Кен Хаяси

...Клац-клац... Клац-клац... Клац-клац-клац... Сладостная отдача клавиатуры привычно отдавала по ушам. Я всегда сравнивал этот звук с наступлением и жуткой загруженности, отсутствия сна и стресса, и с, наконец-то, полной отдачи самому себе. Своему любимому делу — работе. Работа. Работа. Работа. Все мои мысли, весь смысл моей жизни и сама жизнь крутилась вокруг этого занятия. Оно было и моей обязанностью, выданной мне по Божьему приговору раньше, чем гражданство Японии, и моим хобби, приобретённом после учёбы, где я обучался мастерству по специальности этой же работы. Разве мастерство и талант к любимому делу не должны были лежать с самого рождения в моём ДНК? Это же моё дело, моя стихия, где я как рыба в воде. Моя обязанность. Мой приговор и долг. Оно должно было стать частью моей жизни ещё с зарождения самого плода, когда у меня даже не было целей, чувств и эмоций. Обязано было. Я обязан был жить этой работой, дышать ей, посвятить ей смысл своей однотипной жизни и умереть с мыслями об этой работе. И ни о чем никогда не пожалеть. ...Клац... Цок...Клац-клац... Цок-клац... Цок-цок-клац... Я часто-часто стучал пальцами по клавиатуре, отбивая на ней ритм своего дикого сердца, стучавшего громко-громко в такт музыке, что долбила мои уши. Электрогитара разрывала мои барабанные перепонки с таким кайфом. Блаженство. Такое я ощущал, когда молился Богу. И работал. Это были мои самые любимые хобби. — Ты не устал? —раздался до боли сладкий голос над моей головой. Даже сквозь долбешку электрогитар и безбашенного баса я услышал его так отчетливо. Он был мне незнаком. Точнее, был, но я не мог его узнать. Это не голос моей жены. Это кто-то другой. Я нервно стянул с себя большие наушники, оставив их прямо на клавиатуре. На экране, прямо в рабочем документе, на который я убил чуть больше двух дней, сейчас ровной быстрой полосочкой вводились случайно нажатые слэши. И к удивлению, я не стал этому мешать, хотя обычно, если в тексте появится хоть один лишний символ, не входящий в изначальную статью - я взбешусь. Потому что это мешало мне работать. И забывать про свои проблемы. Голос был обмораживающий. В её словах не было просьбы встать, но я послушно поднялся с рабочего кресла, неприятно поцарапавшего своим скрипом мои уши. Я не видел её. Но очень хотел. Кто это? По телу табуном пробежались мурашки, окатив меня с головы по пят ледяным душем. Я не вытерплю, точно не вытерплю. Дай мне всего лишь поработать дальше. И тут услышал я, как цоканье каблуков медленно, совсем неспеша отдаляется от меня. Она уходит от меня далеко-далеко, в самую темень пустого офиса. Я только сейчас заметил, что сижу здесь один. Совсем-совсем один. Ни один экран не горит, никто не сидит за рабочими местами, никто не пьет терпкий кофе, которым пахло даже у парадных дверей на первом этаже, никто ничего не клацал и никто, совершенно никто, за исключением меня, не работал. Никто не работал. Все выбрали отдых. Отдых. Отдых. Отдых. Но почему? Разве люди не должны работать? Это же их призвание. Долг. Божий дар, который они должны ценить и ценить. Всю жизнь работать, думать о работе, во сне работать и умирать на рабочем месте с мыслями о незавершенной работе. Так же жили все. Все работали и все принимали это как должное. Потому что так и есть. Потому что все мы по праву должны работать с самого рождения, пытаясь научиться ходить, говорить, кушать... А затем должны работать, пытаясь отстоять себя, свои интересы и желания. И выбрать работу, которая лежит в нашем ДНК с самого создания человеческого мира. Мы все должны. Мы все должны работать. — Пап, почему ты снова на работе? — раздался детский голосок. Голосок моей дочери. Родной, маленькой, только-только появившейся на свет. Ей было всего пять годиков, и она уже работала. Училась ходить, говорить, писать, думать... Она тоже работала. Но работала иначе. Но работала так же, как все мы когда то работали, работаем и будем работать. Она учиться работать в разных сферах, как и мы учимся работать в разных сферах на протяжении всей своей жизни. Так почему она сейчас спрашивает меня об этом? Она же знает, почему я здесь. Всегда знала и наверняка понимала. — Потому что, доча, так надо. Я... — я спешно оборачиваюсь к ней с теплой улыбкой на губах. Она же ещё такая наивная. Маленькая, ничего не понимающая... Ребёнок. И ей, по какому-то неизвестному праву и родительскому сердечному запрету, было ещё рано работать. Но она тоже работала. Обернувшись, моя улыбка медленно, но верно спала. Я не увидел её. Я не увидел ту родную, маленькую, только-только появившуюся на свет пятилетнюю девочку. Я не увидел свою дочь. Перед глазами, в самой темени офиса стояла она. Моя дочь. Но другая, совсем другая. Она была рослой, с длинными прямыми волосами, в строгом костюме и с таким же строгим макияжем. Вылитая копия матери. Я почувствовал, как к глазам поступила предательская влага - нет, я не мог зареветь при дочери. При своей маленькой, родной... Родной принцессе, что верила в силу своего спасителя-отца, который свергнет ужасного гремучего дракона и спасет её из заточения, где она мучалась. Но я заплакал, осознав, что узнал дочь лишь тогда, когда посмотрел на неё. Я даже голоса изначально не вспомнил. Она была совсем другой, совсем взрослой и самостоятельной. Она была королевой в своем королевстве, где работала, работала и ещё раз работала, и где спаситель-отец ей уже вряд ли нужен. А был ли он изначально? Я больно закусил губу, прожженный насквозь её цепким взглядом и ледяным молчанием. Тяжелым молчанием. Молчанием, где без слов была выражена вся её боль одними лишь словами: "Пап, почему ты снова на работе?". И я осознал, спустя столько лет, что не было в её жизни отца-спасителя. Она верила лишь в его несуществующую оболочку, которую обычно ласково называла папой. Но папы не было, потому приходилось выдумывать его спасательный образ. Папа, а точнее отец-спаситель, был гремучим драконом, который держал её в страшном замке-доме, где она мучалась от нехватки его любви. И именно это сейчас, спустя столько лет, ударило под дых сильнее любого выговора на работе. — Тебя нигде не было, пап. Ни в семье, ни в моем воспитании. Пап, почему ты снова на работе? — и я, не в силах вымолвить и слова сквозь подступающую волну истерики, лишь беспомощно булькнул и шмыгнул носом, вытирая глаза. — Потому что... Потому что я... Я не мог сказать ей почему. Потому что в каждом человеке заложено это - работать. Всегда, постоянно, везде. Жить работой, думать о работе и умереть на рабочем месте с мыслями о работе. Работа - жизнь. Работа - смерть. Работа - шанс. Работа - палач. Работа - ничего, кроме денег. Денег, которых, я думал, хватает моей семье, дабы закрыть ими дыру в пробитом подводном корабле, куда так и хлестала вода непролитых слез моей же семьи. — Доча, я... Я-я..! ...Цок-цок...Цок-цок-цок-цок...Цок...Цок-цок-цок... Я резво поднялся с холодного стола, едва не опрокинувшись назад с кресла. С рабочего кресла. На улице ярко-ярко светило солнце, стоял жаркий месяц-май. Их любимое время года. Особенно моей жены. Моей любимой. Моей дорогой. На экране светил документ, тот самый, что я дописывал... Когда? Когда был в офисе совсем один. Но на экране нет слэшей, ничего нет, кроме поставленной мною точки на конце второго абзаца. Надо ещё один написать... Нет. Отдых. Отдых. Отдых. Я судорожно хватаю телефон, едва не выронив его, и вижу на главное экране дату: 16 мая 2017 года. Сегодня моей дочери ровно 5 лет. Я быстро захожу в недавние звонки, набирая номер жены. ...Цок-цок...Клац-клац...Цок-клац...Клац-цок... Всюду, буквально всюду разносилось клацанье клавиатуры и цоканье каблучков. Так же, как и вчера. Так же, как и всегда. И снова кофе терпким пахло, в нос било ужасно. И экран глаза мозолил. Я не хочу здесь сидеть. ...Цок-цок-цок...Цок-цок-цок... — Хаяси-сан, ваша жена... — У меня сегодня отгул. Выходной. Отпуск. День рождения дочери. — протараторил я, подхватив один лишь телефон, перед тем как выбежать к лифту.