Запертый

Тихий железный треск печатной машинки разрывает плотную тишину тёмной комнаты. Уэйк вновь выстукивает историю, буква за буквой. Точечно. Механически. Понятие времени давно испарилось. Всё, что осталось в этой бездне - пустота, скомканные листы и грызущий изнутри шёпот. Он вонзается в мозг, как острый скальпель, покрытый едким спиртом. "Мозг щиплет". Глубже. Глубже. Глубже. ПоМоГиТе. ПОЖАЛУЙСТА. Я НЕ МОГУ. Алан с силой выдёргивает листок и швыряет его в сторону. Во что он превратил слова? В это графоманское месиво? Куда он с ним придёт? Снова начинать. Снова думать... Но собственные стоны не станут сюжетным поворотом. Из этой истории так просто не выпрыгнуть. Уэйк тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. Взор упирается во тьму потолка. Иногда ему кажется, что этот туман - уже внутри, застилает глазное яблоко, а не просто клубится между досками. Времени нет. И шёпот сейчас стих. Или он сам перестал различать, где его мысли, а где - тот самый дьявол, что копошится в глубине? Кто зовёт его здесь, а кто - просто отголосок принесённых в жертву воспоминаний? Ради одной-единственной. Своей... "Ох, Элис... Что же я наделал?" Мысль проносилась в голове тысячи раз. За мгновение. Или за дни? Месяцы? Сколько он уже здесь торчит? Может, возвращаться будет уже не к кому? Впрочем, то, что держит его здесь, явно будет ждать. Ждать, пока он не сломается. А эти мысли - его? Эти сомнения? Что лезет в его голову. Кто лезет в его голову. Лезет в его голову кто. Лезет в его голову что. Бред. Уэйк сжимает свежий листок, комкает и бросает в тёмный угол. Сколько их там уже? Он всматривается в угол, а там - просто ещё один кусок той же тьмы. Будто эта тварь питается его мучениями через нескончаемый поток чернил. Он пытается писать о себе, но тут же сворачивает в сторону - так история не получится. Не выйдет правдоподобной. На каком по счёту круге он это усвоил? Уэйк вскакивает, швыряет стул об стену. Ножки долбят несчастный пол - но на стуле ни царапины. Он скребётся, как животное в клетке. Жалкое и маленькое. Алан бьёт кулаком по стеклу, мечтая, чтобы тьма хлынула внутрь и захлестнула его. Но на стекле ни царапины. Голоду нет предела: за толстым слоем стекла точно есть манящий отблеск света, который он хочет заполучить любой ценой. Кто. Будет. Читать. Этот. Бред? Уэйк злобно мнёт бумагу, стискивая зубы до лёгкого хруста. Возможно, даже болезненного - но разве он уже различает? Был ли круг? Какой ещё круг? Алан упирается лицом в ладони, хватает себя за волосы. Неважно, хочет он содрать скальп или просто заглушить боль. Он не спал. Не ел. Не пил. Не дышал полной грудью. Не вспоминал Элис ясно. Не чувствовал тепла. Он не жил. Он не существовал. Он существует. Долго. В клетке, сплетённой специально для него. Запах елей Брайт-Фоллс и лёгкий озёрный бриз гниют здесь, смешиваясь с чахлым, промокшим древом. В воздухе висит сожаление, словно лезвие гильотины, а под ним - монотонный треск клавиш раба. Он пишет сейчас не путь домой. Он пишет пищу для Нечто вокруг. Чтобы оно отступило, пресытившись, и опустошило его до самого дна. Алан не может. Дышать слишком тяжело. Он на дне. Уэйк оттягивает ворот куртки, лёгкие горят. Нет. Нет. Он не сходит с ума. Он и есть этот ум. Уже очень давно. Серая куртка падает на спинку стула. Зелёная - следом. Жарко. Душно. Боль раскалывается. Тоска раскалывается. Сколько листов, скомканных его шершавыми ладонями, кануло в эту тьму? Сколько раз он пытался убедить себя, что он - не герой. Не должен им быть. Уэйк устало трёт переносицу, расстёгивая чёрную толстовку. Пустой лист в машинке словно смотрит на него с усмешкой. Едкой. Противной. Алан вглядывается в него, словно слова должны проступить сами, прорвать бумажную плоть. Но что может родиться в шторм, что бушует в его черепе? Все слова путаются, предложения сливаются в один и тот же мусор, ведущий в никуда. Тупик. Петля. Последнюю он бы с радостью накинул себе на шею, затянул потуже своими исчерченными чернилами руками - лишь бы это кончилось. "Ох, Элис... Что же я делаю?" Уэйк снова обрушивает кулаки на клавиши, словно заведённый. Поток сознания устремляется на бумагу, выковывая новый сюжет. Слова. Концовки. Всё связано. Всё связано! Алан в ярости бьёт по машинке, закрывает глаза - и она снова перед ним, освещённая приглушённым светом лампы. Лампы, чистой, как сама тьма. Галлюцинации? Уэйк поднимается, выходит в центр комнаты, задирает голову к потолку-бездне. Затем болезненно сжимает веки, опуская взор в пол. Алан подтаскивает лежачий стул. Стоп. Лежачий? Он же только что... Он сидит, вглядываясь в пустую стену. За ней - озеро. Перед ним - тьма. "Ох, Элис..." Мысли смешались, будто их прокрутили в блендере и влили ему в глотку. Мучительно. Он давится рвотным позывом, который подкатывает с неумолимой тошнотой и тут же исчезает. Ему нечем тошнить. Алан откидывается на спинку, закрыв глаза. Но даже там тьма режет сетчатку. Он снова выпрямляется. Тяжело выдыхает. Пальцы сами расстёгивают пуговицу на штанах. Тошнит. Жарко. А ведь он на дне озера. Здесь должно быть холодно. Пусто. Но он чувствует, как тьма заползает в глазницы, прямо в череп, и скребётся там когтями по внутренней кости. И это, блять, больно. Больно в желудке, куда она проползает по нервам, выкручивая их в спазме. Больно в руках, которые она сжимает, словно хочет переломить. Больно в ногах, ставших фантомными, отсиженными до небытия. Больно в памяти. Просто больно. — Элис... — выдыхает Уэйк, расстёгивая пуговицу, а после приспускает джинсы Последний якорь в океане безумия, где реальность - это слипшиеся, испачканные чёрными чернилами страницы. Даже это не кажется реальным, когда кожа касается потёртого, шершавого сиденья. Противно. Ровно как противно и цепляться за якорь, зная, что он тянет ко дну. Якорь маяка чернеет в этих чернилах. От похоти? От безумия? Уэйк уже не задаётся вопросами, когда пытается начать мастурбировать, трогая свой член. Его движения становятся ритмичными, почти такими же механичными, как за столом. Он правда пытается. Но тело измождено. Нет ни возбуждения, ни животного желания. Даже к тому маяку, о котором он думает. Элис расплывается в его попытке собрать её образ воедино. Хочется почувствовать хоть что-то. Кроме этой тьмы. Кроме этого безумия. Алан злобно выдыхает, продолжая движения вверх-вниз. Плоть не отзывается. Пальцы скользят по немощной, почти безжизненной коже. "Это бред. Просто бред." Либидо на нуле. Разве так бывает у живого человека? Но он не останавливается. Ему мерзко от собственной жалости, от того, что он не может вызвать в памяти чёткий, тёплый образ жены. Ради которой он вообще прыгнул на дно этого озера. Ради которой решился обменять жизни. Ради его маяка. Гаснущего в памяти. Уэйк делает плевок с отвратительным чавкающим звуком. Становится чуть легче. Липко. Мерзко. Но... Работает? Кажется? Алан наконец-то чувствует слабое, но приятное возбуждение. Наконец-то что-то, отличное от всепоглощающего онемения. Он не верит, но тело, предавшее его, вдруг оживает на мгновение - член постепенно начинает набухать под приливом крови, Уэйк ускоряет темп, прикусывая губу, чтобы закрепить это чувство. Чтобы доказать себе, что оно реально. В голове проносятся образы. Расплывчатые, чужие. Что из этого Элис, а что - плод больной, голодной фантазии, уже неважно. Алан растворяется в моменте, который казался здесь ранее недоступным. Жар из испепеляющего превращается в низкий, грязный, животный. Алан тихо пыхтит, выстраивая ритм. Не так, как это было с ней. Без нежности. Просто механический акт освобождения, лишь бы кончить. Как у загнанного зверя в тесной клетке. Оргазм подкрадывается быстро - он так долго страдал от воздержания в этих оковах, что даже это вымученное подобие наслаждения оказывается стремительным и пустым. Алану всё равно. Он расслабленно выдыхает. Сперма медленно растекается по пальцам. Уэйк опускает взгляд на руку. Пустой. Подержав губы, Уэйк закрывает глаза. Это было бессмысленно. Он всё ещё здесь. Снова. Алан снова за печатной машинкой. Стук клавиш вновь заполняет пустую комнату. Он вырывает эту страницу, как и все предыдущие, из памяти. Из истории. Остаётся только следующий чистый лист. И тьма.