фокус с растоптанным сердцем

Эндрю всегда было так легко ненавидеть Нила. Когда на кончике языка горели слова о космической нежности — Эндрю прикусывал его, мешая звёздную пыль с кровью. Он бредил желанием казнить себя за слабость: вспороть сердце, выпуская оттуда остатки человечности и способности что-то испытывать. Испытывать к определённому человеку. Стоило Нилу мимолётом пробежать на расстоянии полутора метров, создавая вокруг поток воздуха, в Эндрю засовывали горящий факел в самое нутро. Он горел и горел, практически превращаясь в пепел от назойливого ощущения эфемерности, пока рыжая макушка шустро скрывалась за пёстрой тканью. Эндрю возненавидел Нила, когда по ошибке посмотрел в бездонное бензиновое море его глаз. Его лисий взгляд шептал о смерти, нарекал на отчаяние, но Эндрю человек — скорее лишь монстр — с круглогодичной вьюгой на душе. Ему не страшно окунуться в мёртвое море и нырнуть на дно, исследуя затопленные корабли. Вопреки выработанному бесстрашию, Эндрю снесла волна, и он угодил в острую ловушку обманчиво-милых рифов. Он повержен радужными кляксами на поверхности, что оказались ядовитыми. Эндрю пропитан ядом и солью. И керосином, потому что Нил губительно опасен для нефти, потому что Нил настолько безумен, что отважится уничтожить собственное для предотвращения угрозы. Эндрю ненавидит Нила за то, что он существует в одной с ним вселенной и смел разрушить прочные оковы. Эндрю ненавидит Нила за всё. За измазанное гримом отвратительное лицо, нелепый костюм маскарада и за фальшь в лучистой солнцем улыбке. Нил — пустышка по своему отсутствию принципов и проглоченных надежд. Нил — запах горького дыма в гримёрке и красные щёки от въевшейся краски в кожу. Нил — нет, Эндрю не будет визуализировать никчёмность, витающую вокруг чужого образа. Он паразитирован совершенно притворным и лицемерным смехом. В кошмарах Эндрю снится белый купол — последнее, что он лицезреет в этом мире, — светодиодная вывеска, после которой глаз мутно тускнеет, и снится Нил. Он никуда не уходит, не даёт отдохнуть от своего призрачного присутствия. Нил словно следит за ним, впитывает в себя взмахи рук и чёрно-белую маску. Эндрю бы мог подойти к нему тёплым вечером, под мирное жужжание цикад, и спросить, в чём заключается цель Нила, но Эндрю не может. Мог бы, но не получится. Не пересилит себя ещё раз наткнуться на острый взгляд и рваные шрамы, которые Нил так старательно прячет за широкой улыбкой. Вот поэтому Эндрю возненавидел его. Нил вовсе не задачка по математике сложная для ума, просто Эндрю на стадии принятия своего поражения. Его роль в этом театре абсурда и разбитых сердец — молчать. Если Нил шут, то Эндрю его печальная, неживая версия. Он ворует всю боль и тоску верных зрителей, делает эту ношу только своей, а они облегчённо хохочут. Если Нил солнце, то Эндрю его затмение. Их общий дом ошибочно ассоциируются с приторным запахом карамельного попкорна, счастливого детского визга и завораживающих номеров от гимнастов, но для тех, кто обитает за сценой, царствует пустота. Придворный шут веселит подданных, преклоняясь перед своим королём. Он состоит из алчности и ненависти к живым существам. Его народ — покорные слуги, слепо верующие в идеологию садизма. Королевство ликует над лживыми фокусами, слышатся фанфары, а шут ощущает себя многовековым пленником. Среди безобразия и запущенности Эндрю познавал жизнь. Он точно стоит на краю обрыва во время разыгравшегося звездопада, и никто не спрашивал у него разрешения или согласия, но каждая острая звезда насквозь пронзала самую душу и оставляла там частичку. Эндрю обязуем выстоить перед этим шквалом, продолжая играть мрачного клоуна, продолжая ненавидеть Нила и угождать королю. Иначе он закончится как личность, и его призрак будет одиноко скитаться по рядам никем не замечанный. Нил — это квинтэссенция сумасшествия. Он делает вид, что Эндрю не больше, чем тень прожектора, а потом заходит в его гримёрную на закате. Нил бесшумно открывает дверь, но Эндрю слышал шаги ещё полминуты назад и, коря себя, ждал. Нил глупо стоит на пороге, Эндрю хладнокровно смотрит на своё отражение и... Ничего не происходит. Эндрю чувствует, что что-то должно произойти, иначе как объяснять это назойливо-тревожное нечто у него в груди? — У тебя руки трясутся, — констатирует Нил, заполняя мелодией голоса пространство. Он выглядит здесь инородным предметом. Эндрю рисует уродские полосы, рассекающие бровь, веки и половину щеки. Страх вместе с предвкушением заставлял его сердце биться в аномальном припадке. Ему практически больно от каждого столкновения с рёбрами. — Я могу помочь. Криво же выйдет, — предлагает Нил. Эндрю закатывает глаза и покрепче сжимает подрагивающую кисточку. Каждое взаимодействие с Нилом, необязательно словесное, сопровождается стальным скрежетом, натянутыми нервами и сладко-звёздным привкусом нежности внутри. Он и себя за это ненавидит. — Брось, Эндрю, — Нил выгнул бровь и улыбнулся. Эндрю видит переферийным зрением его искривлённые губы в очаровательном способе. Он ещё крепче сжимает кисть. Она жалобно трещит в хватке сильных пальцев. Эндрю пытается не выдать своё учащённое дыхание и то, как его мозг превращается в не работоспособную кашу. Нил впервые назвал Эндрю по имени. Время дать ответ уже вышло, но Нил продолжил стоять и наблюдать за художественными потугами. Эндрю хотел бы позволить ему приблизиться к себе настолько близко, опереть руку на свою щёку, чтобы не рисовать на весу, смотреть в сосредоточенные глаза напротив, но страх выше. Страх всегда побеждает. — Выйди отсюда, пока я тебя не прирезал. Нил фыркает над приступом агрессии и покидает гримёрку. Ему стало обидно. Эндрю хотел сказать совсем другое, но они вряд ли об этом узнают. Эндрю искусстен в мастерстве подавления подлинного. Он знает свои желания, как трактовать ощущения, которые он испытывает, как распутать клубок бесящих мыслей и найти на них ответ. Он всё знает. И не хочет использовать на практике. Эндрю действительно убеждён, что спрятать себя глубоко внутри намного легче, чем попытаться обнажиться. Легче показывать кипящую в жилах злость, накопленное годами разочарование, чем просто взять и позволить Нилу узнать, что он любит мороженое, разъезжать по ночам на машине, что он редко смеётся и только Нил способен вызвать у него тёплую, крошечную улыбку в уголках губ. Это похоже на унижение. Любить кого-то — унизить себя до состояния вибрирующего от чувств умалишённого. Забить голову одним человеком, получить штамп нефункционированности, испытывать паранойю и липкое волнение сравнимо с втаптыванием в грязь. Эндрю унизился до обсессии на Ниле. Нил больше не разговаривал с ним, но они каждый день сталкивались за сценой, ловили друг друга на сверлящем взгляде, холодно игнорировали. Ненавидеть Нила было так легко, что Эндрю спокойно ошпаривал его колкими взорами, так и не найдя в себе силы хотя бы раз проявить доброту. Захлёбываться злостью вошло в привычку, и Эндрю искал момент, чтобы плюнуть в Нила едким комментарием. Эндрю закипал всякий раз, когда их выступления шли вместе. Когда Нил скакал вокруг него, лучезарно улыбался и жонглировал шарами. Эндрю чувствовал ногти, впивающиеся в ладонь, горящее жаром лицо, проступающую красноту через белую акварель, и огромную, размером с галактику, ярость. Он хочет, чтобы Нил навсегда исчез из его некогда апатичного существования. Никогда не видеть это до омерзения искусственное счастье. В Ниле было так много чужого, ненастоящего, что Эндрю тошнило. Откуда он черпает пластиковое счастье? Если бы Эндрю только мог, он бы убил Нила собственным ножом и упивался мутно-голубыми глазами. Эндрю ненавидит-ненавидит-ненавидит любовь, которая зарождала целый космос внутри него. Он бы взорвал каждую планету и галактику, лишь бы избавиться от навязчивого тепла. И, конечно, Нил догнал его в их размером с точку трейлерном парке. И, конечно, он захочет узнать, почему Эндрю даже не пытался отыграть и почему вся эта ситуация пахнет избеганием. Если он снова зайдёт в его личное пространство и впустит туда минусовой воздух с улицы, то Эндрю сойдёт с ума. Поэтому он резко останавливается и заглядывает в самый шторм. — Что?, — безразлично спрашивает он. Нил хмурится под лунным светом. — Что с тобой не так? — Ты, Джостен, до одури отвратительный. Нил потратил мгновение для того, чтобы понять смысл, прежде чем его губы плавно растянулись в усмешке. — Ты тоже. Может, это был подарок судьбы, а может, наоборот, тяжёлым испытанием. Он не знал, но Нил под мягко-жёлтым свечением с маленьким хитрым прищуром уничтожал в Эндрю всё живое. Нил — линчеватель, и сейчас шея Эндрю обвивала петля. Ещё один взаимообмен слов, и он будет повешен. Наступившая тишина порождает звон, пульсирующий в ушах. Почему Нил вновь ждёт? Почему Эндрю невольно ждёт продолжения странного флирта, чего-то особенного и нового? Луна начинает слепить, и зрение подвергается расфокусировке. Нил стоит за полтора метра. Эндрю слышит протяжный писк, всё вокруг теряет очертания и становится размытым. Это не подарок и не испытание. Это наказание. Эндрю разворачивается на нетвёрдых ногах и уходит к себе, оставляя Нила в полном замешательстве. Не посмотреть украдкой в окно кажется непосильным, но Эндрю сдерживается. Сидит на кровати и считает, сколько раз его сердце споткнулось, сбиваясь с привычного ритма. Любить Нила граничило с пеклом безумия, с серьёзным заболеванием, поражающим всё тело. Если бы Эндрю мог, он бы излечился, но это патология. Он варился в самом жерле с дьявольской болью. Назвать Нила садистом — преуменьшить его вину в том, через что проходит Эндрю. Любить Нила было невозможно, а ненавидеть так легко. Эндрю хочет покинуть цирк; оставить позади шута с пластмассовыми эмоциями и вместе с ним свои чувства, разбросать по дороге чужое горе, напиханное в карманы, которое хронилось годами, снять отяжелевшую маску. Стать свободным. Искоренить, выкорчевать, уничтожить без остатка из своей души то, что он никогда не испытывал. Всепоглощающий стыд и тоска. Даже сейчас, осознанно повернувшись к Нилу спиной, Эндрю тосковал по необузданным синим глазам и костру рыжих волос. И тут Эндрю понимает. Он раб королевства. Заблудшая душа в лабиринте красно-белых полос. Заточённый в стальную клетку на потеху зрителей. Нил задумывался как его верный напарник, но он такой же потерянный и почти что обескровленный. Они обречённые, у них нет хорошего или плохого конца. У них в принципе ничего нет. Только противоположные друг другу костюмы и правда, которой они могут обменяться за тёмным театральным занавесом в облаках пыли. Эндрю не доживёт до момента, когда он перестанет врать самому себе и морочить Нилу голову. Эндрю управляет импульсивность и естественная глупость — побочный эффект очарованного. Сюда же входит закономерность присущая без вести влюблённым, жертвам дофаминового и окситоцинового колдовства: навязчивое желание чего-то определённого, осязаемого, физического. И Эндрю не подвержен общественным устоям, что прикосновения — это обязательный фактор для социальных взаимодействий, но, кажется, он начинает противоречить самому себе. Нил не переставал наблюдать за Эндрю со стороны. Всё также практически неуловимо, но Эндрю знает. То, как Нил задерживал вдумчивый взгляд на его движениях, словно выискивал что-то конкретное и объяснимое. Прислушивался к редким ответам, словно он мог невербально обращаться к Нилу, пытаясь донести истину. Ходил по пятам и испарялся на полпути, но Эндрю никогда не оборачивался, потому что слышал шуршание ковра. Нил играет в игру, и Эндрю не знает правил, но уже принял участие. Эндрю знает только одно: скоро наступит логическое завершение. Разрастающая пропасть в груди сдавливала лёгкие, заставляя их свистеть, и особенно сильно саднила по ночам. Он застрял в круговороте мандража и безрассудства. Но лёжа в постели, испытывая не привычный доселе трепет, Эндрю понимал, что влюблён в Нила так сильно, что ненавидеть его стало сложнее. Это американские горки и эмоциональные качели, выкрученные на максимальную мощность. В один раз Эндрю мечтал разбить Нилу лицо, а в иной впиться в его губы до образования синяков. К чёрту всё. Эндрю резко встаёт, потому что в висках стучит кровь, потому что он чувствует себя загнанным в этот тесный трейлер, где нечем дышать. Он снова слабее своих чувств, и это омерзительно. На просторной арене, где прохлада ветерком бродит по площади, Эндрю одинокий, в сумраке света, давится нахлынувшей свободой. Она витает иллюзорно, но какая разница, если здесь и сейчас? Он подчиняется атмосфере момента и опускается в центр, устремляя взгляд вверх — на купол, через который щедро прорывается звёздное мерцание. В другой вселенной Эндрю Миньярд не работает в цирке и не подозревает, что существует Нил Джостен, но, возможно, эта вселенная лучше. Хотя бы ради космоса под куполом. Эндрю улавливает краем уха лёгкую поступь, и так звучат шаги Нила. Он хмыкает над злой иронией судьбы и поджигает сигарету. Подавить нарастающую тревогу и заполнить пустоту дымом. Вспыхнувший огонёк осветил ярко-оранжевым силуэт Нила, сидящего на первом ряду трибуны. — Что ты здесь делаешь?, — тихо спрашивает он. — По ходу, то же самое, что и ты. Над Эндрю клубятся прозрачные облака дыма, и в этом есть что-то поэтичное. — Либо ты меня просто преследуешь, — не исключено, что Эндрю послышались дразнящие нотки в голосе Нила. — Да ну?, — Эндрю поднял бровь, намекая на их недавний разговор. Нил повёл плечом и сел рядом. — Странно, — изрекает он. Эндрю вопросительно мычит, пока тушит бычок об подошву. — Мы первый раз сидим вот так, — Нил не отрывает взгляда от ясных светло-карих глаз, и, если ему не чудится, то на левой радужке у Эндрю родинка. — О, заткнись, — Эндрю закатывает глаза и надеется, что выглядит достаточно непринуждённо. Нил открывает рот и также быстро закрывает, вместо этого мягко улыбаясь на одну сторону. Но его выдают глаза, бесстыдно исследующие Эндрю, порой останавливаясь на определённо выбранной точке. — Не пялься. — Я и не пялюсь. Нил по своему призванию знает много фокусов. Например, с растоптанным сердцем, но Эндрю интересует кое-что противоположное. — Да или нет? — Да. У Нила ледяные губы, и у Эндрю закружилась голова от контраста с горячим языком. Кончиками пальцев он медленно скользит по щекам Нила, прежде чем жадно притянуть его к себе, сталкиваясь носами. Пространство вокруг них сверкало напряжённой искрой, разжигая внутри огонь. Эндрю готов продать душу, отдать все свои тихие ночи, отравленные терзаниями, если Нил будет снова и снова нежно прикусывать его нижнюю губу. Эндрю отстранился, потому что его дыхание споткнулось где-то в груди, проиграв короткую борьбу. Он не мог надышаться, воздух стал густым и душным. Его обжигало осознание о произошедшем, но есть портрет, написанный безумием Эндрю, живое напоминание, что всё взаправду. Он запоминал, как выглядят влажные и покрасневшие губы. Как расширенный зрачок поглощал свет, превращая радужку в тонкое синее кольцо вокруг бездонной темноты. В этой темноте плавало откровенное желание, а ещё увлечённость, словно Нил впервые касался человека. Эндрю позволял себе наслаждаться этим взглядом. И голодом, который сам же и породил. Он провёл кончиком языка по своей пересохшей губе, наблюдая, как Нил внимательно следует за этим движением. Эндрю наклонился ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию до сантиметра. — Мы совершили ошибку?, — его голос ослаб до хрипа. — Я бы хотел ошибаться с тобой всю жизнь. Эндрю передумал увлекать Нила в долгий поцелуй и спустился чуть ниже, туда, где начиналась территория греха и утраченного самообладания. Он прижался губами к точке беспокойного пульса на шее Нила, получая взамен сдавленный, почти неслышный выдох. Эндрю всегда было так легко ненавидеть Нила, привычно и почти удобно, что любить казалось невозможным. Но целовать его до первых лучей рассвета, пока цирковая арена ещё хранит их следы сближения, слишком правильно. Слишком красиво, чтобы сопротивляться. В этом есть шарм священности: их переплетённые тени и тишина, нарушаемая дыханием. Зарываясь руками в волосы Нила, Эндрю успевает подумать, что совсем скоро перестанет ненавидеть его.