Эффект остекленения.

Пробуждение Ацуши было мучительным. Голова гудела, тело ломило от вчерашнего удара, а во рту оставался привкус крови и отчаяния. Он открыл глаза и замер. Это была не его комната. Вокруг царила ослепительная белизна. Стены, потолок, мебель — всё было цвета нетронутого снега. За окном виднелся сад, залитый утренним солнцем, но это был не знакомый ему двор с пожухлой травой и кучами мусора. Здесь росли аккуратно подстриженные кусты, и слышалось пение птиц, не похожее на крики чаек из порта. На столике у кровати, которую Ацуши поначалу принял за облако, так мягко она была застелена, лежала стопка новой, идеально чистой одежды и записка: «Одевайтесь. Завтрак будет подан через полчаса в столовой. Жду вас. Р.А.» Каждая буква в подписи, выведенная каллиграфическим почерком, казалась ледяной иглой. Ацуши почувствовал приступ тошноты. Он был здесь. Человек из ресторана. Человек, который вчера так спокойно купил его жизнь. Дрожащими руками он потрогал свои вещи. Они были новыми: белоснежная хлопковая рубашка, мягкие брюки из легкой ткани, даже нижнее белье. Все его старое, пропахшее нищетой и потом, исчезло. Словно его прошлое, его личность, были стерты одним движением. Когда он, неуверенно переступая порог, спустился по широкой лестнице, ведущей в центральный холл, Ацуши ощутил себя мухой, пойманной в паутину. Особняк был огромным, потолки — невероятно высокими, а каждый предмет интерьера кричал о несметном богатстве и безупречном вкусе, лишенном какого-либо тепла. В столовой, залитой утренним светом, уже сидел Акутагава. Он выглядел так же безупречно, как и вчера: черный костюм, идеальная укладка волос, воротник белой рубашки казался слишком острым. На столе перед ним стоял лишь чай. — Доброе утро, Ацуши, — голос Рюноскэ был спокойным, лишенным вчерашней угрозы, но от этого не менее пугающим. — Садитесь. Ацуши неловко опустился на стул напротив. Серебряные приборы блестели так ярко, что слепили глаза. Перед ним стояли тарелки с омлетом, свежими фруктами, тостами. Это была еда, о которой он мог только мечтать. Но он не мог заставить себя прикоснуться к ней. — Я… я не понимаю, что происходит, — прошептал Ацуши, пытаясь собрать остатки мужества. — Где мои родители? Что вы сделали? Акутагава медленно отпил чай, его взгляд скользнул по лицу Ацуши, задерживаясь на следе от удара на скуле. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то похожее на неуловимую тень, но она тут же исчезла. — Твои родители уехали, Ацуши, — голос Рюноскэ был ровным, безэмоциональным. — Я позаботился о том, чтобы их долги были погашены, а взамен они получили возможность начать новую жизнь в другом городе. Они приняли это предложение. И они не будут больше тебя беспокоить. Никогда. — Вы купили их… купили меня? — прошептал Ацуши, чувствуя, как его охватывает холод. — Я избавил тебя от них, Ацуши, — Акутагава отложил чашку, его руки были в безупречных черных перчатках. — Избавил от нищеты, от побоев, от унижений. От того мира, который тебя ломал. Отныне ты в безопасности. В полной безопасности. Здесь, со мной. Он смотрел на Ацуши с такой интенсивностью, что казалось, будто Акутагава пытается просверлить дыру в его душе. В этом взгляде не было нежности, не было любви в привычном понимании этого слова. Было лишь глубокое, безграничное собственничество. Он смотрел на него так, как смотрят на редкую, бесценную вещь, которая требует идеальных условий хранения. — Твоя комната в восточном крыле. Ты можешь взять любую одежду, какая тебе понравится. У тебя будет личный повар, который приготовит всё, что ты захочешь. Служба безопасности позаботится о том, чтобы никто не причинил тебе вреда. — Акутагава сделал паузу, а затем добавил с ледяной интонацией: — Включая тебя самого. — Я… я хочу домой, — голос Ацуши дрогнул. — Я хочу к Чуе. У меня есть друзья… — У тебя больше нет друзей, Ацуши, — Рюноскэ спокойно отрезал, словно констатировал факт, не подлежащий обсуждению. — Чуя, о котором ты говоришь, сегодня утром получил щедрое предложение, от которого не смог отказаться. Он уехал в другую страну. Связь с ним разорвана. Как и со всеми остальными. В этот момент Ацуши ощутил, как земля уходит из-под ног. Акутагава не просто выкупил его. Он отрезал его от всего мира. Он оставил его в вакууме, где единственным воздухом, единственным светом и единственным смыслом был он сам. — Но почему? Зачем? — слезы навернулись на глаза Ацуши, но он сдержался. Он не хотел плакать перед этим человеком. — Потому что ты уникален, Ацуши. Чист. Неиспорчен. — Акутагава поднялся из-за стола и медленно подошел к нему. Его тень накрыла юношу, словно саван. — Весь мир — это гнилое болото. А ты… ты фарфоровый тигр, слишком хрупкий для этой грязи. Я не позволю тебе сломаться. Я сохраню тебя. Он протянул руку, и Ацуши инстинктивно вздрогнул, ожидая удара. Но пальцы Акутагавы лишь нежно, почти благоговейно, коснулись его волос, убирая выбившуюся прядь за ухо. Касание было легким, но от него по телу Ацуши пробежали мурашки. Это была не ласка, а прикосновение собственника к своей ценной вещи. — Теперь ты мой, Ацуши, — прошептал Акутагава, его взгляд был затуманен странным, болезненным блеском. — И я не отпущу тебя. Никогда. В глазах Ацуши отразилось его собственное искаженное лицо — лицо фарфорового тигра, запертого в хрустальной клетке, которая казалась такой красивой и такой смертельно опасной. Он был сыт, в безопасности, одет в лучшую одежду. Но он был абсолютно пуст. И эта пустота была страшнее любой голодной боли, которую он когда-либо испытывал. Ацуши смотрел на свои руки, которые теперь казались ему чужими — слишком чистыми, слишком целыми. В этой стерильной роскоши его собственное тело ощущалось как улика, оставленная на месте преступления. Он чувствовал, как задыхается от этого «заботливого» внимания, которое давило сильнее, чем кулаки отца. Акутагава, заметив его состояние, не отошел. Напротив, он сократил дистанцию, вторгаясь в личное пространство юноши с той естественностью, с которой хищник занимает территорию. От него пахло холодным чаем, сталью и чем-то неуловимо-острым — ароматом, который теперь навсегда будет ассоциироваться у Ацуши с потерей свободы. — Тебе нужно отдохнуть, — мягко, почти нежно произнес Рюноскэ, но в этом «мягко» слышался лязг засова. — Твой организм истощен годами недоедания и стресса. Я пригласил лучших врачей, они составят для тебя режим. — Режим? — Ацуши поднял голову, в его глазах вспыхнул крошечный огонек протеста. — Я не болен. Я просто хочу… выйти на улицу. Подышать. Акутагава чуть склонил голову набок, и в его глазах отразилось искреннее, пугающее недоумение. — Зачем? Там пыль, шум и люди, которые смотрят на тебя как на товар. Здесь у тебя есть сад. Здесь у тебя есть я. Разве этого недостаточно? Он не дождался ответа. Развернувшись, Акутагава покинул столовую, оставив Ацуши наедине с нетронутым завтраком и тишиной, которая, казалось, начала медленно капать ему на темя, как пытка водой. Оставшись один, Ацуши почувствовал, как паника, сдерживаемая до этого момента, ледяной волной захлестнула его. Он не мог просто сидеть и ждать, когда его окончательно «приручат». Он должен был найти выход. Особняк напоминал лабиринт из белого мрамора и темного дерева. Ацуши шел по длинным коридорам, стараясь ступать бесшумно, но его шаги на ворсистых коврах всё равно казались ему оглушительными. Он проходил мимо закрытых дверей, мимо огромных ваз, мимо картин, с которых на него смотрели холодные, безжизненные пейзажи. Везде были камеры. Маленькие черные зрачки под потолком следили за каждым его движением. Ацуши чувствовал этот взгляд на своей коже — взгляд Акутагавы, который, он был уверен, сейчас сидит в своем кабинете и наблюдает за ним через мониторы. Он дошел до массивных дверей, которые, как он предполагал, вели во внутренний двор или к главным воротам. Он потянул за ручку. Заперто. Он попробовал другую дверь, третью… Каждая из них была неподвижна, словно часть скалы. — Господин Накаджима? — тихий голос заставил его подпрыгнуть на месте. За его спиной стояла Хигучи. Она была одета в строгий черный костюм, волосы убраны в безупречный пучок. В ее взгляде не было враждебности, только какая-то странная, профессиональная жалость. — Господин Акутагава распорядился, чтобы вы не покидали здание без его сопровождения. Это для вашей же безопасности. В городе сейчас неспокойно. — Неспокойно? — Ацуши нервно рассмеялся. — Неспокойно было в моем доме, а здесь… здесь просто склеп! Пожалуйста, откройте дверь. Я просто хочу погулять в саду. — Сад заперт на электронный замок, — Хигучи чуть склонила голову. — Ключ есть только у Акутагавы-самы. Пойдемте, я провожу вас обратно в вашу комнату. Скоро придет портной, нужно снять мерки для вашего нового гардероба. Ацуши почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Эта вежливая, непреклонная стена была страшнее открытой агрессии. Его не били, не связывали. Его просто… стирали. Он покорно пошел за Хигучи, чувствуя себя марионеткой, у которой обрезали все нити, кроме тех, что ведут к рукам Акутагавы. Но когда они проходили мимо библиотеки, Ацуши заметил приоткрытое окно на втором этаже. Маленький шанс. Крошечная щель в этом безупречном мире. Вечером того же дня, когда особняк погрузился в сумерки, а Акутагава уехал на очередную «деловую встречу», Ацуши решился. Он выскользнул из своей комнаты, прокрался к библиотеке и, задыхаясь от собственного сердца, колотившегося о ребра, взобрался на подоконник. Высота была приличной, но внизу росли густые кусты. Ацуши зажмурился и прыгнул. Удар о землю выбил из него дух, ветки исцарапали лицо и руки, но он был жив. И он был снаружи. Он бежал через сад, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и задыхаясь от холодного ночного воздуха. Вот они — главные ворота. Высокие, кованые, неприступные. Он начал карабкаться по металлической решетке, обдирая ладони в кровь. Свобода была так близко — всего в нескольких метрах за этим железом. — Далеко собрался, Ацуши? Голос прозвучал из темноты, тихий и холодный, как шелест змеи. Ацуши замер на середине ворот. Свет мощных прожекторов внезапно вспыхнул, ослепляя его. Он медленно обернулся. Акутагава стоял у подножия ворот. Его фигура в длинном черном пальто казалась частью самой ночи. Он не выглядел злым. Он выглядел… разочарованным. Словно родитель, чей ребенок совершил глупую, предсказуемую ошибку. — Спускайся, — приказал Рюноскэ. Ацуши, дрожа, сполз вниз. Его новая одежда была порвана, лицо в ссадинах, руки дрожали. Он стоял перед Акутагавой, ожидая криков, ударов, чего угодно. Но Рюноскэ лишь медленно подошел к нему и достал из кармана белоснежный платок. Он начал аккуратно вытирать кровь с щеки Ацуши. Его движения были пугающе нежными, почти любовными. — Посмотри на себя, — прошептал Акутагава, глядя в глаза парня с какой-то больной, извращенной жалостью. — Ты весь в крови. Ты поранился, пытаясь убежать от того, кто хочет дать тебе весь мир. Разве я не говорил тебе, что снаружи опасно? Твоя кожа слишком нежная для этого грубого металла. — Отпустите меня… — прохрипел Ацуши, пытаясь отстраниться, но Акутагава крепко перехватил его за затылок, притягивая к себе. — Я не могу, — Рюноскэ прижался своим лбом к его лбу. — Если я тебя отпущу, ты снова попадешь в грязь. Снова будешь голодать. Снова позволишь какому-нибудь ничтожеству ударить тебя. Я не допущу этого. Он внезапно перехватил руки Ацуши и внимательно осмотрел израненные ладони. — Ты повредил свои руки, Ацуши. Ты причинил себе боль, чтобы сбежать от моей любви. Это… неприемлемо. Акутагава повернулся к Хигучи, которая стояла поодаль в тени. — Собери врачей. И распорядись, чтобы на окна моей спальни поставили дополнительные ограничители. Отныне Накаджима Ацуши будет спать в моей комнате. Ацуши хотел закричать, но Акутагава внезапно подхватил его на руки, словно ребенка. Юноша был слишком слаб, чтобы сопротивляться. — Ты не понимаешь, — шептал Рюноскэ ему на ухо, пока нес его обратно в дом. — Я не наказываю тебя. Я просто помогаю тебе понять, что выхода нет. Ты — центр моего мира, Ацуши. А центр не может существовать отдельно от того, что его окружает. Сегодня ты отделался царапинами. Но если ты попробуешь еще раз… мне придется сделать так, чтобы ты физически не мог бегать. Ты ведь не хочешь этого, правда? Ацуши закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Он понял: Акутагава не просто слеп любовью. Он превратил свою любовь в религию, в которой Ацуши был единственным божеством — и одновременно единственным узником.