её жизни. Каждый мускул вопил, протестуя. Но она заставила себя сделать шаг. Первый. Потом второй. В сторону стеклянного коридора, в сторону гула самолётных двигателей, в сторону одиночества. Главное — не оборачиваться. Если обернётся — увидит её, и всё рухнет. Слёзы хлынут потоком, и она побежит назад, и всё будет кончено. Она шла, глядя прямо перед собой на отражения огней в стекле, на спины других пассажиров. Она не знала, останется ли Донован смотреть, пока она не скроется из вида, или уйдёт, чтобы не терзать себя. Спина её горела под предполагаемым взглядом. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, разраставшейся внутри. Донован осталась. Она не смогла бы уйти, даже если бы захотела. Её ноги будто вросли в кафель пола, прикованные к этому месту, откуда последний раз видела её лицо. Скрещенные на груди руки сжимали её собственное тело, пытаясь удержать что-то внутри, что рвалось наружу дикой, немой болью. Она смотрела, как фигура Лэйн становится всё меньше, как она растворяется в потоке других людей у входа в коридор. Каждый шаг, который делала Лэйн в сторону от неё, отзывался физическим ударом где-то под рёбрами, там, где заживала рана, и гораздо глубже — в том месте, которое не имело анатомического названия. Она видела, как плечи девушки напряглись, как она заставила себя не обернуться. И Донован была одновременно бесконечно благодарна ей за эту силу и проклинала всё на свете за то, что эта сила сейчас была так необходима. В её горле стоял ком, горячий и невыносимый, но слёз не было. Они будто застыли где-то внутри, превратившись в осколки льда, режущие изнутри. Её дыхание было ровным, слишком ровным, как у человека, сосредоточенного на единственной задаче: не сломаться. Не здесь. Не сейчас.  Она впилась взглядом в её спину, в знакомый изгиб шеи, в светлые волосы, пока они не смешались с другими цветами, не стали просто пятном в толпе. Её мозг, всегда такой точный, отказывался фиксировать этот момент как «последний». Он пытался зацепиться за детали: бордорвый цвет пальто Лэйн, как та поправила сумку на плече, малейшее колебание в её шаге. Сохранить. Запомнить. Чтобы потом, в пустой комнате, можно было прокрутить этот кадр снова и снова, уже не сдерживая ничего. Когда Лэйн наконец скрылась за поворотом, растворившись в стеклянном тоннеле, ведущем к самолёту, в Донован ничего не изменилось. Она продолжала стоять. Шум аэропорта, голоса, гудки — всё это слилось в сплошной, бессмысленный гул. Её мир сузился до пустого пространства, где только что стояла Лэйн. В груди образовалась такая же пустота — холодная, бездонная, зияющая. Она не знала, сколько простояла так. Может, минуту, может, пять. Пока какой-то спешащий пассажир не толкнул её плечом, пробормотав извинение. Толчок вернул её в реальность. Она медленно разжала руки, которые держались за собственные локти так крепко, что пальцы побелели.  Потом она развернулась и пошла. Сначала просто в сторону, отдаляясь от того места. Её шаги были твёрдыми, ровными. Лицо — абсолютно бесстрастной маской. Только в глазах, которые она опустила в пол, бушевало цунами из сдержанной боли, ярости на несправедливость и той обещающей себя любви, которая теперь должна была гореть вдали, как маяк, целый месяц. Она вышла из здания терминала, и холодный воздух ударил в лицо, но она его не почувствовала. Всё, что она чувствовала, — это ледяную, чёрную пустоту в том месте, где ещё минуту назад светило её солнце.