Be anyone for you

Waiting

      Миранда сидела в своём кабинете в Подиуме.       Лампы под потолком давали холодный, безжалостно ровный свет, в котором всё лишнее сразу становилось заметным. Её глаза, отточенные годами власти и вкуса, медленно, почти лениво скользили по фотографиям, разложенным на столе.       Эти снимки принесла Эмили. Около часа назад.       Эмили — потому что сегодня рядом не было её правой руки. Потому что помимо Андреа, из всех ассистентов в этом здании Миранда действительно могла доверять только ей.       Эмили, которая уже год работала с Найджелом. Эмили, которая согласилась заменить Андреа на пару дней — всего лишь на пару дней, но именно эти дни ощущались как трещина в идеально выстроенной системе. Эмили была собранной, внимательной, достаточно умной, чтобы не задавать лишних вопросов, и достаточно смелой, чтобы задавать нужные. Не Андреа. Никогда не Андреа. Но — близко. Настолько близко, насколько это вообще было возможно.       Конечно, у Миранды был ещё один помощник. Ассистент.       Она даже не помнила, как он выглядит.       Какой-то парнишка. Молодой, амбициозный — по крайней мере, так было написано в его резюме. Подавал кофе, приносил папки, кивал в нужных местах. Многообещающий. И при этом — совершенно бессмысленный. Пустое место, аккуратно упакованное в костюм.       Миранда чуть приподняла бровь, будто сама себе возражая.       Возможно, теперь ей придётся начать его замечать. Теперь, когда стало очевидно: Андреа не сможет работать так, как раньше. Теперь, когда Эмили явно не станет её ассистенткой на все те месяцы, что Андреа не будет рядом. Никто не станет.       Эта мысль была неприятной. Не болезненной — нет. Именно неприятной, как неправильно застёгнутая пуговица на идеально сидящем пальто.       Миранда бросила взгляд на часы.       Шесть вечера.       Всего лишь.       И всё же усталость навалилась тяжёлой волной. Не той, что ломает. А той, что медленно тянет назад — домой.       Она так сильно хотела домой.       К своим девочкам. К своим близняшкам. К Кэссиди и Кэролайн, которые уже давно перестали быть теми крошечными существами, что когда-то путались у неё под ногами и верили, что мама знает ответы на всё.       Шестнадцать лет.       Эта цифра звучала в голове странно, почти неправдоподобно. Когда это случилось? Когда её девочки успели вырасти? Когда наивность сменилась ироничными взглядами, а доверчивость — осторожным скепсисом?       Миранда не заметила момента, когда они стали людьми, а не продолжением её самой.       Она скучала по дому до физической боли. По пространству, где не нужно держать лицо. Где она могла быть просто Мирандой. Где была Андреа.       Андреа, которая сейчас отдыхает. Скорее всего, устроилась где-нибудь с пледом, листая очередной кулинарный журнал, делая вид, что не думает о работе. Миранда почти видела это: спокойный профиль, сосредоточенный взгляд, тихое переворачивание страниц.       Она снова посмотрела на часы.       Ещё раз.       Два часа.       Всего два часа — и она увидит своих девочек. Услышит шум дома. Будет со своей Андреа.

Supportive

      Кэссиди и Кэролайн сидели за столом слишком ровно для подростков.       Это было первое, что настораживало.       Не развалились.       Не болтали ногами.       Не листали телефоны под столом.       Они сидели напротив матери — Миранды — и Андреа, их мачехи, второй матери, женщины, которая вошла в их жизнь слишком тихо, чтобы её сразу заметили, и осталась слишком прочно, чтобы когда-нибудь исчезнуть.       Стол был большой, тяжёлый, из тёмного дерева. Такой, за которым обычно обсуждают сделки, увольнения и наследство. Не разговоры с детьми. Не такие разговоры.       Андреа сидела немного боком. Плечи напряжены. Пальцы судорожно сжимали салфетку, которую она мяла уже минут десять. Под столом её рука впилась в ладонь Миранды так, будто отпускать — значит упасть в пустоту.       Миранда терпела.       Всегда терпела.       И в ответ поглаживала большим пальцем костяшки Андреа — медленно, успокаивающе, почти незаметно.       Андреа удочерила близнецов почти сразу после свадьбы. Без громких слов. Просто однажды сказала: «Если вы не против, я хотела бы быть вам мамой тоже».       Близнецы тогда переглянулись, пожали плечами — и согласились. Им было всё равно, как это называется, если честно. Главное, что Андреа была рядом.       Она была мягче.       Она была тем человеком, который не резал углы, а заклеивал их пластырем.       Когда Миранда закатывала глаза от «абсолютно бесполезного занятия», Андреа приносила Кэролайн чай и спрашивала, какой язык программирования ей сейчас нравится больше, хотя совершенно ничего не понимала.       Когда Кэссиди рыдала из-за очередного парня, который «точно был тем самым», Андреа слушала — все сто историй, все сопли, все повторы — и никогда не говорила «я же говорила».       Они были вредными. Очень.       Они знали, что пару раз доводили Андреа до слёз.       Они были идиотами. Тогда.       Сейчас — нет. Сейчас они её любили.       И называли её «мамочка».       По большей части, конечно, чтобы бесить Миранду, которая терпеть не могла уменьшительно-ласкательные.       Но и не только.       Иногда подростковый сарказм — это просто неловкая форма любви.       А сейчас они сидели здесь и не понимали, что происходит.       Миранда и Андреа говорили об этом неделями. Две? Три? Время расползалось.       Андреа боялась.       Не просто волновалась — боялась до чёртиков.       ЭКО. Беременность. Новый ребёнок.       Слова, которые могли либо расширить их семью, либо разбить, как хрупкое стекло.       Миранда была рядом всё это время.       Когда Андреа тошнило по утрам и она зажимала рот полотенцем, чтобы не разбудить близнецов.       Когда врач твёрдо сказал: «Работу — оставить. Стресс будет вреден».       Когда Андреа лежала ночью, уставившись в потолок, и шептала: «А если я всё испорчу?»       Миранда держала её за руку и смотрела так, что от этой поддержки хотелось плакать сильнее, чем от страха.       — Так, — наконец сказала Кэссиди, нарушая тишину. — Зачем нас позвали?       Андреа судорожно вдохнула. Воздух словно застрял где-то между лёгкими и горлом. Она опустила взгляд. Миранда тут же обняла её за плечи — жест короткий, но предельно ясный: ты не одна.       Близнецы снова переглянулись.       — Кто-то умер? — осторожно спросила Кэролайн.       — Ты совсем? — Кэссиди пихнула её локтем.       Миранда резко посмотрела на дочь.       Кэролайн тут же подняла руки:       — Ладно-ладно! Просто… вы выглядите не очень круто.       Андреа кашлянула. Тихо.       — Умер…? Как раз наоборот…       Слова прозвучали слишком тонко. Почти невесомо.       — Наоборот? — прищурилась Кэролайн.       Андреа кивнула. Едва заметно.       В комнате что-то щёлкнуло.       Близнецы посмотрели на Миранду. Та кивнула.       Потом — на Андреа.       Потом — друг на друга.       — И… — медленно, почти шёпотом, спросила Кэссиди, — как вы его… или её назовёте?       Андреа не выдержала.       Слёзы хлынули сразу — без красивой паузы, без достоинства. Она уткнулась лицом в плечо Миранды, всхлипывая так, будто держалась слишком долго и всё прорвало сразу.       — Чёрт… — выдохнула Кэролайн.       Близнецы вскочили одновременно, обошли стол и обняли Андреа. Неловко, крепко, со всех сторон.       — Мамочка… — пробормотала Кэссиди. — Ну ты чего…       — Мы ещё не решили… — сквозь слёзы сказала Андреа. — Но… если вы не против… вы могли бы помочь…       Близнецы переглянулись. И усмехнулись — одинаково, хитро, очень Пристли.       — Мы будем счастливы, — сказала Кэролайн.       — Очень, — добавила Кэссиди.       Андреа всхлипнула сильнее.       — Я… я так рада, что вы умные, — пробормотала она, почти смеясь сквозь слёзы.       Миранда обняла всех сразу.       — Ну что ж, — сказала она сухо, но в голосе дрогнула улыбка. — Похоже, наша семья станет ещё больше.       Пауза.       — И, к моему глубочайшему сожалению, ещё шумнее.

Healing

      Миранда сидела у изножья кровати — прямая, собранная, будто даже сейчас держала заседание, а не чужую ногу в ладонях. Её руки… она всё чаще ловила себя на том, что смотрит на них слишком внимательно. Кожа стала тоньше, прожилки заметнее, суставы — упрямо выпирали. Возраст писал на ней свои скупые, но безошибочные примечания. И каждый раз Андреа смеялась и говорила, что она выдумывает, что в этих руках всё ещё достаточно силы, чтобы перевернуть мир.       Сейчас они двигались медленно и размеренно по правой икре Андреа — уверенно, точно, с той самой выверенной бережностью, которая приходит только с годами ответственности. Миранда знала эту ногу наизусть: где мышца схватывается слишком резко, где лучше не давить, где нужно задержаться дольше.       Андреа лежала на спине. Одна рука покоилась на животе — небольшом, тёплом — и пальцы машинально, почти бессознательно поглаживали его, будто успокаивая сразу двоих. Она морщилась, когда Миранда нажимала сильнее, дыхание сбивалось, губы приоткрывались.       — Осторожнее… — пробормотала она, но в голосе не было упрёка.       В последнее время ноги у неё сводило всё чаще. Иногда так, что она не могла встать с кровати. Иногда так, что мир сужался до одной пульсирующей точки боли. Миранда не задавала лишних вопросов. Она просто стала делать массаж. Утром. Вечером. Недолго — ровно столько, сколько можно, чтобы помочь.       Она чуть приподняла ногу Андреа и перешла к ступне. Большие пальцы медленно прошлись по своду, ладонь согрела холодеющие пальцы.       Андреа выдохнула так, будто отпустила сразу весь день.       — Если ты продолжишь… — она улыбнулась лениво, полуприкрыв глаза, — ты меня до оргазма доведёшь одним массажем.       Миранда тихо усмехнулась — уголком губ, как умела только она. Наклонилась и оставила лёгкий, почти невесомый поцелуй на большом пальце ноги.       — Вечером, — спокойно сказала она, — я могу сделать это не только массажем.       Андреа приподняла голову. Улыбка у неё стала хищной, живой, слишком настоящей для человека, который большую часть дня провёл, не вставая с кровати.       — Буду ждать, — прошептала она, будто заключала сделку.       Миранда взяла тёплые носки и аккуратно натянула их на ноги Андреа. Потом подтянула задравшиеся штаны — жест заботливый, в нём было больше любви, чем в тысячах слов.       Андреа лежала и смотрела на неё снизу вверх — беспомощно, открыто, без тени стыда. Потом потянула за руку, заставляя наклониться ближе, и поцеловала. Мягко. Благодарно.       — Спасибо, — прошептала она.       Миранда улыбнулась, уже шире.       — Ты не должна благодарить меня, — сказала она ровно.       Андреа усмехнулась и провела рукой по её волосам, чуть спутывая безупречную причёску.       — Когда забота исходит от самого дьявола, — лениво протянула она, — его точно стоит поблагодарить.       Она снова поцеловала Миранду — снова в губы — и добавила шёпотом:       — Иначе дьявол будет очень медленно мстить ночью.       Миранда приподняла изящную бровь. Лицо её снова стало маской — холодной, жёсткой, безупречно выточенной. Той самой, перед которой дрожали кабинеты и замолкали залы.       Она держала её ровно пару секунд.       А потом, увидев счастливую, чуть усталую улыбку Андреа, всё-таки рассмеялась. Тихо. Живо. Совсем не по-дьявольски, как человек, который уже давно знает, кому принадлежит её ад.

Passionate

      Миранда сидела за столом, как на троне, выпрямив спину и скрестив ноги — поза женщины, которая привыкла, что мир подстраивается под неё, а не наоборот. Бумаги лежали ровной стопкой, пахли свежей печатью и деньгами. Найджел, как всегда, принёс всё вовремя и не задал ни одного лишнего вопроса — за это его она и любила.       Фотографии были… ожидаемыми. Летняя линейка шорт: длинные ноги, кожа, свет, чуть слишком уверенные взгляды. Девушки были почти раздеты и совершенно одинаковы в своей отрепетированной дерзости. Лето ещё даже не думало начинаться, но какая разница. Мода не живёт по календарю. Мода живёт на опережение — как и Миранда.       Она пролистала страницу, даже не моргнув.       — Тео, — бросила она, не поднимая взгляда.       Она прекрасно знала, что ассистента зовут не так. И прекрасно знала, что это никого не волнует. Мир вращался не вокруг имён, а вокруг её голоса.       Парень появился мгновенно — блокнот, ручка, напряжённые плечи. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то бесполезное, когда дверь кабинета открылась снова.       Андреа.       В толстовке. В джинсах. В этом своём домашнем, расслабленном виде, который в любом другом человеке Миранда сочла бы личным оскорблением офисного пространства. Если бы это была не она. Если бы это была не её беременная жена. Та самая, которой прощалось почти всё.       Почти.       (Лазурный свитер и та юбка до сих пор числились в списке военных преступлений, но, к счастью, Андреа избавилась от них ещё до свадьбы.)       Миранда даже не закатила глаза. Это уже о многом говорило.       Андреа скользнула взглядом по Тео, затем посмотрела на Миранду — коротко, выразительно. Одного этого взгляда хватило.       — Вон. И дверь закрой, — сказала Миранда и махнула рукой, не отрываясь от жены.       Тео исчез так быстро, будто его и не было. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.       После свадьбы — по настоянию Андреа, разумеется — кабинет перестал быть стеклянным. Миранда иногда скучала по прозрачности, по демонстративности власти. Но сейчас… сейчас она была благодарна.       Андреа подошла ближе. Медленно. Уверенно. Как человек, который точно знает, чего хочет, и не собирается это объяснять.       Миранда отложила документы, сложила руки на столе и мягко улыбнулась — той редкой улыбкой, которая была не для прессы и не для совета директоров.       — Что случилось? — спросила она спокойно.       Андреа не ответила.       Она обошла стол и, не колеблясь ни секунды, села к ней на колени. Вес был знакомым, родным. Тепло тут же просочилось сквозь строгий костюм Миранды, разрушая офисную стерильность.       И поцелуй — жаркий, внезапный, лишённый всякой дипломатии.       Миранда приподняла брови — чисто рефлекторно. Удивление длилось ровно мгновение. Потом она ответила. Так же уверенно. Так же глубоко.       Её руки легли на округлую, тёплую попу Андреа — без стеснения, без сомнений. Андреа тихо выдохнула и подалась вперёд, устраиваясь удобнее, ближе, будто это было её законное место.       — Мы на работе, — пробормотала Миранда между поцелуями, голос был ниже обычного.       Андреа отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Взгляд был тёмным, блестящим, дерзким.       — И что? — почти прошептала она и снова поцеловала её.       Её пальцы зарылись в волосы Миранды, разрушая идеальную укладку. Она прикусила её губу — легко, но достаточно, чтобы смазать помаду, оставить след. Улыбнулась, почти хищно.       — В этом есть свой шарм, — сказала она.       Миранда усмехнулась — коротко, опасно.       — Несомненно.       Она сама потянулась за новым поцелуем, крепче сжимая жену в руках.       Хорошо, что кабинет больше не был прозрачным. Очень хорошо.

Protective

      Если Андреа когда-то и была нервной — девочкой, которая отвечала на грубость слезами и извинениями, — то теперь эта хрупкость вернулась, будто её вытащили из прошлого и усилили в десять раз.       Беременность сделала это без спроса. Без предупреждения. Просто однажды Андреа поняла, что кожа у неё тоньше, чем воздух, а слова — тяжелее камней.       Да, за последние годы уверенность действительно пришла. Встала рядом. Держала за руку. Андреа научилась говорить ровнее, смотреть дольше, не опускать глаза первой. Но сейчас всё это будто откатилось назад — только сильнее, глубже, болезненнее. Любое неосторожное слово могло пробить её насквозь. И тогда оставалось одно: запереться в уборной, прижимать ладонь к животу и заедать боль мороженым, надеясь, что сахар удержит слёзы внутри.       Сегодняшний день считался «обычным».       Обычным в том смысле, в каком вообще могут быть обычными вечера мира моды: снобы со всего света, натянутые улыбки, партнёры как аксессуары, разговоры ни о чём с видом, будто решается судьба вселенной. Какая-то чепуха, упакованная в хрусталь и бренды.       Миранда не могла это пропустить.       И Андреа могла бы не идти — пятый месяц, усталость, отёки, бесконечное «тебе нужно отдыхать». Но Андреа знала: если она не придёт, смотреть будут на Миранду. Смотреть — и судить. Не вслух, конечно. Шёпотом. Взглядами.       Женщина старше на двадцать с лишним лет.       Жена.       Беременная жена.       За это Миранду осуждали. Всегда. Даже когда боялись.       А Андреа обещала — себе и ей — что будет рядом. Всегда. Даже если Миранда делает вид, что ей всё равно. Даже если справляется одна. Даже если мир вокруг скалится.       Поэтому Андреа стояла у стола с закусками и накладывала себе всё подряд. Она была ужасно голодной — тем особым, животным голодом, который накатывает внезапно и не спрашивает, прилично ли это. Руки чуть дрожали, но она улыбалась, стараясь выглядеть… нормальной.       И тогда рядом с ней прошли слишком близко.       Так близко, что её задели плечом.       А потом остановились.       Андреа качнулась, почти потеряла равновесие и вцепилась в край стола. Тарелка накренилась. Закуски полетели — красиво, медленно, как в плохом сне. Один соусный шарик угодил прямо на идеально сидящий костюм мужчины.       — Ох! — вырвалось у неё, тонко, испуганно.       Она подняла глаза, готовая извиниться — автоматически, привычно.       И увидела Ирва.       И Жаклин.       Ирв вспыхнул мгновенно. Лицо налилось красным, губы сжались, взгляд стал злым и липким.       — Ты… — зашипел он. — Ты вообще в своём уме?       Андреа побледнела. Внутри что-то резко поехало вниз. Её повело — не телом, а всем сразу. Она слабо улыбнулась, отчаянно пытаясь удержать равновесие.       — Мне очень жаль, — сказала она тихо. — Но вы сами меня толкнули…       Ирв шагнул вперёд. Слишком близко. Его тень накрыла её полностью.       Жаклин натянуто улыбнулась — слишком быстро, слишком напряжённо.       — Ничего страшного, — сказала она. — Правда. Бывает.       Она попыталась взять Ирва за руку. Он вырвался.       — Не смей, — прошипел он, наклоняясь к Андреа. — Не смей вести себя так, будто тебе тут всё можно только потому, что ты трахаешься с Пристли.       Слова ударили резко. Грязно. Ниже пояса.       Андреа растерянно смотрела на него, будто не сразу поняла смысл. Рука сама легла на живот — защитный жест, инстинктивный. Она кашлянула, пытаясь удержать слёзы.       — Мне… правда жаль, — повторила она, голос дрогнул.       Жаклин снова потянула Ирва, уже сильнее. Но он был либо слишком пьян, либо слишком глуп, чтобы остановиться.       И тогда за спиной Андреа появилась Миранда.       Рука легла ей на плечо — уверенно, твёрдо.       Мир сразу перестал шататься.       Андреа обернулась. Взглянула на жену — и этого хватило. Один взгляд. Почти рыдающий.       Миранда шагнула к Ирву и наклонилась к его уху.       — Если ты прямо сейчас не уберёшь свой паршивый зад отсюда, — сказала она спокойно, почти ласково, — я сделаю то, что обещала.       Ирв покраснел ещё сильнее — от злости, от ненависти, от страха.       Жаклин наконец потянула его по-настоящему. Улыбка у неё была стеклянной.       — Мне очень жаль, — сказала она Миранде и Андреа. — Правда.       Она утащила пыхтящего мужчину за собой.       Миранда повернулась к Андреа.       Та уже промокала глаза салфеткой, беспомощно, по-детски. Миранда обняла её сразу. Без слов.       Андреа уткнулась в неё, всхлипнула, прижалась крепче.       Миранда ненавидела Ирва. Она почти избавилась от него. И, похоже, этот неудачник решил напоследок сорваться на её беременной жене.       Ничего.       Позорная смерть уже была запланирована.       Миранда склонилась к Андреа и прошептала:       — Всё хорошо. Я здесь. Никто тебя не обидит.       И Андреа прижалась ещё ближе.

Decisive

      Тихо.       Так тихо, что этот кабинет — обычно острый, как лезвие, — сегодня казался выдохом.       Миранда сидела в своём кресле, откинувшись назад, подбородок чуть приподнят, взгляд упирается в потолок, будто там можно было прочитать ответы на всё сразу. Свет лампы ложился на стекло стола мягко, почти нежно — редкий жест для этого места. Напротив неё, по другую сторону власти и привычного напряжения, сидели Найджел и Эмили. Расслабленные. В руках у каждого по бокалу — не из вежливости, а потому что вечер это позволял. Они были счастливы. Не громко. Не напоказ. Счастливы как люди, которые знают: за этой дверью сейчас можно быть собой.       Дверь была закрыта.       И за ней оставался весь мир.       Миранда медленно крутила бокал в пальцах и думала только об одном: Ирв получил ровно то, что заслужил. Ни больше. Ни меньше. Скандал вышел оглушительным — таким, от которого не отмываются. Харассмент. Грязное слово, липкое, но правдивое. Миранда не испытывала ни тени сомнений. Ни секунды колебаний. Он был мерзавцем. И стал ещё большим мерзавцем в тот момент, когда посмел причинить боль её жене.       А этого Миранда не прощала.       Никогда.       Она привыкла действовать быстро и решительно, когда трогали самое дорогое. Без истерик. Без длинных речей. Просто — выжечь. Эмили и Найджел это знали. Понимали. И не осуждали. Именно поэтому они сейчас здесь. Не сотрудники. Не подчинённые. Близкие. Те, кому можно дать увидеть кусочек себя — не весь, нет, но достаточно, чтобы не задохнуться.       Эмили первой нарушила тишину. Она прикрыла глаза, почти блаженно, словно растягивая этот момент спокойствия, и тихо спросила:       — Как там Энди?       Миранда усмехнулась. Не резко. Тепло. Она прикусила губу, задумчиво покрутила бокал, словно решала, какую именно правду позволить выйти наружу. Молчала чуть дольше, чем нужно. Потом сказала:       — Малыш начал пинаться.       Найджел издал странный звук — что-то среднее между восторгом и подавившимся смехом. Он подался вперёд так резко, что алкоголь в бокале опасно качнулся.       — Подожди, что? Уже? А как это? А Шесть больно? А часто? А—       Он засыпал её вопросами, не делая вдоха, глаза сияли неподдельным, детским восторгом. Миранда смотрела на него ошеломлённо, а потом перевела взгляд на Эмили — та отчаянно кусала губу, пытаясь не расхохотаться.       — Найджел, — Эмили хлопнула его по спине. — Дыши.       И он, что удивительно, послушался. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Но взгляда с Миранды не отвёл.       И тогда она рассмеялась. Тихо. Низко.       Никто бы не поверил, что в этом кабинете Миранда Пристли может смеяться. Но с тех пор как в её жизни появилась Андреа, здесь было всякое. Не только смех — были слёзы, были срывы, была тишина, в которой держались за руки. Этот кабинет давно перестал быть только местом силы. Он стал местом жизни.       — Это было… — Миранда сделала паузу. — Не очень приятно.       Она усмехнулась сама себе, будто снова оказалась в том моменте. Андреа тогда дышала поверхностно, глаза огромные, полные ужаса и восторга одновременно. В шоке. Она схватила руку Миранды и прижала к своему животу так, будто боялась, что это исчезнет, если не удержать.       — Почувствуй, — шептала она. — Пожалуйста, почувствуй.       — Это было незабываемо, — тихо добавила Миранда.       Найджел удовлетворённо кивнул и мечтательно посмотрел в потолок:       — Значит, скоро будет ещё один чертёнок Пристли.       Эмили сдавленно рассмеялась прямо в бокал.       Миранда покачала головой, всё так же глядя вверх:       — Мы решили, что у малыша будет фамилия Андреа.       В комнате что-то щёлкнуло. Найджел и Эмили переглянулись — тем самым взглядом, когда оба понимают: вопрос есть, но никто не хочет быть первым. Эмили вздохнула и кивнула:       — Почему?       Миранда посмотрела на неё серьёзно.       — Потому что это ребёнок Андреа.       Найджел мягко, но уверенно кивнул:       — И твой тоже.       Миранда улыбнулась и перевела взгляд на семейное фото на столе.       — Фамилия не делает его Пристли, — сказала она спокойно. — Он будет расти в атмосфере Пристли. Он станет им по месту. По любви. Не по имени.       Эмили и Найджел снова переглянулись. Найджел усмехнулся:       — Ты уже всё решила.       Миранда посмотрела на него и, наконец, позволила себе мягкую правду:       — Мы решили. Вместе с Андреа.

Patient

      Андреа сидела напротив Миранды, надув губы так, будто этим могла сдвинуть погоду за окном. Обиженное лицо — официальное, демонстративное, театральное. Руки скрещены на груди, плечи напряжены, взгляд упрямо уставлен куда-то мимо тарелки, словно брокколи и свинина были личным оскорблением, а не ужином.       Перед ней стояла еда, которую она вообще-то любила. Почти всегда. В другие дни она ела это с аппетитом, хвалила вкус, иногда даже просила добавки. Но сегодня — сегодня она хотела жирный, безумно вредный бургер. Такой, чтобы сок стекал по пальцам, чтобы совесть тихо плакала в углу. Хотела — и всё тут.       За окном выл ураган. Ветер бился в стекла, как недовольный зритель, дождь хлестал по подоконнику, не давая даже иллюзии побега. Ни бургеров, ни доставки, ни компромиссов. Судьба, очевидно, была на стороне брокколи.       Миранда сделала глубокий вдох.       Она устала. Устала так, как устают люди, которые слишком долго держат спину прямой. Неделя мод, бесконечные лица, разговоры, решения, ответственность. Она только вернулась — ещё не успела снять это внутреннее напряжение, ещё жила на автопилоте. А тут — Андреа. Которая вот уже два дня находила любую возможную причину, чтобы обидеться.       То у Миранды слишком спокойное лицо.       То не тот тон.       То книга, которую она читала вслух — глупая, смешная, только для Андреа — была прочитана «без нужного выражения».       Это было… сложно.       Но Миранда училась. Терпению. Мягкости. Убеждению без давления. Хотя, если честно, её собственное терпение уже стояло на тонком льду и смотрело вниз с сомнением.       Андреа, судя по всему, решила, что и ураган — тоже вина Миранды.       Тарелка в очередной раз была отодвинута.       Миранда тихо выдохнула, подошла ближе и осторожно положила ладонь поверх скрещённых рук Андреа.       — Дорогая, — сказала она спокойно, — тебе нужно поесть.       Андреа демонстративно отвернулась, подбородок вздёрнулся. Обида была почти осязаемой.       Миранда прикусила губу.       И всё же наклонилась.       Сначала — поцелуй в плечо. Лёгкий, почти невесомый.       Потом — чуть выше.       Ещё.       Ещё.       К шее.       К уху.       В волосы.       Андреа вздрогнула, тихо, против своей воли. Щекотно. Слишком. Миранда это знала. Всегда знала.       — Я очень тебя люблю, — прошептала она.       Андреа неопределённо кивнула. Ни «я тоже», ни возражений. Просто кивок — как белый флаг, сложенный наполовину.       Руки Миранды скользнули по плечам, по спине — медленно, уверенно. Туда, где напряжение сдаётся первым. Андреа почти сразу расслабилась, особенно когда ладони опустились ниже, к уже заметному, округлому животику.       Миранда опустилась сбоку, на корточки, и очень осторожно поцеловала живот.       Мягко.       Бережно.       Ещё раз.       И ещё.       Андреа смотрела на неё сверху вниз с прищуром — всё ещё обиженная, но уже не такая непреклонная.       — Он говорит, что хочет брокколи со свининой, — прошептала Миранда совершенно серьёзно.       Андреа фыркнула. Живот дёрнулся — будто в подтверждение.       Миранда с трудом подавила смешок.       — Думаю, тебе стоит прислушаться к нашему маленькому принцу.       Андреа поджала губы, закатила глаза — драматично, по всем правилам в своей голову — но всё же подтянула тарелку обратно к себе. Взяла вилку. Начала есть.       Миранда улыбнулась — тепло, устало, с той тихой радостью, которая приходит не от победы, а от близости. Она уже собиралась отойти, когда Андреа схватила её за руку и почти силой усадила рядом.       Впрочем, сопротивляться Миранда и не собиралась.       Она спокойно села, пододвинула свою порцию и с усмешкой наблюдала, как Андреа, расправившись со своей едой, совершенно без зазрения совести ворует у неё брокколи.

Loving

      Андреа лежала в больничной койке, вся мокрая — от пота, от воды, от собственной усталости, будто её только что вынули из шторма и не успели укутать. Волосы прилипли к вискам, к шее, простыня под спиной была тёплой и смятой, тело гудело так, словно внутри неё всё ещё продолжалось движение, эхо родов, которое не спешило отпускать.       Она была выжата. Опустошена. И при этом — чертовски, пугающе счастлива.       В её руках лежало чудо. Настоящее. Тяжёлое, тёплое, живое. То, что она носила в себе девять месяцев — и что решило появиться на свет так, будто спешило, будто боялось опоздать.       Каллеб Энтони Сакс.       Имя выбрали близняшки. Андреа тогда только вздохнула и согласилась — сейчас имя легло на ребёнка так правильно, что ей даже стало смешно от мысли, что она могла сомневаться.       Он сопел. Тихо. Упрямо. Как будто даже во сне уже знал, что мир — штука шумная, и надо заявлять о себе заранее.       Роды прошли стремительно. Почти жестоко. Полтора часа — и всё. Ни красивых сцен, ни долгих схваток, ни времени испугаться по-настоящему. Боль пришла сразу, резко, без предупреждения — и так же резко закончилась, оставив после себя дрожь, пустоту и ребёнка на груди.       Самый страшный и самый быстрый опыт в её жизни.       Она определённо не собиралась повторять это ещё раз. Никогда. Ни за что. Даже если её будут уговаривать ангелы с сертификатами и обезболиванием.       Миранда не успела.       Мысль об этом была странно спокойной — без обиды, без злости. Просто факт. Она была в дороге, когда всё уже случилось. Близняшки сейчас были у отца, должны были приехать к вечеру. Вся семья будто опоздала на собственное чудо — кроме неё.       Андреа устало покачала Каллеба, чувствуя, как ноют руки, как тело просит сна, темноты и тишины. Мальчик был красивый. Неприлично красивый для нескольких часов жизни. Маленький, сморщенный, но уже… их.       И странно похожий на Миранду.       Даже не кровный. И всё равно — её. Их.       Дверь распахнулась.       Не открылась — именно распахнулась, будто её толкнули страхом и нетерпением.       Миранда влетела в палату, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, со слезами, которые уже текли и даже не пытались остановиться. Она бросила дорогую сумку и тренч на стул — те с глухим стуком упали на пол, но Миранде было всё равно. В жизни не существовало ничего менее важного в эту секунду.       Она подошла к кровати.       Остановилась.       Как будто боялась дотронуться. Как будто если прикоснётся — всё рассыплется.       Дрожащими руками она коснулась лица Андреа. Осторожно. Почти благоговейно. Пальцы скользнули по щеке, по виску, по влажному лбу. Потом взгляд медленно, страшно медленно опустился вниз.       Каллеб спал на груди матери.       Миранда перестала дышать.       Она смотрела то на сына, то на жену, и в её лице смешалось всё: счастье, паника, восторг, вина, любовь — так много любви, что она не помещалась в теле.       Андреа смотрела на неё и думала, что за эти девять месяцев Миранда немного изменилась — от заботы, от терпения, от желания сделать всё правильно. Она терпела её капризы, страхи, ночные прихоти, еду «срочно сейчас или я расплачусь», молчала, когда Андреа злилась без причины, была рядом всегда, даже когда её физически не было.       Самая лучшая жена.       Андреа сжала её руку — слабо, но уверенно.       — Я в порядке, — прошептала она. — Всё прошло хорошо.       Каллеб тихо сопел, как будто подтверждал.       Миранда всхлипнула. Слёзы полились сильнее, без всякого стыда.       — Прости… — шёпотом, надломленно. — Прости, что меня не было. Прости, что я не была рядом.       Андреа потянула её к себе — насколько хватило сил — и заткнула поцелуем. Слабым. Уставшим.       В этом поцелуе не было страсти. Только любовь и точка.       — Всё в порядке, — повторила она тихо.       Миранда открыла рот, закрыла, кивнула. Слова не выходили наружу.       Андреа поцеловала ладонь, всё ещё лежащую у неё на щеке.       — Хочешь… хочешь подержать нашего… сына?       Миранда замерла.       Господи, она была такой трогательной в этот момент, что Андреа почти пожалела, что устала и хочет спать.       Она нервно кивнула.       Андреа осторожно, очень медленно передала ей этот тёплый комочек счастья. Миранда приняла его так, будто держала вселенную — аккуратно, трепетно, всем телом.       Слёзы хлынули снова.       — Он… — прошептала она. — Он так похож на тебя.       Андреа улыбнулась. Сил отвечать не было.       Миранда посмотрела на жену — на ту, кто подарила им это. Взяла её руку, сжала крепко-крепко.       — Я люблю тебя.       Миранда поцеловала её ладонь.       — Спасибо.       — Я люблю тебя, — прошептала Андреа. — Сейчас… как никогда.       Она положила руку на бедро жены.       — Спасибо, что была рядом.       Они посмотрели друг на друга. Усмехнулись. Улыбнулись.       Миранда наклонилась и осторожно поцеловала Андреа — медленно, бережно, как клятву.       Она была готова быть для неё кем угодно. Когда угодно. Чем угодно.       Лишь бы Андреа была такой же счастливой.       Хотя бы иногда.