flawless

***

Lana Del Rey - “fuck it I love you”

Следующий день для Лэйн начался в девять утра по петербургскому времени — она проснулась сама, без будильника, и первым делом потянулась к телефону. У Донован был уже час дня, и чат пестрел непрочитанными сообщениями. Лэйн с лёгким трепетом открыла переписку. 8:00 (по Томску): «Доброе утро, солнце. Это кошмар, я совершенно разучилась заваривать кофе. Давлюсь горькой гадостью. В одиннадцать снимать швы. Звони, как проснешься.» Сразу под ним: «Люблю тебя.» 10:00: «Собираюсь. Спасибо, что оставила мне свою футболку. Я буду с ней спать. Ты же забрала мой свитер, да? Я не вижу его в шкафу.» 10:50: «Напишу, как закончим.» 11:30: «Всё хорошо. Шрам небольшой, потом покажу обязательно;)»  Следом: «Отправляюсь бездельничать. Звони, пожалуйста.» Лэйн улыбнулась, разглядывая эту хронику утра. Она быстро, пока мысль не ускользнула, набрала ответы, перемешивая их с сердечками: «Доброе утро, любимая! Забей на кофе, заваривай чай. Или покупай в кофейне на первом этаже. Я тоже тебя люблю. Безумно» «Да, свитер со мной. Я сегодня разберу чемодан и тоже буду с ним спать» «Я рада, слава богу. Очень жду, когда покажешь!) И бездельничай на здоровье, ты это заслужила. Я сейчас позвоню» Она даже не стала подниматься с кровати. Просто нажала кнопку вызова и прижала телефон к уху, закутавшись в одеяло, которое всё ещё хранило её ночное тепло. Сердце забилось в предвкушении её голоса, который теперь был единственным мостом через четыре часа разницы и тысячи километров. Женщина взяла трубку почти мгновенно, будто ждала. — Доброе утро, соня, — проговорила Донован, и в её голосе сквозь лёгкую хрипоту пробивалась тёплая, утренняя нежность. — Привет! У меня вообще-то девять утра. И для меня это очень рано, если ты не в курсе, — парировала Лэйн, непроизвольно улыбаясь. Её собственный голос звучал сонно и немного сипло. — Как ты, милая? Я очень скучаю. — Я в порядке, — ответила Донован, но её «в порядке» прозвучало слегка... плоским. — Швы сняли, всё хорошо. Теперь просто сидеть и ждать, пока всё заживёт окончательно. Не знаю только, чем себя занять. Наверное, буду спать и читать книги весь день. Пока не сойду с ума от скуки. — А ты ночью уснёшь? Если будешь спать днём, — обеспокоенно спросила девушка, тут же представив её, лежащую в темноте в их пустой комнате, с бессонницей.  — Лэйн, я же врач, — с лёгкой, уставшей усмешкой напомнила Донован. — У меня есть снотворные. Лёгкие. Которые не вызывают привыкания. Так что буду пользоваться, если понадобится. Не волнуйся. — Не злоупотребляй, — мягко предупредила Лэйн. — А то потом приедешь и будешь по привычке спать целыми сутками, пока я буду пытаться провести с тобой время. — Ни в коем случае, — парировала Донован, и в её голосе на миг вернулась привычная решительность. Потом он снова смягчился, стал более настойчивым, заботливым. — А ты как? Как спалось? Не шумно на улице? В квартире тепло? Ты ещё не завтракала, как я понимаю? Она выпалила вопросы один за другим, как будто составила мысленный чек-лист для проверки её состояния, и теперь зачитывала его. Лэйн представила её с карандашом в руке, вычёркивающую пункты. — Спалось... странно, — честно призналась Лэйн, потягиваясь под одеялом. — Сначала не могла уснуть — слишком тихо и слишком много мыслей. А потом... прислушалась к твоему дыханию в трубке. И вырубилась. Спасибо за это, кстати. Улица... тихая. В квартире тепло, батареи жарят. А насчёт завтрака... — она замялась, — я только проснулась и сразу звонить тебе. Ещё даже с кровати не встала. — Вставай, — прозвучало почти как приказ, но мягкий. — Завари себе чай. Я тебе выбрала парочку. И позавтракай, там творог, сметана. Поешь нормально. Это обязательно. — Не хочу вставать... — протянула Лэйн, снова зарываясь щекой в подушку, которая всё ещё хранила смесь их запахов. — Я бы ещё повалялась. Здесь... уютно. И пахнет тобой. Донован на том конце провода закатила глаза, но её голос звучал скорее смирившимся, чем раздражённым. — Ну, валяйся. У тебя же никаких срочных дел нет, отлёживай бока.. — Вообще-то есть! — парировала Лэйн, уже чувствуя, как её разум просыпается и начинает прокручивать вчерашние списки. — Я буду осматриваться, убираться. Постараюсь исследовать улицу, но, возможно, сегодня не дойдёт до этого. Ещё мне надо начать искать работу. И... да много чего по списку. Так что не надо! — закончила она с улыбкой в голосе. — Я рада, что ты не грустишь, — вдруг тихо, почти невпопад проговорила Донован. Лэйн замерла, улыбка сползла с её лица. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. — Я грущу, — честно призналась она. —Но я не могу... не могу говорить только о том, как я скучаю. Это... тебя расстроит. Просто пытаюсь отвлекаться, планировать, строить что-то для нашего будущего. Чтобы эта грусть не съела меня целиком, пока ты не вернёшься. Чтобы хоть какая-то деятельность была. Она сделала паузу, прислушиваясь к тишине в трубке. — А ты... ты грустишь, милая? — осторожно спросила она. Донован молчала. Лицо Лэйн мгновенно преобразилось, стало мягким, полным жалости и острой, щемящей печали. — Донован... — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Я так тебя люблю. Слушай, давай... давай разговаривать целый день. Я буду комментировать всё, что вижу. Или... я после ванной, с чистой головой, сделаю тебе пару селфи. С твоими слонами. С кактусом. Я очень не хочу, чтобы ты грустила. Правда. Мне очень больно от этого. И от того, что ты одна, и что у тебя сейчас нет даже работы, чтобы нырнуть в неё с головой... Она говорила быстро, сбивчиво, пытаясь найти хоть какую-то соломинку. — В правой полке стола, у окна, — продолжила девушка, — должны лежать сканворды. Поразгадывай, скоротай время. Я уверена, тебе такое понравится.  Донован на том конце хрипло, сдавленно рассмеялась. — Спасибо, солнце. За... за то, что пытаешься меня расшевелить. Это... это лучшая поддержка, которую ты могла бы мне сейчас дать. Кстати, я купила билет, — вдруг, будто между делом, сказала профессор, пытаясь отогнать себя от печальных мыслей.  Тишина на секунду повисла, а потом Лэйн взорвалась: — Да?! На когда? Во сколько прибываешь в Петербург? Тот же аэропорт? — её вопросы посыпались градом, перебивая друг друга. — На... пятнадцатое апреля, — ответила Донован, и Лэйн услышала, как в её голосе звучит та самая, редкая, почти озорная усмешка. — Прилетаю в 16:40 по Москве. Ну, или по Петербургу, одно и то же. Будешь встречать? — Конечно! — выдохнула Лэйн, и слово вышло почти рыданием от внезапно нахлынувшего облегчения и радости. Конкретная дата. Конкретное время. Это был не абстрактный «месяц», а двадцать семь дней. Обратный отсчёт только что обрёл свои первые, чёткие цифры. — Конечно, Донован... — Я тоже тебя люблю, — тихо, но очень чётко добавила женщина. — Спасибо, — прошептала Лэйн, благодарная и за билет, и за это чуть запоздалое, но такое нужное сейчас признание. — К работе смогу вернуться послезавтра. К счастью, — продолжила Донован, и её тон снова стал более деловым, но в нём теперь чувствовалась лёгкость. — Буду тебе звонить прямо из лаборатории. И бесить Эмму. — Она произнесла это с такой сухой, кривой усмешкой, что Лэйн сразу поняла — это шутка. Их графики были разведены.  — Я не против, — улыбнулась Лэйн, всё ещё лежа в кровати, но уже чувствуя прилив энергии. — Я думаю заказать нашу посуду сейчас, не ждать твоего приезда. И буду экспериментировать с готовкой. Чтобы к твоему приезду я могла тебя чем-нибудь... порадовать. — Мм, а я надеялась, что смогу сама тебя учить, — с наигранной, преувеличенной досадой выдохнула профессор. — Стоять у тебя за спиной, критиковать получившуюся консистенцию... — Самые сложные рецепты я оставлю для тебя, — пообещала Лэйн. — Омлет там... бисквит... всё, что требует высшей математики и точности до миллиграмма. Донован на том конце хрипло рассмеялась — коротко, но искренне. — Лэйн… ты просто чудо. Я надеюсь, ты и дальше будешь так... целеустремлённо-позитивна. — Я буду очень стараться. Я же это только ради тебя, — честно призналась девушка. — Я ценю, — просто сказала Донован. Потом добавила, уже снова с лёгкой командной ноткой, — Кстати, не забудь про фото. Но чтобы ты там улыбалась! Без этих грустных глаз. — Как скажешь, профессор, — покорно согласилась Лэйн. А потом, набравшись смелости, выпалила: — А с тебя я жду фото наконец-то здорового бока. Чтобы я убедилась, что всё заживает как надо.  Донован снова рассмеялась — уже более открыто, и этот звук был для Лэйн лучшей музыкой.   — Как ты это делаешь? Так бесстрастно и совершенно незаметно выпрашиваешь фотографии моего тела под видом медицинского контроля. — В её голосе слышалась явная, игривая ухмылка. — Не так сразу. Тебе надо для начала... соскучиться побольше. Чтобы оценила по достоинству, когда пришлю. Лэйн фыркнула, закатывая глаза.  — Я уже оцениваю всё по достоинству. Каждый твой вздох в трубке. Каждую твою саркастичную шутку. Так что не затягивай. Это входит в мой список «медицинского наблюдения на расстоянии». — Звучит угрожающе, — парировала Донован, но Лэйн услышала, как на том конце скрипнула пружина кровати — она, наверное, перевернулась или села. — Ладно. Учту твои... научные интересы. Но позже. Когда будет более презентабельный вид. Сейчас тут только бинт и моя вечная недовольная физиономия. — Твоя физиономия — моя самая любимая физиономия на свете, — заявила Лэйн, и её слова прозвучали с такой непоколебимой уверенностью, что Донован на мгновение замолчала. — Ты... портишь мне всю репутацию строгой профессорши, — пробормотала она наконец, но в её голосе не было и тени раздражения, только смущённая нежность. — Ой, извини, — не раскаявшись ни капли, сказала Лэйн. Она наконец сползла с кровати и потянулась, её кости мягко хрустнули. — Я сейчас пойду завтракать. А что ты будешь делать сегодня? Помимо сканвордов и чтения? — Подумаю о вечном, — с пафосом произнесла Донован. — О структуре вселенной. О природе сознания. Или... о том, какой беспорядок в архивах лаборатории и как я буду всё это систематизировать за оставшиеся дни. Второе вероятнее. — Поешь что-нибудь и ты, — напомнила Лэйн, уже направляясь на кухню. — Не ограничивайся тем горьким кофе, что ты с утра сварила. — Как скажешь, дорогая, — с лёгкой насмешкой отозвалась Донован. — Я слышу, как ты идёшь. В прихожей половик может завернуться уголком. Споткнёшься — мне потом за тебя краснеть перед мамой. Лэйн рассмеялась, осторожно обходя упомянутый половик (который, как выяснилось, и правда лежал неидеально). — Буду докладывать о каждом шаге. Всё в порядке, иду на кухню. Включаю свет. Вижу шкаф. Иду к шкафу... — она нарочно комментировала свои действия с максимальной серьёзностью. — Ага, а я расстегиваю рубашку, — проворчала Донован, закатывая глаза, но Лэйн услышала, как она улыбается. Девушка усмехнулась в трубку, но залилась румянцем от этой «иронии».  — Как вообще вышло, что ты заварила невкусный кофе? — спросила Лэйн, ставя чайник. Донован на том конце фыркнула, и это звучало так по-детски обиженно, что Лэйн невольно улыбнулась. — Ну вот так. Невкусный и всё. Ты заваривала вкусный, — проворчала она, и в её голосе слышалось нечто среднее между досадой и капризом. — Ты ж моя милая… — протянула Лэйн, доставая приборы из полки. — Слушай, вот что. Спустись в кофейню на первом этаже административного корпуса. Выбери себе самый большой, самый вкусный кофе с тем сиропом, который тебе нравится. И я пришлю тебе на него. Прямо сейчас. Профессор фыркнула снова, уже с оттенком высокомерия. — Ещё чего. У меня есть деньги, Лэйн. Я не хочу.  — Кто бы сомневался, — недовольно, но с улыбкой ответила девушка, открывая холодильник и замирая на секунду. — Боже, сколько ты всего заказала… Я неделю буду этим питаться, если не больше. — Её голос стал мягче, полным той самой, щемящей благодарности. — Я так тебя люблю. Она сделала паузу, собираясь с мыслями для нового наступления. — Донован, пожалуйста. Пожалуйста, пойди и возьми себе кофе. С десертом. Ради меня. Даже если не хочешь, чтобы я его тебе оплачивала. Просто купи и насладись хотя бы этим. Сделай что-то приятное для себя, а не потому что это «необходимо». А я... — она понизила голос до заговорщического шёпота, — я чуть позже сделаю тебе фото. С улыбкой. С кактусом. Или даже... в твоём свитере. Идёт? На том конце провода повисла тишина. Лэйн слышала лишь лёгкое, ровное дыхание Донован. Она представляла, как та сидит на краю кровати, сжав телефон в руке, её лицо — маска сопротивления, но глаза уже сдаются. — Невыносимая, — наконец выдохнула Донован, но в этом слове не было ни капли настоящего раздражения. Была капитуляция. И нежность. — Да. Идёт. Я тебя люблю.  Лэйн почувствовала, как по её лицу расплывается широкая, победоносная улыбка. — И я... и я тебя люблю, — тут же, счастливо ответила она, разбивая яйцо на сковородку.  — Пойду... искать свои ботинки. И преодолевать социальное отвращение ради капучино. Ты довольна? — Безумно, — прошептала Лэйн. — А теперь иди. И напиши, когда возьмёшь. Я буду ждать. Люблю.

***

She wants revenge - “your love”

Лэйн нашла работу переводчика удалённо, но для оформления нужно было пройти личное собеседование в офисе. Целых четыре дня они прожили в новом, странном ритме — день, разорванный на четыре часа разницы, но скреплённый цепочкой сообщений и вечерними звонками, когда тишина в обеих комнатах становилась невыносимой. Они справлялись. Донован, получив допуск от Сони, с головой ушла в работу, пытаясь заглушить пустоту лабораторной рутиной. Лэйн осваивалась в квартире, составляла списки и готовилась к интервью. На пятое утро Донован проснулась от привычного гула вентиляции, а не от тихого дыхания рядом. Раздражённо провела рукой по лицу и потянулась к телефону, чтобы отправить Лэйн привычное «утро». У той было ещё только три ночи. Она встала, её движения были резкими, механическими. Подошла к шкафу. Взгляд выхватил коричневые брюки и белую рубашку — строгий, безличный комплект для очередного дня среди стерильных стен и цифр. Она надела их, не глядя, застегнула пуговицы на рубашке, поправила воротник перед зеркалом в прихожей. И замерла. На безупречно белом хлопке, чуть ниже ключицы, отпечатался чёткий, почти идеальный след помады. Нюдовый, едва розовый, но абсолютно явный.  Лэйн. Это точно была её помада. И она не могла быть здесь случайно. Донован медленно опустила руку, которой поправляла воротник. Она стояла, глядя на своё отражение: строгий образ, собранные волосы, усталое лицо — и этот единственный, вызывающий, интимный след. На неё резко обрушилось смущение, которое тут же было задавлено волной острой, почти физической нежности, и едва сдерживаемой улыбкой. Она снова поправила воротник, убедившись, что след виден, и улыбнулась шире. Настроение, несмотря на предстоящий долгий день, заметно поднялось.  Вечером этого же дня Донован вернулась в свою комнату поздно, с ощущением, что мозг перегружен данными, а тело ноет от долгого стояния у лабораторного стола. Она механически скинула халат, и только опустившись на кровать, достала телефон. Чат с Лэйн горел новым сообщением. Она открыла его. На фото Лэйн, только из душа, закутанная в большое банное полотенце. Волосы, тёмные от воды, растрёпанными прядями падали на плечи. Капли воды застыли на ключицах. Она подмигивала в камеру, закусив губу таким выразительным, обещающим жестом, что воздух в комнате Донован будто стал гуще. В голове пронеслась мгновенная, обжигающая мысль: «Сучка. Наглая и красивая. Моя.». Пальцы сами потянулись к экрану, будто пытаясь коснуться влажной кожи. Она набрала ответ, её собственные пальцы дрожали от смеси усталости и внезапного, острого желания: «Ты издеваешься надо мной, признайся честно?! Когда я приеду, от тебя даже мокрого места не останется.» «Мне понравилось.» Донован уже успела снять обувь и расстегнуть верхние пуговицы той самой рубашки, мысленно возвращаясь к фотографии. Не переодеваясь, она села на кровать и уставилась в стену, телефон лежал рядом. Ответ пришёл только через полчаса.  «О, я буду очень ждать! Рада, что понравилось, буду присылать ещё)) А ты? Не хочешь поделиться хотя бы селфи? Я скучаю по твоему лицу. Очень🥺». Профессор вздохнула. Она была измотана, не переодета, волосы слегка растрепались. Но просьба Лэйн, такая простая и такая важная, перевесила всё. «Ладно, — подумала она. — Зато похвастаюсь поцелуем». Она открыла фронтальную камеру, вытянула руку, намеренно закатила глаза с видом мученицы, но уголки её губ предательски дрожали. Она сделала кадр, ловя в объектив и своё уставшее, но смягчённое нежностью лицо, и тот самый след на воротнике. Отправила. «Лучше бы этот поцелуй был на мне. И как теперь прикажешь стирать эту рубашку? Руки не поднимутся.» Сообщение ушло, и Донован на секунду расслабилась, позволив себе улыбнуться этой игре. Но тут же пришёл ответ, который вышиб у неё всю уверенность. «Не поняла. Это чей поцелуй???» Мгновенная, ледяная паника пронзила Донован. Кто? Кто кроме Лэйн? Мысль о том, что кто-то посторонний мог залезть в её шкаф, оставить этот след, была абсурдной и оттого вдвойне пугающей. Она замерла, её мозг, обычно такой быстрый, бешено искал логичное объяснение и не находил. Паника была написана на её лице, она даже не успела сформулировать оправдание. И тогда пришло второе сообщение, разрядившее напряжение как удар тока: «Ладно, я шучу) Конечно, это мой. И я бы с радостью зацеловала всё твоё недовольное лицо, как на этом прекрасном фото. Спасибо, любимая». Облегчение, сменившееся яростным, праведным возмущением, ударило в кровь. Донован с силой сжала телефон в руке так и набрала номер. Лэйн подняла трубку на первом же гудке. — Лэйн! Я тебя блять убью, я обещаю! — прорычала Донован в трубку, но даже её собственный гнев звучал сломанно, пропитанный облегчением и той самой, всепоглощающей нежностью, которую вызвала эта девушка. Со стороны Лэйн раздался такой искренний, заразительный хохот, что Донован невольно почувствовала, как её собственная ярость тает. — Конечно-конечно, — сквозь смех выдохнула Лэйн. — А если серьёзно… — её голос внезапно стал тихим, тёплым, серьёзным, — ты невероятно красивая. Даже когда закатываешь глаза и выглядишь так, будто хочешь меня убить. Я очень скучаю по тебе. Так хочется тебя увидеть. Даже не коснуться, хотя и это тоже... очень. Но я бы согласилась даже просто посмотреть на тебя. Вживую. Ты прекрасна. Спасибо за фото. И спасибо, что надела именно эту рубашку. Она говорила без остановки, потоком, и каждое слово было как тёплое, целительное прикосновение, смывающее остатки паники, усталости и раздражения. — Не злись, я просто хотела тебя отвлечь. Обожаю тебя. Ты это знаешь? Скажи, что знаешь. Донован слушала. Она сидела на краю кровати в расстёгнутой рубашке со следом помады, в руках — телефон, а в ушах — этот голос, наполняющий пустоту комнаты. Она не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось, глаза предательски затуманились. Вся её броня, вся её профессорская выдержка растаяла под этим напором искренней, бескорыстной любви и этой чёртовой, озорной нежности. Она просто сидела и слушала, позволяя этим словам обволакивать её, согревать, напоминать, ради кого и чего она терпит эту разлуку. И в этом молчании было больше признания и ответа, чем в любых словах, которые она могла бы сейчас подобрать.

***

Ночные снайперы - “берёзовый сок”

С гигантской поддержкой Донован, которая звучала в каждом утреннем сообщении «Ты справишься» и каждом вечернем «Я горжусь тобой», Лэйн сходила на собеседование. И получила работу. Удалённо, как она и хотела — перевод технической документации и научных статей. Это был мост в самостоятельное будущее, фундамент, который она закладывала сама, и огромная, личная победа, от которой кружилась голова. Следующей её победой стал заказ посуды. Она открыла сайт, который они вместе с Донован просматривали много раз, и заказала те синие тарелки, ту самую сковородку с керамическим покрытием и, уже от себя, в порыве счастливого вдохновения — две чайные пары в стиле гжель, с изящными синими узорами по белому фарфору. Затем, собрав всю свою волю, она записалась к психологу. Полторы недели ушли на поиски — читала отзывы, смотрела специализацию, искала того, кто работает с тревогой и посттравматическим опытом. Наконец, выбор был сделан. Этот шаг сделал её вылазки в город систематическими: сначала в офис работодателя для подписания документов, потом по магазинам, и теперь — два раза в неделю — в кабинет на тихой улице Васильевского острова. Каждая такая поездка сначала вызывала дрожь в коленях, но потом приносила странное облегчение. Она училась выходить из квартиры. Училась дышать чужим воздухом и оставаться собой. Лэйн чувствовала гордость. Это было новое, хрупкое, но невероятно важное чувство. Она строила свою жизнь. Не убегая от прошлого, а аккуратно, по кирпичику, возводя что-то новое рядом с памятью о боли. Донован, к счастью, тоже справлялась. Работа поглощала её с головой: отчёты по «Адаму», систематизация архивов, подготовка к передаче дел. Она даже стала чаще пересекаться с Ллойдом — не в кабинете, а за чашкой кофе в столовой и даже, один раз, за бутылкой виски в его комнате после особенно неудачного дня. Лэйн тогда слушала её долго, пока Донован, уже изрядно выпившая, бормотала что-то несвязное о бренности бытия, ошибках в расчётах и «проклятой плесени в чашке Петри номер 3». Голос её был хриплым, усталым, но в нём не было отчаяния — скорее, усталая злость на обстоятельства. И Лэйн просто слушала, тихо соглашаясь, позволяя ей выговориться, быть слабой на расстоянии. Но несмотря на эту занятость, этап планирования и маленьких побед, время текло мучительно медленно. Физический календарь Лэйн был испещрён крестиками, но до пятнадцатого апреля оставалась ещё целая вечность. Жизнь шла вперёд, но фоном, всегда фоном, звучала тихая нота тоски. Лэйн всё ещё часто плакала. Особенно по ночам, в тишине спальни, когда Донован уже засыпала на линии. Она обнимала тот самый голубой свитер Донован, вдыхая ускользающий запах, и слёзы текли сами, тихие и горькие. Она смотрела на две фотографии: их общее селфи из аэропорта, которую она поставила в рамку на тумбочку, и на ту недавнюю, где Донован с поцелуем и закатанными глазами. И скучала. До физической боли где-то под рёбрами. И Донован скучала. Такой же, тихой, ноющей, постоянной болью. Она спала, обняв оставленную Лэйн футболку, лицом в ткань, которая уже почти потеряла её запах, и это сводило с ума. Но она пыталась держать себя в руках. Потому что иначе она бы сломалась. А ломаться было нельзя. Впереди ждал день, когда она должна была сесть в самолёт. И для этого ей нужно было оставаться собранной, сильной, железной. Хотя внутри всё чаще и чаще трещало по швам, требуя всего одного — возможности обнять её, услышать её смех не через динамик, а чувствуя вибрацию грудной клетки, убедиться, что её солнце всё ещё здесь, тёплое и настоящее.

***

В один день Донован позвонила без предупреждения. Просто вечером, когда Лэйн должна была вернуться из города. Девушка была уже дома после второй встречи с психологом. К счастью, ей прогнозировали не слишком большое количество сессий, обещали закончить курс до двух месяцев. Но это рациональное знание сейчас не помогало. Лэйн сидела на краю кровати, сжав в руках свитер Донован, и тихо плакала. Слёзы текли сами, без истерики, — просто тяжёлые, усталые капли тоски, которая накапливалась день за днём. Звонок телефона заставил её вздрогнуть. Донован. Она судорожно втянула носом воздух, пытаясь очистить голос, и взяла трубку. — Лэйн, привет. Ты дома? — спросила женщина. Её голос звучал ровно, но в нём слышалась лёгкая, непривычная торопливость. Девушка собрала всю волю в кулак, пытаясь выровнять дыхание. — Да. Как ты? — спросила она, но последний слог прозвучал надрывно, сдавленно, выдав всю влажность слёз. В трубке наступила секундная пауза, резкая и натянутая. — Ты плачешь, — констатировала Донован, и её голос потерял ровность. В нём прозвучала мгновенная, острая тревога. Этих слов было достаточно. Они будто сломали последний слабый барьер. Из горла Лэйн вырвался сдавленный всхлип, а затем — тихие, но безостановочные рыдания. Она не могла говорить, лишь прижимала телефон к уху, будто пытаясь через него вобрать в себя хоть каплю её присутствия. — Лэйн. Лэйн, слушай меня, — голос Донован стал твёрже, но не жёстким. Он звучал с сосредоточенной нежностью. — Я здесь. Я с тобой. Просто... выдохни. Можешь сказать мне, что случилось? Или просто... дай мне знать, что ты слышишь. — Я скучаю... — Слова перемешались с рыданиями, и в них было столько боли, что у Донован сжалось сердце.. — Очень скучаю... Мне плохо... Всё время... плохо... Её голос был разбитым, она чувствовала себя ребёнком, потерявшимся в огромном и холодном мире. — Знаю, солнышко. Знаю, что плохо, — тихо, почти шёпотом ответила Донован. В её голосе не было паники, только глубокая, разделяющая боль и решимость эту боль остановить. — Мне тоже. Твоя боль сейчас — это как острая фаза. Её нужно пережить. И ты переживёшь. Потому что я с тобой. И сейчас, и всегда. Понимаешь? Лэйн в ответ лишь снова всхлипнула, но уже чуть тише. Эти слова, это признание «мне тоже» не обесценивало её чувства, а делало их общими.  — Хочешь, я буду просто говорить? Или... можем помолчать. Но я хочу чтобы ты меня послушала. Ты слышишь, как я дышу? Донован сделала глубокий, громкий вдох и такой же медленный выдох прямо в микрофон. — Попробуй повторить. Не пытайся перестать плакать. Просто... дыши вместе со мной. Вдох... и... выдох... Лэйн пыталась, её грудная клетка судорожно вздымалась, воздух со свистом врывался в лёгкие и вырывался обратно рыданиями. — Не получается... — выдохнула она сквозь слёзы, и это прозвучало как детское признание в собственной беспомощности. — Получается, — мягко парировала Донован. — Не говори. Просто слушай меня и дыши. Вдох... раз... два... выдох... раз... два... Вместе со мной. И она сама начала дышать в трубку — глубоко, размеренно, с лёгким шумом. Это был ритм, якорь, брошенный в бушующее море её эмоций. Лэйн, зажмурившись, попыталась подстроиться под этот ритм. Сначала не выходило — дыхание сбивалось, перехватывало. Но голос Донован не умолкал, спокойный и неумолимый, повторяя счёт. — Молодец, — тихо сказала Донован, когда дыхание Лэйн наконец выровнялось, пусть и оставалось прерывистым. — Вот так. Продолжай дышать, солнце. Я здесь.  — Прости... — выдохнула Лэйн, её голос был охрипшим от слёз, но теперь в нём снова можно было разобрать слова. — Я не хотела... вываливать это всё на тебя. — Не извиняйся, — прервала её Донован. — Ты имеешь право. На всё это. На слёзы, на тоску, на... на этот чёртов приступ отчаяния посреди недели. Единственное, чего ты не должна делать — это держать всё в себе, копить. Ты же помнишь о чём я тебя просила? — Помню, — прошептала Лэйн, вытирая лицо рукавом. — Просто... сегодня после психолога стало как-то... острее. Как будто сняли первый слой кожи, а под ним — всё та же рана. — Разумеется, — ответила Донован, и в её голосе прозвучало понимание, лишённое всякой снисходительности. — Ты начала ковыряться в заживающих тканях. Это закономерно вызывает боль. Но это необходимо. Чтобы зажило правильно. — Она сделала паузу. — Ты сегодня молодец вдвойне. И потому, что пошла. И потому, что сейчас плачешь. Эти слова, сказанные с такой сухой, почти медицинской логикой, почему-то успокаивали больше, чем любые сантименты. Они превращали её слёзы из проявления беспомощности в симптом, который констатируют и с которым работают. — Спасибо, — выдохнула Лэйн, чувствуя, как тяжёлый ком в груди понемногу начинает рассасываться.  — Не за что. Я уже говорила, но напомню ещё раз. Я тобой очень горжусь. Ты умница, Лэйн. Сама приняла такое решение… нашла и записалась, я.. я восхищена. Ты растёшь и начинаешь решать проблемы. Мне невероятно лестно, что ты — моя девушка. Ты чудо.  Лэйн прерывисто выдохнула из-за рыданий минутами ранее. И из-за этой оголённой искренности.  — Спасибо… Я тебя очень люблю. Я стараюсь, правда стараюсь... Для тебя. Если бы не ты… — Она тяжело выдохнула. — Спасибо… А ты... как ты? Скажи честно.  На том конце провода Донован ненадолго замолчала, будто оценивая собственное состояние. — Я... устала, — призналась она наконец. — Лаборатория, бумаги, этот вечный гул в ушах от систем вентиляции... и тишина в комнате, когда возвращаюсь. Она давит. Поэтому я и позвонила. Просто чтобы услышать, как ты дышишь на этом конце. Это... помогает. — Я рада, что могу помогать тебе, — слабо улыбнулась Лэйн, её голос всё ещё был влажным, но в нём уже появилась тень лёгкости. — Как и ты мне. Как та сыворотка. Только без укола. — Более приятный способ введения, — парировала Донован, и Лэйн услышала, как уголки её губ приподнимаются в улыбке. Потом голос снова стал серьёзным. — Ты сегодня хоть что-то ела? Или решила, что слёзы — достаточная гидратация? Лэйн покраснела, хотя та не могла этого видеть. Она машинально посмотрела на пустую чашку из-под утреннего чая на тумбочке. — Не... не особо. Не было настроения. — Вот и прекрасный повод его улучшить, — с лёгкой, командной интонацией сказала Донован. — Иди на кухню. Сейчас же. Я буду на линии. Ты мне вчера рассказывала, что купила полторта. Отрезай его, заваривай чай и садись ешь. И рассказывай, что видишь. Как ты делала в первое утрр. В этой привычной схеме действий была спасительная нормальность. Лэйн, всё ещё чувствуя тяжесть в глазах и лёгкую дрожь в ногах, послушно поднялась и пошла на кухню. — Иду, — прошептала она. — Включаю свет. Вижу стол. Иду к холодильнику... — Подробнее, — потребовала Донован, и её голос теперь звучал сосредоточенно, как если бы она наблюдала за важным экспериментом. — Что на столе? — На столе... — Лэйн обвела взглядом кухню, — лежит пачка чая, моя записная книжка и... фигурка слона. Маленькая, керамическая. Я её сюда переставила, чтобы видеть, пока готовлю. — Хорошо. А в холодильнике? Лэйн открыла дверцу. Холодный воздух обдул её лицо. — Молоко, сыр, йогурты... вот торт. Я беру его. — Отлично. Теперь садись и ешь. Медленно. — В голосе Донован звучала забота. — И продолжай рассказывать. О чём был разговор с психологом? Если, конечно, хочешь делиться. Лэйн взяла ложку, чашку и села. Действовать по инструкции было проще, чем думать. — Мы говорили о... о чувстве вины. И Лэйн, под чутким, невидимым контролем, заварила чай, отрезала торт и говорила. О страхах, о неуверенности, о том, как странно — строить жизнь, когда половина твоего сердца находится за тысячи километров. И Донован слушала. Не перебивая надолго, лишь иногда вставляя свои сухие, безжалостно логичные, но от этого не менее тёплые комментарии, которые разбивали её страхи, и наоборот, придавали им законный статус «решаемой проблемы». Пока Лэйн доедала медовик, слёзы окончательно высохли, а в груди вместо ледяной пустоты возникло знакомое, спасительное тепло — от чая, от её голоса, от этого странного, безупречного понимания. Разлука никуда не делась. До пятнадцатого апреля было ещё две недели. Но в этот вечер, с телефоном у уха, она чувствовала себя не одинокой плачущей девушкой в чужой квартире, а частью чего-то целого, нерушимого, что не могли разорвать ни километры, ни недели ожидания.