ghostbusters

он бредёт по густому темному лесу. факел в руке тревожно потрескивает, освещая лишь несколько сантиметров прямо перед лицом качерыжки. без него он бы не видел дальше своего носа вообще ничего, и хотя бы такой тусклый, крохотный источник света помогает ему не сойти с ума в этом лесу. ночь темная, хоть глаз выколи. небо мрачное, почти черное: ни луны, ни звёзд на небе. иногда качерыжке кажется, что он просто ослеп — не видно ни зги. он перебирает ногами осторожно, чтобы не зацепиться о коряги под ногами и не напугать своими же шагами самого себя. зашуганный заяц, жертва, ожидающая хищника отовсюду. ночь предстоит долгая, а он все идёт и идёт. луна прячется за тяжелыми черными облаками, листва хлестко бьёт качера по лицу, а он вопреки всему идёт, в испуге оглядываясь. земля под подошвами кроссовок шатается, уходит, уплывает, и качер каждый раз разрезает факелом темноту у себя под ногами, убеждаясь, что он не упал. он все идёт и идёт, пока умирающее пламя не показывает ему кирпичную раскрошившуюся стену. подгнившие ветхие доски вместо косяков и запах сырости оповещают качера о том, что он достиг своей цели. огромный заброшенный особняк. качерыжка шагает в предвкушении. пламя показывает тьму в проходе, которая будто сгустком витает вокруг входа, окутывает остатки дверных косяков и досок, забирается в каждую щелку, ютится в дырах. качерыжка неспешно проходит в эту тьму, позволяя ей окутать и себя. и не столько факел разгоняет густой мрак, сколько темнота вокруг умаляет его свет. как будто при малейшем порыве ветра свечение угаснет навсегда, и качерыжка останется с этой темнотой один на один, медленно сходя с ума. но факел горит, а ноги носят его по комнатам разной степени захламленности и пыльности. он закономерно чихает от каждого шага, но продолжает осмотр. три этажа медленно осваиваются качером, и тот потихоньку восстанавливает спокойствие. не полностью, конечно, но он позволяет себе хоть немного отпустить ощущение того, что ему в спину кто-то дышит. он выбирает себе тесную комнатку на первом этаже в самом углу особняка. ее минималистичный вид и относительная чистота заманили качерыжку к себе, и тот смог присесть впервые за этот день. только сейчас он ощущает, как гудят ноги от чудовищной нагрузки, а вместе с ними и голова от постоянного напряжения. качеру все время кажется, что в его черепной коробке не мозги бултыхаются, а звенят гитарные струны, каждый день настраиваемые по-новому. в последнее время им свойственно быть тугими, острыми, готовыми к игре. такими, чтобы каждый шорох, каждое мимолётное движение и каждый вздох проходились по ним и давали звук. не мелодичный, а резкий, режущий уши — звук сирены. звук красных мигалок, отчаянно пищащих во всех уголках организма, тут же посылающих сигнал в мышцы — бей или беги. в редкие моменты эти струны расстраиваются, извиваются путаной дугой, сворачиваются — теряют форму. именно тогда качер осознает, насколько сильно было напряжение и как это долгожданное облегчение отдает во все углы его тела. он одновременно и обожает, и ненавидит это ощущение. становится несравнимо легко, нестерпимо по-воздушному, так хорошо, что плохо и больно. он уже настолько привык всегда быть на низком старте, что теперь для него спокойствие — это новшество, невиданная ранее роскошь. вот только он не привык жить роскошно. все, что он помнит из этой жизни — это бесчисленные походы по таким вот забытым местам, ночевки на холодном полу, одиночество и паранойя. факел размеренно трещит, заполняя своим нудным звуком пустоту внутри головы. качерыжка чувствует, как этот треск давит ему изнутри на череп, расстраивает его струны ещё больше, путает их, мотает в невиданных размеров клубки, плавит их, выталкивает глаза из орбит, играется с барабанными перепонками, бесконечно колотит по сознанию. отчаянно хотелось тишины. качерыжка задувает рвано, резко, неожиданно — так, что внезапно заболело между ребрами. но зато наступает желанная тишина, а вместе с ней все вокруг погружается во тьму — больше качеру ничего и не надо. он вздыхает, снова мучая грудную клетку, затем закашливается. солнечное сплетение ноет, болевой импульс растекается по всему телу, и качер поджимает ноги, сжимается в ком. ему кажется, что ребра вросли внутрь, пронзили органы насквозь, он чувствует внутри себя горячую, согревающую кровь, он чувствует спокойствие, мерно растекающееся по венам. с полминуты он ещё прижимается к холодной, пыльной стенке, протирает кирпичную пыль своим давнишним пиджаком. одной рукой обтирает застывшее, иссохшее от ночного безжалостного холода лицо и чувствует сначала влагу под носом, а затем — солоноватый вкус. — черт, — глухо раздается в пустоте. качерыжка пробует сначала осторожно, чтобы не испачкаться. нижней губой размазывает, во рту смакует. делает это непроизвольно, и с каждым разом нутро становится насыщенно красным. мокрым, прохладным и приятным. качерыжка истерично улыбается темноте, машинально убирает излишек крови рукавом. на черном протертом пиджаке красный не был бы виден, но на застиранной выцветшей сероватой рубашке этот акцент был бы ни к чему. — блять, — снова сотрясается тишина. наталкиваясь на стену и больно ударяясь о твердый холодный кирпич, он стягивает грязными руками пиджак, отряхивает, слыша бренчание пуговиц, вслепую закатывает рукава у рубашки, чувствуя локтем влажный след. за стеной расходится дождь. качерыжка вслушивается в глухие стуки капель о листья, в их барабанный грохот об стены, краем уха ловит дребезжание остатков стекол от ветра. проскакивает мысль, небольшая такая картинка, как этот особняк падает под тяжелыми каплями, рушится от штормового ветра, но здание стоит, а качер снова убеждается в том, что он закоренелый параноик. впрочем, это его спасало не раз. он оглядывает комнату. глаза понемногу привыкают к темноте, и он уже может различить очертания дверного прохода, оконных проемов, в единичных случаях оставшихся застекленными, капли дождя, попадающие из дыр и прибивающие к земле своей влагой большие облака пыли. его каморка была достаточно защищена от дождя, но ночной холод, поднимающийся от сырой земли и проникающий в дом ещё больше, давал о себе знать. качерыжка назвал бы его леденящим, может быть даже замогильным, если бы захотел себя испугать лишний раз. капля падает где-то в пределах комнаты, и он думает, что его убежище всё-таки дало трещину, как внезапно понимает, что капнуло с его подбородка. кровь продолжает идти, а он и забыл совсем. качерыжка рыщется в своих немногочисленных пожитках в поисках какой-нибудь ткани, продолжая думать. думать он всегда любил, поэтому совмещает приятное с полезным. историческая сводка особняка из книг ему ничего не дала, но ему было бы интересно узнать, почему люди покинули это место, как давно это произошло и бывал ли ещё кто-то здесь помимо него. на эту мысль откликается другая: он видел чьи-то зарубки на косяках. достаточно свежие, но и не вчерашние — здесь точно кто-то был. что ему нужно было? связан ли он как-то с историей этого дома? вопросов в голове копится все больше, и даже неостанавливающаяся кровь не перекрывает их рой в голове качерыжки. он находит старый носовой платок, пару раз встряхивает его и вытирает ладони и нос. внезапно среди огромного облака мыслей проскакивает идея: пойти искать ещё следы чужого присутствия. идея глупая, но заманчивая, да и кто бы ещё пошел глухой ночью в заброшенном здании искать какую-то жуть, если не качер? пока мозги не дали обратный сигнал, он оставляет самое тяжёлое и ненужное здесь, надеясь вернуться, и, едва нащупав факел возле рюкзака, снова зажигает его. комната снова озаряется тусклым светом, и качерыжка щурится, шумно вздыхая. запах гари, свет, оглушающий треск — повод снова забиться в угол, но он, заставляя свои ноги двигаться, идёт в направлении темного прохода в коридоре. доски скрипят, пыль оседает, и перед качером снова неизвестность. дождь снаружи не перестает барабанить, и от звуков, окружающих его, качерыжке становится не тревожно, а — внезапно — спокойно. бренчание капель о листья и стены уже становится белым шумом, и качер, даже не оглядываясь, идёт в направлении первой зарубки. под ногами трещат щепки, еще не смоченные дождем, а пламя факела трепещет от резких движений качера. поднимаясь по шаткой лестнице на третий этаж, уже издалека он замечает тот самый след на деревянном косяке. качерыжка подходит к косяку, одной рукой держит факел, а другой ощупывает зарубку. руки дрожат, а вместе с ними и свет факела трепещет, едва освещая дерево. острые края, об которые легко занозиться, качерыжка оценивает как годовалые, оставленные небольшим топором без особых усилий. он заходит за угол, чтобы оглядеть помеченную комнату. двигается по стенке, рукой шаря по рельефной кладке. тусклый свет греет кирпичи один за другим. рука попадает на небольшой скол, и след ведёт к отломанному кирпичу. а потом качерыжка видит глубокие царапины. он подносит факел ближе к ним и видит запекшуюся кровь. он думает, что ему показалось, пока рука не сковыривает потемневшую корку. преодолевая дрожь в ногах, он выходит из комнаты, оглядываясь через шаг. вмиг в углу ему чудится какая-то тень, которая тянет когтистые, окровавленные лапы к нему. он, в ужасе распахнув глаза, машет факелом вокруг себя. пусто. лишь остатки былой жизни и пугающие до спазмов в животе царапины. становится холодно. качерыжка греет свободную ладонь о спасительный свет факела, жмется ближе к крошащейся стене, пугаясь собственных шагов. пытается что-то высмотреть в подступающем мраке, глаза бегают от одной стены к другой, по телу проходит мандраж. холодно. тревога то сдавливает грудь, то отпускает. темнота душит. качерыжке хочется, чтобы она убила его поскорее. ноги качерыжку не слушаются: он подскальзывается, запинается о камни. проскальзывает в проход, машет факелом от стены до стены и принимает четкое решение — пора сматываться. забрать вещи, оборудование и валить так, чтобы пятки сверкали. пусть его загрызут в лесу, пусть попадет в капкан и сдохнет там, на свободе, чем в этой полуразвалившейся коробке. он не собирается возвращаться сюда даже под страхом смерти. качер пытается вспомнить, как он пришел к этой комнате. он точно знает, что ушёл недалеко от лестницы, но её нигде не видно, поэтому он идёт вправо — помнит, как проходил мимо косяка с сохранившейся дверью и нацарапанной возле неё надписи. всего ничего, наверняка какие-то идиоты пытались приколоться, написали что-то в духе «помоги» и «он идёт», но качеру сейчас было не до смеха. он сделал ещё поворот, надеясь, что обманул себя и дорога до злополучной комнаты была длиннее, но за очередным углом оказался очередной коридор. он, подумав, что спутал направление — нервы! — пятится обратно, глядя на невзрачный, но очень пугающий коридор. обманка от собственной памяти нервирует ещё сильнее, и качерыжка судорожно хватает воздух, почти что заталкивая его себе в глотку. он чуть ли не кубарем катится до той комнаты — единственной теперь точки отсчёта — и бежит в другом направлении. факел потух, и он откидывает его от себя, как последнюю вещь, связывающую его с реальностью. рассудок полностью покидает его, деревяшка гулко бьется об камни, и этот ожидаемый, но до дрожи пробирающий звук дает ему ещё больший стимул бежать. он добегает до конца коридора в надежде увидеть шаткую лестницу и железные перила. образ уже стоит перед глазами, он уже вытягивает руку, чтобы ухватиться за прохладное железо. рука пролетает через воздух и упирается в стену. качерыжка влетает в нее, пытается восстановить дыхание от судорожного бега, унять головокружение и сфокусировать взгляд в одну точку. точка эта находится в конце ещё одного коридора, темнеет черной облупленной краской. качер не верит своим глазам. именно поэтому трёт их, трясёт головой, провоцируя ещё большее головокружение, надеется снять это наваждение. ноги подводят, и он сползает по стенке. такого не может быть. где эта чертова лестница? он сидит, обняв колени, и испуганно смотрит по сторонам. в коридорах тихо: только ветер гуляет, холодит шею, забирается за шиворот, несёт с собой дождливую влагу. едва слышимый шум падающих капель за окном успокаивает, даёт качерыжке понять, что он не отрезан от внешнего мира. спокойно. никого нет. он здесь один. качер зарывается лицом в руки, стонет от усталости, тревоги и безысходности, а потом, подняв голову, снова пытается восстановить дыхание. за вторым выдохом следует скрип доски за углом. он здесь один? ноги не слушаются, когда он выползает из-за угла и смотрит в конец другого коридора. звуки дождя уже как будто и не проникают внутрь здания, и качерыжка чувствует себя в коконе из тревоги и напряжения, и ничто извне не может помочь ему выбраться оттуда. этот особняк уничтожает его изнутри, и он чувствует себя бабочкой, запутавшейся в паутине. пустота гуляет внутри качера, холодит все органы, и ветер, внезапно оледеневший, заставляет сердце биться быстрее в попытках согреться и уничтожить страх. качерыжка одергивает себя. страха нет. нет ничего из того, что он себе понапридумывал. это все было плодом его воображения, проявлением сходящего с ума сознания. просто одиночество, с которым он жил рука об руку на протяжении нескольких лет, даёт о себе знать. никаких царапин, никакого парадокса, просто истощённый разум настолько загнал себя в угол, что качер разучился отличать реальность от воображения, от галлюцинаций. ничего этого не было. в конце темного коридора, куда качерыжка так пристально вглядывался, все ещё оставаясь на четвереньках, появляется тень. она возвышается далеко, в конце коридора, и поселяет в нём такой животный ужас, что качер, дернувшись, падает на острые камни, а затем на низком старте бежит вперёд, подальше от этой чертовщины. бежать не получается, и он судорожно перебирает руками и ногами по полу. каменная крошка забирается под ногти, ладони и щеки теплеют от крови, выступившей на ссадинах, а коридор все не кончается. качер боится не хочет оборачиваться, да это и не дало бы ему результата — спиной чувствует надвигающийся холод. мороз. чувствует, как темные, бесплотные лапы тянутся к его шее, и на загривке вскакивает табун мурашек. дверь открывается с громким скрипом, и в проем качер влетает, впечатываясь в стену ещё сильнее, чем в первый раз. он захлопывает ее, опирается спиной, весь гнется от адреналина, подступающей тошноты и судорог. дышать удается с трудом, через раз, лёгкие словно наполнены стекловатой. качерыжка оглядывается по сторонам. информация едва-едва усваивается, и он видит перед собой развилку. и справа, и слева — длинный коридор, загибающийся очередным поворотом. меньше секунды тратится на то, чтобы решить, куда бежать. качерыжка поворачивает направо и слышит, как дверь за ним с резким хлопком открывается. спину опять холодит. ни сил, ни воздуха не хватает на то, чтобы закричать, но очень хочется. бежать удается лучше, он перестает спотыкаться об камни и торчащие доски и долетает до поворота за считанные секунды. чего он ещё ожидал? — за поворотом находится ещё один коридор, и это уже не удивляет. тем не менее, сердце все равно с ощутимым разочарованием ухает вниз. ему удается вписаться в поворот, оттолкнуться от стены и рвануть в очередной проем. дождь снаружи барабанит не жалеючи, но светло становится так, как будто луна светит в полную силу. качерыжка находит в себе силы обернуться. что-то выплывает из-за угла, и он даже не видит эту тень — чем-то внутри он ее чувствует. это что-то внутри сворачивается в ком так резко и холодно, что захватывает дух. он задыхается, кое-как добегает до поворота и видит там дверь. со всей силы толкает ее плечом, зная, что времени уже не осталось. оно стоит за его спиной. дверь поддается, и за ней качерыжка видит лестницу. все ровно так же, как он запомнил, когда поднимался: и перила, и исцарапанные стены, и запыленные каменные ступени, по которым бы он с удовольствием покатился как можно дальше от этого этажа, от этого места. от того, что стоит у него за спиной. качерыжка не может пошевелиться. спасение буквально перед ним, стоит сделать лишь шаг, стоит лишь оттолкнуться ногой, пошевелить хотя бы пальцем, чтобы запустить спасительный импульс в мозг, но он не может. отвратительное чувство, будто он лежачий больной, который может только головой шевелить и отмаргивать послания азбукой морзе; будто он заперт в узком шкафу, прячась от убийцы, ворвавшегося в дом, и ему нельзя даже дышать, но взгляд через узкую щель кажется таким тяжёлым, кричащим, что выдаёт спрятавшегося. что-то держит качера в огромных руках, не давая даже ровно вздохнуть. выходит рвано, с надрывом, как будто он сейчас заплачет. тело обдает замогильным холодом, и у качерыжки в мозгу тут же возникает картинка из прошлого, как он несколько часов назад задул факел на первом этаже, когда только пришел. качер бы отдал всё, чтобы вернуть себе его, зажечь и разогнать этих призраков, но не удается даже головы повернуть. как же сейчас было бы хорошо возле огня. спина покрывается мурашками в несколько слоев, пальцы немеют от мороза, подступающего сзади, а колени медленно сводятся друг к другу, и качерыжка грозится упасть. он даже не уверен, сможет ли вытянуть руки, чтобы сгруппироваться, поэтому так и стоит, пытаясь боковым зрением уловить хоть что-то. он не видит ничего, но щеки и уши обдает ещё одной волной леденящего ветра, и по его загривку словно ползет чья-то рука. тело все ещё отказывается подчиняться воле качера. нужно двинуться. один шаг. одно движение. моргнуть, глубоко вздохнуть, потереть подушечкой пальца уголок губ, дёрнуть рукой, встрепенуться, захохотать, заплакать — хочется наконец-то выбраться. из этой ловушки, из этого особняка. лестница затягивает. спуск на второй этаж темный, практически черный, как грязная вода в луже, как разлив нефти в море, как самая темная звёздная ночь — любимое время суток. становится физически больно от того, насколько свобода близко. или это от того нечто, что за спиной? мысли больно колют в головном мозгу, рождая заряд, и заряд бежит по нервам, достигает места назначения, но чуда не происходит. качерыжка вдумывается: что этому виной? страх? ужас? или это просто тело устало после такого резвого забега? да, пожалуй, это оно. но об этом говорит разум, а подсознание шепчет, путаясь в лапах этой загадочной тени: "это страх". качер слышит, но не внемлет. он слишком занят судорожным перебором своих мыслей, придумыванием уловок, стратегий для побега, попытками пошевелиться наконец. он не сдается, он никогда не сдается, но сейчас сердце трепещет от одной только мысли, что он на грани. ещё секунда — и он окончательно отпустит руки. внезапно к подушечке пальца правой руки приливает кровь. становится тепло. фаланга медленно поднимается и опускается, словно на пробу. от нее тепло кипятком поднимается выше по пальцу, а затем охватывает всю ладонь. качер сжимает кулак, постепенно разжимает, боясь отпустить тепло и снова лишиться возможности двигаться. мороз быстро отступает от тела, и качерыжку даже бросает в пот. и ему бы радоваться, но что-то не то. маленькая победа дарит ему крупицу смелости, и он на пятках разворачивается на сто восемьдесят. ожидая увидеться с тенью лицом к лицу, он снова сжимает кулаки до боли и вытягивается так, что к росту прибавляется пара сантиметров. правда, они быстро исчезают, потому что он удивленно оседает, не видя за спиной абсолютно ничего. не осталось даже коридора: перед качером виднеется только грязная облупившаяся стена. глаза грозятся вылететь из орбит, когда он осознает, что произошло. глотку вновь сдавливает, и он прерывисто кашляет, сотрясая тишину. от громких звуков становится только тревожнее, но теперь он хотя бы чувствует, что остался один. и опять ему говорит об этом разум, а подсознание подсказывает, покорно отдаваясь в руки чудовища: «нет, оно рядом». одиночество уходит, уступая место тени. качерыжка опять ловит спиной чужое присутствие, но на этот раз его уже ничто не холодит. ветра нет, да и дождь уже закончился; осталась только тишина, прерываемая дыханием качера. внутри тепло, и что-то заставляет его вернуться к лестнице. она тоже веет теплом, веет свободой, веет безопасностью. желание спуститься вниз не ослабело, наоборот, только возросло в геометрической прогрессии. нутром где-то все равно чувствуется страх, и качерыжка мысленно нащупывает его у себя под легкими, где-то в кишечнике, за органами. страх настолько привычно встраивается внутрь него, как ключ в замочную скважину, что качер даже не успевает понять, когда это произошло. всегда земля уходила из-под ног, всегда резкость выкручивалась на максимум, всегда было оцепенение на доли секунды. всегда это было ощущение, которое он упорно для себя называл тревогой, напряжением, внимательностью, паранойей – но никак не страхом. лишь сегодня он позволил себе назвать вещи своими именами. он обнаруживает себя трясущимся от чего-то («это страхстрахстрах» – твердит что-то изнутри), держащимся за каменную стену – хотя бы двигаться на этот раз он может. это радует, но сил (и смелости) не хватает, чтобы повернуться и уже наверняка встретиться лицом к лицу. рука ползет по стене, тянется к проходу, но силы покидают качерыжку слишком быстро, чтобы палец хотя бы зацепился за косяк. он чувствует, что близок к тому, чтобы сдаться, и от этого отчаяние ползет вверх, как ртутный столбик в термометре летом. летом тепло и светло. летом нет никаких полупрозрачных тварей, летом его беспокоят другие проблемы — совершенно детские, совершенно бессмысленные. он вспоминает, как пытался спастись от жары ручным вентилятором, как выходил из дома поздним вечером, как ежился от прохладного летнего ветерка, как провожал едва заходящее за горизонт солнце и утром его встречал, проводя бессонные ночи. и так ярко видится алый горизонт, так ярко проходится по коже это дуновение, что качерыжка понимает — всё это было в последний раз. ему отсюда не убежать, не скрыться, не спрятаться. цепкие когти монстра уже слишком сильно сдавили его сердце, сдавили до изливающейся из него багровой крови, которой питается страх между органов. тьма слишком густая вокруг, хоть ложками ешь. качеру её и есть не надо — она чуть ли не выливается из него, переполняет кишки и желудок, лёгкие — его тошнит. руки не поднимаются что-либо сделать, и он чувствует нечеловеческую слабость перед этим существом. "сдайся" — шепчет побежденное подсознание, навсегда погруженное во мрак. снова пытаясь понять, что с ним такое происходит, качерыжка осознает, что место страха заняло другое чувство. до боли знакомое, буквально сегодня после долгой прогулки до проклятого дома ощущаемое — усталость. она поглотила его с потрохами, не оставив и мокрого места, и у качера сомнений больше не возникает — точно финита. другого выхода нет: либо он навсегда остаётся в таком положении, пытаясь зацепиться за надежду и прекрасно зная, что ничего у него не получится, или получить свой конец. не тонуть в этой неопределённости, не качаться из стороны в сторону от надежды до отчаяния, а просто... умереть. а умрет ли он? что с ним сделает это существо? проглотит его, и он будет долго сидеть у него в желудке, все так же нетерпеливо ожидая развязки? или все кончится настолько быстро, что он не успеет осознать? или он умрет настолько мучительно, что этот вечер, который был в его жизни самым долгим и ужасным, покажется ему благодатью? человека пугает не темнота. его пугает неизвестность. пугает надежда на лучший исход и при этом осознание того, что этого исхода не будет. качерыжка чувствует себя балансирующим на тонком канате над пропастью; шаг вправо, шаг влево — и он погружается в пустоту без конца и края. у качера сводит живот. согнуться бы пополам, но тело снова не слушается. не сгибается, каменеет, становится не его. будто не принимает никаких иных действий, кроме как... тело медленно, как будто под гипнозом поворачивается, отталкиваясь ослабшей рукой от стены. ноги медленно бредут в направлении, противоположном от лестницы. в ушах гулко стучит сердце, а мысль в голове лишь одна: "лишь бы все закончилось". наверное, это всё-таки был не гипноз. качер прямо сейчас сам идёт в лапы к этому существу. полностью отключив мозг, не испытывая ничего, кроме жуткой усталости, он едва перебирает ногами, глядя в пол. смотреть на него не хочется. не хочется ещё, чтобы все это продолжалось. желание жить с каждым шагом уменьшается. вместе с тем обратно пропорционально блеск в глазах монстра пылает новым огнем, и качерыжка заставляет себя поверить в то, что этот блеск его манит. он идёт, все твёрже наступая на землю, пока не упирается в туманное, бесплотное брюхо этой твари. зажмуривается, не в силах смотреть куда-либо ещё: темнота сейчас была самым привлекательным вариантом. раскроешь глаза — и она не пропадет. так и происходит. ночь темная, хоть глаз выколи. небо мрачное, почти черное: ни луны, ни звёзд на небе. качерыжке кажется, что он просто ослеп — не видно ни зги. он куда-то идёт. в голове ни одной мысли, гуляет ветер. теплый такой, ласковый бриз. принято обдувает черепушку, успокаивает головную боль, и качер, кажется, улыбается. уголки рта дергаются с непривычки. перед ним возникает летний ночной город: зашедшее за горизонт солнце сияет алым, и все вокруг окрашивается в оранжевый и розовый. асфальтированная дорога бежит вперёд, и ей не видно конца. по обе её стороны зеленеют ряды невысоких деревьев, через которые видно высокие-высокие дома с чёрными окнами. дорога изрисована мелками. солнышки и улыбающиеся рожицы смотрят на качера снизу вверх. он неуверенно ступает на асфальт, делает шаг, затем другой. это даётся ему легче, чем те шаги... какие шаги? он бежит. стянув на ходу пиджак, расстегнув две пуговицы у горла, закатав испачканные в крови рукава (надо же, откуда она там взялась?), несётся вперёд. от дороги исходит приятное тепло, листья на фоне размеренно шелестят, и он бежит дальше, наслаждаясь. стены из человейников кончаются, совсем скоро прерываясь на лесок из молодых берёз. он долго бежит, оглядывая пейзажи вокруг, вдыхая свежий воздух. от такого забега у него даже не развивается одышка, но он не обращает на это внимание, потому что всё, что его сейчас заботит — природа вокруг и ощущение счастья. он влетает в цветочный луг с разбегу, трава ему по пояс, и он резвится, сбивая ее руками и ногами. прыгает, скачет, как ребенок, и на его лице такая же детская улыбка: полная безудержной радости и наивности. в конце концов, он устает, с шумным вздохом плюхается на примятую траву. лежать мягко, уютно, а над головой по небу медленно, словно гипнотизируя, плывут пушистые облака. он заворожённо поднимает руки вверх, оглядывает ладони, ощупывает ими свое лицо: не чувствует ни носа, ни глазных впадин, ни мягких губ — но это его нисколько не беспокоит, и он продолжает беспорядочно шарить по лицу, подернутому дымкой, при этом счастливо смеясь в небо. светает.