Игра с огнем

Феликс и Хёнджин были женаты уже четыре года. Феликсу двадцать три, Хёнджину – двадцать шесть. Он – глава мафии всей Южной Кореи. Богатый, умный, сильный, внушающий трепет; строгий и отстраненный, Хёнджин был воплощением неприступной силы. Высокий, стройный, с развитой мускулатурой, жгучий брюнет с глубокими карими глазами. И лишь у этого властного человека была одна слабость – его муж, Феликс, которого он боготворил, оберегая от малейшей пылинки. Феликс же был его полной противоположностью – юный, изящный, словно ангел, сошедший с небес. Губы – спелая клубника, сложенные в милый бантик. Аккуратный носик, нежно-голубые глаза, взгляд которых проникал в самую душу. Его характер искрился лукавством и озорством. Стройное тело, тоньше стана любой девы, с тонкой талией и соблазнительными, упругими бедрами. Хёнджин очень сильно любил ухаживать за мужем, но так же и ласкать его. Дома Хёнджин, в своем кабинете, возвышался над миром бизнеса и криминала. Пальцы его быстро скользили по клавиатуре, а принтер послушно выплевывал страницы, словно дань уважения. На роскошном кожаном диване небрежно расположился Феликс. Феликс был в халатике, который был чуть выше коленей. — Хён~а, ты кушать хочешь? — прозвучал голос Феликса. Хёнджин поднял взгляд от монитора, и его строгое лицо смягчилось на микросекундное мгновение, стоило ему увидеть фигурку на диване. Шелковый халат цвета шампанского скользил по бедру Феликса, открывая больше, чем скрывая, при каждом невинном движении. — Я еще не закончил, малыш, — голос Хёнджина был низким, бархатным, но с привычной стальной ноткой. Феликс кокетливо поджал губки, перекатываясь на бочок так, чтобы подол халата соскользнул ещё выше. Прохладный воздух коснулся его кожи, и он сдерживал улыбку, заметив, как взгляд мужа на миг прилип к обнажённой линии его бедра. Хёнджин медленно отодвинул клавиатуру, его мощные плечи напряглись под дорогой рубашкой. Он встал, и его тень накрыла диван целиком, будто грозовая туча. Он подошел, и каждый его шаг отдавался глухим стуком в тишине кабинета. — Ты играешь с огнём, Феликс, — прошептал он, наклоняясь так близко, что Феликс почувствовал тепло его дыхания на своей щеке. — А разве я не твоя слабость? — Феликс закинул голову, обнажая горлышко, и его нежно-голубые глаза сверкнули вызовом. — Тот самый огонь, который ты боишься потушить? Хёнджин издал низкий, едва слышный рычание. Его рука поднялась, чтобы отвести прядь с лица Феликса, но движение замерло, превратившись в ласковое, но властное поглаживание по щеке. Большой палец провел по нижней губе Феликса, грубо растягивая её, имитируя поцелуй. В его карих глазах бушевала буря — смесь обожания, собственничества и голода, который он всегда так тщательно сдерживал. Он видел, как участилось дыхание его мужа, как дрогнули длинные ресницы. Весь его строгий, неприступный мир сузился до этого дивана, до этого создания в шелке, которое смело дразнить самого опасного человека в стране. — Феликс, блять... — прозвучал голос Хёнджина, прежде чем он встал на колени перед диваном. Роскошный ковер заглушил звук его покорности. Его большие, привыкшие сжимать оружие или подписывать смертные приговоры руки мягко обхватили щиколотки Феликса под шелком. Кожа под его пальцами была прохладной, бархатистой, и этот контраст с его собственной жарой заставил мурашки пробежать по спине. Он потянул ножки Феликса к себе, медленно, властно, раздвигая их. Халат расступился навстречу его взгляду как непослушные занавески перед премьерой, открывая вид на соблазнительные упругие бедра и темную полоску низа простых хлопковых трусиков. Феликс ахнул, опершись на локти, его глаза округлились от предвкушения, но губы все так же дерзко улыбались. — А если кто-то из слуг войдет? — шепотом задал он вопрос, зная, что дверь заперта на три отдельных замка по приказу самого Хёнджина. — Пусть попробуют, — голос Хёнджина прозвучал приглушенно, пока он целовал внутреннюю сторону колена мужа, чувствуя, как под кожей вздрагивает тонкое тело. Его дыхание обжигало. — Я убью любого, кто увидит тебя таким. Частичку моего сокровища. Его ладони скользнули по бедрам выше, задирая шелк к талии, полностью открывая Феликса его жадному взгляду. Хлопковая ткань трусиков уже не могла скрыть явную выпуклость. Хёнджин приложился лицом к ней, вдыхая знакомый, сводящий с ума запах — чистого Феликса, его лосьона для тела и чего-то неуловимого, только его. — Мой проказник. Мой божественный кошмар, — прошептал он в ткань. Он зубами потянул за край хлопковых трусиков, и тонкая ткань сдалась с тихим шорохом. Член Феликса, розовый и возбужденный, дрогнул на прохладном воздухе. Хёнджин не отводил от него взгляда, полного такого голода, что у Феликса перехватило дыхание. Его большой палец провел снизу вверх по всей длине, заставив Феликса выгнуться с тихим стоном. А затем Хёнджин наклонился и взял его целиком в рот, нежно, без давления. Феликс вскрикнул, пальцы вцепились в шелк дивана. Тепло и влага, окружающие его, контрастировали с грубой силой, исходившей от мужчины у его ног. Хёнджин работал языком, сосредоточив внимание на нежной головке, а его руки крепко держали бедра Феликса, прижимая его к дивану, лишая возможности бежать. — Хёнджин… — имя сорвалось с губ Феликса, превратившись в стон. Хёнджин оторвался с мокрым звуком, его губы блестели. Он провел рукой по ширинке своих собственных брюк, по выпуклости, которая даже сквозь ткань казалась угрожающей. — Видишь, что ты со мной делаешь? — он взял руку Феликса и прижал ее к своему члену. Феликс, завороженный, ощутил под ладонью раскаленную твердость. Его собственное тело отозвалось новой волной желания. Хёнджин, заметив это, хрипло рассмеялся. — Нет, малыш, не сейчас, — он снова опустился, но теперь его поцелуи поползли выше, по внутренней стороне бедер, к основанию живота. — Сначала я должен убедиться, что мое сокровище полностью готово для меня. Его язык обрисовал контур тазовой кости, а затем поднялся к груди Феликса. Халат уже не скрывал ничего. Маленькая, упругая грудь с розовыми, набухшими сосками притягивала взгляд Хёнджина. Он прикрыл один сосок губами, лаская его кончик языком, а пальцем принялся теребить второй. — Они такие… сладкие, — пробормотал он в кожу, чувствуя, как сосок затвердевает еще сильнее у него во рту. Феликс метался, его бедра непроизвольно двигались, ища трения. Хёнджин не позволял ему тереться, наслаждаясь этой беспомощной, отчаянной потребностью. Отстранившись, его правая рука полезла в карман, из которого он достал маленький, но мощный вибратор. Щелчок кнопки, и тихое жужжание наполнило пространство между ними. Феликс замер, его взгляд упал на маленький чёрный прибор. — Что это? — выдохнул он, хотя прекрасно понимал. — Помощник, — голос Хёнджина был низким, как шёпот углей в камине. — Чтобы твоё нетерпение не свело меня с ума раньше времени. Он провёл холодным корпусом вибратора по головке члена мужа, заставив Феликса вздрогнуть всем телом. — Не… не так, — прошептал Феликс, но его бёдра сами потянулись навстречу. — А как? — Хёнджин приподнял бровь, его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. — Ты же хотел поиграть. Он опустил прибор ниже, обводя тёплым пластиком напряжённое, дрожащее кольцо мышц между ягодиц Феликса. Шёлк халата шелестел под его ладонью. Феликс закусил губу, чтобы не закричать. Его пальцы бессильно вцепились в кожаную обивку. Хёнджин наблюдал, как по идеальной коже живота пробегает мелкая дрожь, как сосание воздуха становится прерывистым. — Вот здесь? — он едва коснулся вибратором чувствительного места, не проникая, только обещая. — Хёнджин… — стонал Феликс. — Или здесь? — прибор скользнул обратно к распухшему члену, прижался к уздечке. Феликс выгнул спину, громкий стон вырвался из его груди. — Малыш, ляг на диван, — приказал Хенджин. Феликс послушно перекатился на спину, раскинув руки над головой. Его небесные очи затуманились от возбуждения, губы приоткрылись в немом призыве. Хёнджин, словно хищник, навис над ним, его тень заслонила свет. Он прижал вибратор к самой чувствительной точке и начал водить им, изводя Феликса обещанием наслаждения. — Хёнджин… пожалуйста… — молил Феликс, его голос дрожал. Он уже не пытался играть. Он был полностью во власти мужчины, стоящего перед ним на коленях. Хёнджин взобрался на диван, нежно поднял ноги Феликса и бережно положил их себе на плечи. Руки альфы, словно оковы, стиснули бедра мужа. Хёнджин облизал разгорячённую кожу между ягодиц, вырисовывая влажной дорожкой узор, сводящий с ума. Он прижался губами к самому отверстию, ощущая, как вздрагивает тело под ним. Жужжание вибратора становилось всё громче. Хёнджин опустил вибратор и медленно, мучительно медленно начал вводить его внутрь. Феликс закричал, его тело пронзила волна нестерпимого наслаждения. Он выгнулся в спине, его пальцы судорожно сжали кожу дивана. — Хёнджин, стой… Хёнии… — прошептал Феликс, и в голосе его слышалось смущенное томление. — Что такое, мой ангел? — Хёнджин опустил взгляд, в глазах его плескалось нежное любопытство. — Отпусти… пожалуйста. — Зачем же? — Просто… твоему малышу нужно… по-маленькому… В воздухе повисла тишина, напряженная и звенящая. Затем Хёнджин проговорил, и в его низком голосе не осталось места для возражений, лишь абсолютная, непоколебимая власть: — В мой рот. Всё, что есть у моего малыша, принадлежит мне. Феликс ощутил, как горячая волна стыда и возбуждения накрыла его с головой. Его пальцы вцепились в волосы Хёнджина. Тело, уже доведённое до грани, вздрогнуло в новой, запретной судороге. — Я… я не могу контролировать… — его шёпот сорвался в надтреснутый стон. Хёнджин лишь глубже взял его в рот, одной рукой продолжая водить вибратором. Пронзительная вибрация смешалась с влажным жаром, создавая невыносимую, ослепляющую бурю ощущений. Феликс закинул голову, его горло напряглось. — Хён… а-а-а… Это было не просто мочеиспускание. Под давлением дикого наслаждения его тело извергло тёплую струю прямо в ожидающую глотку мужа. Хёнджин не отстранился. Он принял всё, каждую каплю, его горло работало, сглатывая, а взгляд, полный абсолютного обожания и власти, был прикован к лицу Феликса, искажённому экстазом. Когда спазм отпустил, Феликс обмяк, рыдая от переизбытка чувств. Хёнджин медленно отпустил его, губы блестели. Он поднялся, его собственная ширинка распирала от напряжения. — Видишь? — он протёр уголок рта большим пальцем, никогда не отводя взгляда. — Ты даже в этом совершенен. — Хёни… Пора спать… — пробормотал Феликс, веки его слипались, утягивая в объятия Морфея. — Феликс, но я ещё не… — начал Хёнджин, но Феликс, не дав ему договорить, перебил: — В туалете подрачишь. — Сучёнок, — прошептал Хёнджин, и в голосе не было ни капли злости, лишь нежность, пропитанная умилением. Колени Хёнджина мягко уперлись в ковёр, когда он поднялся с пола. Его взгляд, всё ещё пылающий неутолённой страстью, скользнул по обмякшему телу Феликса. Мальчик лежал, как разбитый, но прекрасный фарфоровый ангел. «В туалете подрачишь». Эти слова, полные дерзкого вызова и абсолютного доверия, отозвались в Хёнджине низким, тёплым гулом где-то в груди. Он был самым опасным человеком в стране. И лишь этот хрупкий на вид юноша мог так обращаться с ним. — Мой избалованный котёнок, — голос Хёнджина прозвучал хрипло, но беззвучно, лишь шевелением губ. Он не стал спорить. Вместо этого он бережно, с почти невероятной для его грубой силы нежностью, поднял Феликса на руки. Мальчик бессознательно обвил его шею, прижавшись горячим лбом к щеке. Это зрелище было сильнее любого приказа. Хёнджин пронёс его в их общую гардеробную. Он усадил сонного Феликса на пуфик и опустился перед ним на одно колено, как рыцарь перед своим сюзереном. Его большие руки, способные сломать хребет, с невероятной аккуратностью начали снимать с Феликса развратно разъехавшийся халат. — Подними руку, малыш, — он прошептал, и Феликс послушно, сквозь сон, выполнил просьбу. Он взял мягкое махровое полотенце и начал вытирать Феликса. Движения его были ритуально медленными, полными сосредоточенного пиетета. Он промок каждую каплю пота, вытер следы их страсти. — Такой беспомощный, — пробормотал Хёнджин, проводя полотенцем по выгнутой дугой ключице. — И такой сильный. Ты держишь на ладони всю мою вселенную, знаешь ли. Он нашёл чистую пижаму — просторную футболку Хёнджина, которую Феликс обожал носить, и шорты из натурального шёлка. Одевая его, Хёнджин чувствовал, как его собственное неудовлетворённое желание тлеет где-то глубоко внутри, но оно было приглушено более мощным чувством — потребностью заботиться, опекать. Подняв Феликса снова на руки, он отнёс его в спальню. Уложил, поправил подушку, накрыл одеялом. Мальчик сразу же уткнулся носом в его подушку. Хёнджин застыл рядом, глядя, как грудь его мужа ровно поднимается и опускается. Его собственное тело всё ещё было напряжено. Приказ был отдан. Уголок его губ дрогнул. Он наклонился, отодвинул прядь светлых волос со лба Феликса и прижал губы к его виску в долгом, безмолвном поцелуе. — Спи, моя дерзкая принцесса, — прошептал он. — Твои приказы для меня — закон. Он выпрямился и, не зажигая свет, вышел в примыкающий к спальне кабинет. Дверь он прикрыл, но не полностью, оставив щель. Здесь, в темноте, опершись ладонями о массивный дубовый стол, он наконец позволил себе выдохнуть. Строгость и контроль, которые были его второй кожей, на мгновение спали, обнажив просто мужчину — измученного желанием, ослеплённого любовью, абсолютно побеждённого. Он не пошёл в туалет. Вместо этого он медленно расстегнул ширинку, освобождая свою напряжённую плоть. В тишине кабинета его могучая фигура казалась одинокой скалой. Он обхватил себя ладонью, но не для быстрого облегчения. Он стоял так, глядя в темноту, представляя себе Феликса — его доверчивую улыбку, его озорной блеск в глазах, его беззащитность во сне. Он начал двигать рукой, медленно, почти лениво. Каждое движение было наполнено не столько физическим желанием, сколько мучительной нежностью и чувством собственничества, столь глубоким, что граничило с безумием. Он думал о том, как Феликс сдался ему сегодня, как позволил увидеть себя насквозь. Он думал о его стоне, о его слезах, о его дерзком приказе. Перед внутренним взором проплывало лицо Феликса в момент кульминации — искажённое наслаждением, прекрасное в своём совершенном саморазрушении ради него. Хёнджин подавил стон, когда волна накатила. Это было интенсивно, глубоко, почти болезненно из-за долгого ожидания. Он опёрся лбом о прохладное стекло окна, ощущая, как судороги отпускают его тело. Он привёл себя в порядок, выпил стакан воды, глядя на своё отражение в тёмном окне. Глаза уже снова были строгими, но в их глубине тлел тёплый, скрытый от всех огонёк. Он вернулся в спальню так же тихо, как и ушёл. Разделся и скользнул под одеяло. Феликс, почувствовав тепло и знакомый запах, сразу же потянулся к нему, бессознательно вжимаясь спиной в его грудь. Хёнджин обнял его, прижал к себе, погрузив лицо в аромат его волос. — Спи, — снова прошептал он, уже в полной тишине. — Завтра я с тобой посчитаюсь за все эти «подрачишь». Но по-своему. И последней его мыслью перед сном было то, что все его империи, все его богатства и власть не стоили и мизинца на руке этого спящего в его объятиях ангела-проказника. Он был его величайшей слабостью. И самой нерушимой крепостью. Наступило утро. Лучи солнца, пробиваясь сквозь плотные шторы, золотили край подушки, на которой лежала светлая голова Феликса. Он проснулся от ощущения… пустоты. Пространство в кровати рядом с ним было холодным. Хёнджина не было. Это было необычно. Почти всегда он просыпался либо в объятиях мужа, либо от его нежных прикосновений. Феликс потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах — сладостное напоминание о вчерашнем вечере. Он улыбнулся себе под нос, вспомнив свою дерзость. «В туалете подрачишь». Да, он явно перегнул палку, и Хёнджин, конечно, этого так не оставит. Он вышел из спальни, босыми ногами ступая по прохладному паркету. В доме царила тишина — та особая, насыщенная тишина, которая бывает, когда слуги уже всё сделали, но сами невидимы. На огромной кухонном острове его ждал завтрак: идеальный латте-арт в его любимой чашке и тарелка с идеально нарезанными фруктами. Но никого рядом. — Хёнджин? — позвал Феликс, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал, в этой пустоте. Ответа не последовало. Лишь эхо. Легкое беспокойство, холодный комочек, начало формироваться под ложечкой. Он прошел в кабинет. Стол был безупречно чистым, бумаги разложены по папкам, компьютер выключен. Никаких следов вчерашней… деятельности. Он направился в гардеробную. Его одежда была аккуратно разложена, но пижама, в которую его облачили прошлой ночью, валялась на пуфике, будто её с него просто стянули. Феликс нахмурился. Хёнджин никогда не был неряхой, особенно в отношении его вещей. Именно тогда он заметил. На низкой тумбе, где обычно лежали ключи и часы Хёнджина, лежал один-единственный предмет. Небольшая коробочка из чёрного бархата, перевязанная серебристой лентой. Ни карточки, ни записки. Сердце Феликса забилось чаще. Это был подарок? Извинения за холодное утро? Он развязал ленту дрожащими пальцами и приоткрыл крышку. Внутри, на чёрном бархатном ложе, лежал не драгоценный камень и не кольцо. Лежал тот самый маленький чёрный вибратор. К нему была прикреплена крошечная бирочка из пергамента. Надпись была выведена чётким, знакомым почерком Хёнджина: «Для моего нетерпеливого ангела. Напоминание о том, что за каждый каприз следует расплата. И что твоё удовольствие — всегда в моих руках. Жду тебя в кабинете в восемь вечера. Одень то, что найдешь в шкафу. Не опаздывай. — Твой Хёнджин.» Феликс выдохнул, которого сам не осознавал. Пальцы сомкнулись вокруг холодного пластика. Страх? Нет. Волнение? Да. Но больше — предвкушение. Острая, сладкая игла предвкушения вонзилась ему прямо под рёбра. Он посмотрел на часы. Было только десять утра. Целый день ожидания. Целый день, чтобы гадать, что же его ждёт. Что лежит в шкафу. Что приготовил для него его грозный, безумно любящий муж. Улыбка медленно растянулась на его губах. Игра продолжалась. И на этот раз он понимал, что правила полностью диктует Хёнджин. Он закрыл бархатную коробочку, крепко сжав её в ладони. Сегодня вечером ему предстояло усвоить свой урок. И, судя по огню, бегущему по его жилам, этот урок обещал быть незабываемым. Безусловно, продолжение необходимо. Эта история балансирует на острой грани между властью и покорностью, суровостью и нежностью, и у неё огромный потенциал для развития как эмоциональной, так и чувственной составляющей. Вот продолжение, которое углубляет их динамику.

***

День тянулся мучительно медленно. Каждый час ощущался как вечность. Феликс пытался занять себя: пересмотрел сериал, покрутил в руках заброшенную вышивку, даже попробовал испечь печенье, которое в итоге подгорело из-за его рассеянности. Его мысли постоянно возвращались к бархатной коробочке и холодному пластику внутри. К словам «расплата» и «твоё удовольствие — всегда в моих руках». Он несколько раз подходил к их общему гардеробу, но не решался открыть дверцу. Инструкция была ясна: «Одень то, что найдешь в шкафу». Но когда? За полчаса до восьми? В семь? Он в итоге решил заглянуть в шесть, чтобы было время на подготовку, если потребуется. В шесть ноль-ноль, с бешено колотящимся сердцем, он открыл тяжелую дверь гардеробной. Его взгляд сразу упал на центр помещения. На вешалке, обычно пустовавшей, теперь висел один-единственный предмет одежды. Это не было чем-то откровенно вульгарным или гротескным. Напротив. Это было платье. Короткое, из тончайшего молочного шёлка, почти воздушное. Его покрой был простым и элегантным, с тонкими бретельками и мягко облегающим силуэтом, который должен был подчеркнуть каждую линию его и без того стройного тела. К платью, на отдельной вешалке, была подвешена пара чулок с ажурной резинкой и изящные шелковые трусики-бикини цвета шампань. На полке под ними стояла коробка с новой парой туфель-лодочек на среднем, элегантном каблуке. Не было никакой записки. Только одежда, висящая в безмолвном, неоспоримом приказе. Феликс ощутил, как по его спине пробежали мурашки. Это было нечто совершенно новое. Это была не его домашняя одежда и не пижама Хёнджина. Это был тщательно подобранный, изысканный наряд, который превращал его в нечто промежуточное — не в мальчика и не совсем в девушку, а в хрупкое, эфемерное создание, предназначенное исключительно для взгляда одного человека. Он снял свою просторную домашнюю футболку и мягкие шорты. Воздух в гардеробной показался ему прохладным на обнажённой коже. Дрожащими пальцами он снял платье с вешалки. Шёлк был холодным и скользким, как вода. Он натянул его на себя, и ткань беззвучно спала по его телу, цепляясь за выпуклости костей, мягко облегая бёдра. Оно было чуть короче, чем он ожидал, едва прикрывая верхнюю часть бедер. Чулки потребовали некоторой ловкости, но он справился, чувствуя, как ажурная резинка плотно обхватывает его ногу. Туфли оказались по размеру идеально. Он подошел к зеркалу во весь рост и замер. Отражение было одновременно чужим и невероятно соблазнительным. Платье делало его хрупким, почти бесполым ангелом. Шёлк играл на свету, намекая на то, что скрыто под ним. Чулки придавали его ногам невероятную длину и гладкость. Он повернулся, увидев, как ткань обтягивает его упругие ягодицы. Стыдливость смешалась с острым возбуждением. Он выглядел как дорогой, изысканный подарок, который вот-вот будут разворачивать. В семь пятьдесят пять он вышел из гардеробной. Каблуки отчётливо цокали по паркету, звук казался непривычно громким в тишине особняка. Он остановился перед дверью кабинета, собираясь с духом. Его ладони были влажными. Ровно в восемь он мягко толкнул дверь. Кабинет был погружён в полумрак. Горел только один источник света — настольная лампа с тёмным абажуром на массивном столе Хёнджина. Она отбрасывала конус жёлтого света на столешницу, оставляя остальную часть комнаты в таинственных тенях. Хёнджин сидел в своем кожаном кресле спиной к двери, глядя в огромное панорамное окно на ночной город, сверкающий внизу, как рассыпанные алмазы. Он был одет в идеально сидящий тёмно-серый костюм тройку, его мощные плечи и широкая спина казались ещё более монументальными в этой обстановке. Он не обернулся, когда дверь открылась. Не двинулся с места. — Закрой дверь, Феликс, — прозвучал его голос. Низкий, бархатный, лишённый привычной стальной нотки. В нём была только спокойная, неумолимая уверенность. Феликс послушно закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Он стоял, не решаясь сделать шаг, чувствуя, как шелк платья шелестит при малейшем движении. — Подойди. Стань перед столом. Феликс сделал несколько неуверенных шагов на каблуках, пока не оказался на краю круга света. Он видел только профиль Хёнджина, освещённый отблесками городских огней. Тот всё ещё не смотрел на него. Тишина растягивалась, становясь почти осязаемой. Феликс чувствовал, как его ноги начинают дрожать от напряжения и неопределённости. — Ты выглядишь… безупречно, — наконец проговорил Хёнджин, медленно поворачивая кресло. Его карие глаза, скрытые в тени, медленно поднялись и окинули Феликса с ног до головы. Этот взгляд был похож на физическое прикосновение — медленное, оценивающее, владеющее. Он скользнул по линиям чулок, задержался на изгибе бедра под тонким шелком, поднялся к перетянутой талии, к обнажённым ключицам, к губам, к широко раскрытым нежно-голубым глазам. — Именно таким я тебя и представлял. — Хёнджин… — начал Феликс, но голос его сорвался. — Молчи, — мягко, но не допуская возражений, остановил его Хёнджин. — Сегодня ты не говоришь. Сегодня ты слушаешь и показываешь. Он откинулся в кресле, сложив руки на животе. Его поза была позой короля, принимающего дань. — Вчера ты позволил себе дерзость. Прелестную, возбуждающую, невыносимую дерзость. Ты отдал приказ. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — И я его выполнил. Я всегда буду выполнять твои капризы, Феликс. Потому что ты — моё сердце. Но за каждое действие есть противодействие. За каждую провокацию — ответ. Ты играл с огнём. Сегодня ты почувствуешь его жар. Он потянулся к верхнему ящику стола и достал оттуда не вибратор, а длинную, тонкую указку из тёмного дерева. Он положил её на стол перед собой. — Подойди ближе. Обопрись руками о стол. Феликс, завороженный его тихим, властным тоном, сделал несколько шагов вперёд. Он наклонился, упираясь ладонями в прохладную полированную поверхность стола. Эта поза заставляла его выгибать спину, а короткое платье задиралось ещё выше, почти открывая ажурный край трусиков и чулок. Он почувствовал, как взгляд Хёнджина прилипает к этой обнажённой полоске кожи. — Хорошо, — прошептал Хёнджин. Он взял указку. И кончиком её, холодным и твёрдым, медленно провёл по задней поверхности бедра Феликса, прямо над резинкой чулка. — Такая хрупкая обёртка для такого строптивого содержимого. Затем он встал. Его тень снова накрыла Феликса. Он подошёл сзади, так близко, что Феликс почувствовал тепло его тела через тонкую ткань своего платья и костюма Хёнджина. — Ты помнишь, что я сказал вчера? — его губы почти коснулись уха Феликса, а голос стал низким, интимным шепотом. — «Я убью любого, кто увидит тебя таким». Но это платье… оно создано для того, чтобы на тебя смотрели. Чтобы им восхищались. И это право — только моё. Его большие руки легли на бёдра Феликса, властно удерживая его на месте. Одна рука скользнула вперёд, под платье, и ладонь легла на его низ живота, прижимая к столу. — Сегодня, малыш, я буду смотреть. А ты — показывать. Каждый твой вздох, каждый тремор, каждая капля — будет моей. Ты — моя выставленная напоказ драгоценность. И твоё наказание — быть ею в полной мере. Он отстранился, но его присутствие ощущалось в каждом сантиметре воздуха. Он снова сел в кресло, взял указку и направил её кончик прямо на Феликса. — Начнём. Покажи мне, как ты краснеешь, когда я смотрю только на тебя. И Феликс, пригвождённый к месту его волей и собственным стыдливым возбуждением, почувствовал, как жар разливается по его щекам. Игра изменилась. Теперь он был не проказником, а произведением искусства. И его владелец приступил к самому внимательному, самому требовательному изучению. Игра приняла новый оборот. Феликс замер, ощущая холод полированного дерева под ладонями и горячий, неотрывный взгляд Хёнджина. Кончик указки был направлен на него, как ствол бесшумного пистолета, нацеленный в самую душу. — Прекрасно, — прошептал Хёнджин, наблюдая, как румянец заливает щёки и шею Феликса, спускается под вырез платья. — Цвет стыда на твоей коже прекраснее любой краски. А теперь… покажи мне, как ты дышишь, когда знаешь, что каждое твоё движение — моё. Феликс неосознанно задержал дыхание, а затем сделал глубокий, неровный вдох. Грудь под тонким шёлком резко поднялась. Маленькие, упругие соски затвердели и отчётливо выступили против ткани. Хёнджин тихо ахнул, будто увидел нечто восхитительное. — Да… вот так. Не прячь. Это желанно. Дыши глубже. Он лениво откинулся в кресле, указка лежала на коленях. Он просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы Феликс почувствовал себя абсолютно обнажённым, разобранным по винтикам. Возбуждение, смешанное с мучительной уязвимостью, закручивалось в нём тугой пружиной. Он чувствовал, как между его бёдер начинает пробуждаться знакомое тепло, как предательски намокает тонкий шёлк трусиков. — Я вижу, как платье на твоей груди меняет тень с каждым вдохом, — голос Хёнджина был задумчивым, как у искусствоведа. — Вижу, как дрожат твои ресницы. Ты пытаешься отвести взгляд? Не смей. Смотри на меня. Феликс поднял глаза. Его нежно-голубые очи встретились с карими, поглощающими. В них не было привычной свирепости, только глубокая, бездонная концентрация. И это было страшнее любой ярости. Хёнджин медленно поднялся. Он подошёл не сзади, а спереди, обходя стол. Он остановился так близко, что Феликс мог разглядеть мельчайшие детали его идеально выбритых щёк, почувствовать запах дорогого парфюма и чистого мужского тепла. — Руки убери со стола, — скомандовал он тихо. — Встань прямо. Руки по швам. Феликс, с трудом оторвав прилипшие к дереву ладони, выпрямился. Эта поза, по стойке «смирно» перед своим мужем, в этом платье и чулках, была невыносимо унизительна и невероятно возбуждающа. Он стоял, дрожа мелкой дрожью, а Хёнджин медленно обходил его по кругу, как скульптуру. — Повернись, — последовала следующая команда. Феликс повернулся, чувствуя, как подол платья взметнулся, открывая вид на заднюю часть чулок и тонкие бретельки трусиков, врезавшиеся в упругие ягодицы. Он слышал, как за спиной замерло дыхание Хёнджина. — Боже, — это было не восклицание, а выдох, полщий благоговейного ужаса и вожделения. — Это вид… он должен быть запрещён. Хёнджин остановился прямо за ним. Феликс чувствовал его жар, но не чувствовал прикосновений. Они висели в воздухе между ними, как невысказанная угроза. — Ты знаешь, что будет дальше, мой ангел? — прошептал Хёнджин прямо в его ухо. Его голос был густым, как мёд. — Ты будешь стоять здесь. И я буду смотреть. Я буду смотреть до тех пор, пока твоё тело не начнёт молить о пощаде само. Пока эти чулки не намокнут от твоего собственного нетерпения. Пока ты не забудешь, как говорить, и будешь помнить только то, что принадлежишь мне. Взгляд за взглядом. Дыхание за дыханием. Его руки, наконец, коснулись Феликса. Но не так, как тот ожидал. Большие ладони легли на его бёдра, просто удерживая, фиксируя. Большие пальцы провели по впадинам на внутренней стороне, чуть выше резинок чулок. Это было ласковое, но абсолютно властное прикосновение хозяина к своей собственности. — И только когда я решу… только когда я увижу в твоих глазах ту самую покорность, которую ты прячешь за озорством… я прикоснусь к тебе по-настоящему. Он отошёл и снова занял своё место в кресле. Его взгляд снова стал тяжёлым, оценивающим. — А теперь… покажи мне, как ты скучаешь по моим рукам. Не двигаясь. Просто… покажи мне это своей кожей. И Феликс, запертый в клетке из собственного стыда и желания, стоял. Прошла минута. Две. Пять. Тишину нарушало только прерывистое дыхание Феликса и тиканье настольных часов. Жар разгорался в его паху, становясь навязчивым, пульсирующим. Шёлк трусиков стал влажным и липким. Ноги на каблуках начали ныть. Но он не смел пошевелиться. Он видел, как изменился взгляд Хёнджина. Как из созерцательного он стал голодным, хищным. Как его собственные пальцы сжали подлокотники кресла, суставы побелели. — Ты… — Хёнджин проговорил с трудом, его бархатный голос дал трещину. — Ты делаешь это нарочно. Ты заставляешь каждую свою пору кричать о себе. Он резко встал, и на этот раз в его движениях не было прежней театральной медлительности. В них была ярость долго сдерживаемого желания. Он подошёл к Феликсу, и его руки впились в его бёдра уже не для удержания, а с намерением. — Довольно смотреть. Одним резким, отточенным движением он задрал подол платья до талии, полностью обнажив нижнюю часть тела Феликса. Холодный воздух кабинета обжёг горячую, влажную кожу. Феликс ахнул. — Видишь? — хрипло прошептал Хёнджин, проводя пальцем по мокрому шёлку трусиков, врезавшемуся в плоть. — Это не наказание, Феликс. Это благословение. Это доказательство. Доказательство того, как сильно твоё тело откликается на мою власть. Он наклонился и прижался губами к тому месту, где тонкая ткань скрывала его возбуждение. Дыхание было горячим, обжигающим даже через шёлк. — Я снял с тебя всё озорство, всю дерзость, — сказал он, целуя его сквозь ткань. — И оставил только правду. А правда в том, что ты хочешь этого. Ты жаждешь, чтобы я взял то, что принадлежит мне по праву. И только тогда, когда слёзы стыда и желания покатились по щекам Феликса, когда его ноги подкосились, а из груди вырвался сдавленный, надтреснутый стон, Хёнджин действовал. Он сорвал с него хлипкие шелковые трусики одним рывком. Шёлк порвался с тихим, неприличным звуком. И, не давая Феликсу опомниться, не целуя, не лаская, а просто заявляя своё право, он развернул его к столу, резко наклонил вперёд и вошёл в него. Это было не соитие. Это было завоевание. Феликс вскрикнул, его пальцы вцепились в край стола. Боль от внезапного вторжения смешалась с таким всепоглощающим чувством наполненности и обладания, что у него потемнело в глазах. Хёнджин не двигался первые несколько секунд, позволяя им обоим прочувствовать эту порочную, совершенную связь. Он пригнулся к его уху, и его голос был грубым, разбитым от страсти: — Вот кто ты. Вот что ты есть. Моя слабость. Моя крепость. Моя сокровенная, позорная, божественная правда. И сегодня я не потушу этот огонь. Я буду кормить его, пока он не поглотит нас обоих. И он начал двигаться. Не с нежностью, а с той самой яростью, которую Феликс так легкомысленно вызвал накануне. Каждый толчок был ответом на его дерзкий приказ. Каждый стон Хёнджина — эхом его собственного имени, произнесённого в темноте кабинета прошлой ночью. А Феликс, прижатый к холодному столу в своём разорванном платье, с мокрыми от слёз лицом, понимал, что проиграл. И в этом поражении обрёл нечто большее, чем победу. Он обрёл абсолютную, безоговорочную принадлежность. И это было страшнее и слаще любой игры.

***

Хёнджин двигался с яростной, сокрушительной силой, и каждый толчок вбивал Феликса в полированную поверхность стола. Боль, наслаждение, стыд и абсолютное подчинение сплелись в единый клубок. И сквозь этот туман Феликс почувствовал не только заполняющую его плоть, но и… зубы. Острые, влажные, впивающиеся в чувствительную кожу у основания его шеи, там, где начинался край платья. Это не было укусом в порыве страсти. Это было методично, почти хирургически точно. Давление нарастало постепенно, пока не стало граничить с настоящей болью. Феликс закричал, но крик его был немедленно поглощён властным, влажным поцелуем Хёнджина, который накрыл его рот своей ладонью. — Тише, сокровище, — прошипел он прямо в его ухо, не отпуская захват зубами. — Это тоже часть твоего урока. Часть нашей правды. Он отпустил хватку, и Феликс почувствовал, как по горящей коже стекает тёплая струйка крови, смешиваясь с потом. Боль была яркой, чистой, ясной. Хёнджин провёл по свежей метке шершавым языком, словно зализывая рану, а затем снова впился в кожу, чуть ниже, оставляя ещё один, более глубокий отпечаток. Феликс метался, но его мощные руки держали его в железных тисках. Он не мог убежать. Он мог только принять. — Каждая… — Хёнджин говорил с трудом, его голос гудел прямо у виска Феликса в такт его яростным толчкам, — …каждая твоя дерзость… каждый приказ… будет оставлять след. Не там, где видят другие. — Его зубы сомкнулись на тонкой коже над ключицей, оставляя багровый полумесяц. — А здесь. Только между нами. Чтобы ты помнил. Чтобы ты чувствовал даже тогда, когда захочешь снова играть со мной в непослушание. Это была не просто маркировка собственности. Это было создание тайной карты, живого контракта на его коже. Каждый укус сопровождался тихим, хриплым бормотанием: — Это за «подрачишь»… А это за то, что уснул, не дав закончить… А это… просто потому, что ты мой, и я могу. Боль превращалась в странное, опьяняющее удовольствие. Она была якорем, который держал его в реальности этого безумия. Она была доказательством — осязаемым, болезненным — той абсолютной власти, которую он сам же и вручил Хёнджину своим вызовом. Когда волна накрыла Феликса, это было похоже на взрыв изнутри, спровоцированный не только физическим стимулом, но и этим шквалом смешанных ощущений — обладания, боли, унижения и безумной близости. Он кричал в ладонь мужа, а его тело содрогалось в судорогах, зажатое между холодным столом и раскалённой мощью Хёнджина. Тот достиг своего пика чуть позже, с низким, животным рычанием, впившись зубами в самую чувствительную, самую мочку уха Феликса. Это был финальный аккорд, последняя, самая интимная метка. Он оставался внутри него, тяжело дыша, пока их сердца не начали биться в унисон, а дрожь не стала отступать. Тишину нарушало только прерывистое дыхание. Затем Хёнджин медленно, очень медленно, отстранился. Он отпустил свою хватку и осторожно развернул Феликса к себе. Лицо Феликса было залито слезами и размазанной помадой, которую он, оказывается, неосознанно надел утром. Его нежно-голубые глаза были огромными, потухшими, полными шока и странного умиротворения. Хёнджин поднял руку и большим пальцем, с нежностью, контрастирующей с только что совершённой жестокостью, стёр слезу с его щеки. Его взгляд скользнул по шее и плечам Феликса, усеянным свежими, алыми и багровыми отметинами. На его лице появилось выражение… не сожаления, а глубочайшего, почти религиозного удовлетворения. — Посмотри на себя, — прошептал он, подводя Феликса к большому зеркалу в резной раме, стоявшему в углу кабинета. — Посмотри, что мы сделали. В отражении Феликс увидел разрушенную картину. Разорванное платье сползло с одного плеча, обнажая целую гроздь цветущих синяков-укусов. Его волосы были взъерошены, губы опухшие, глаза дикие. А на коже, на фоне бледного, почти фарфорового тела, цвел сад из следов зубов и губ. Это было ужасающе. И безумно красиво. Как древний ритуал, как таинство. — Это не для посторонних глаз, — сказал Хёнджин, обнимая его сзади и целуя макушку. Его голос снова стал бархатным, обволакивающим. — Это наш секретный язык. Когда ты захочешь снова быть дерзким, они будут жечь под твоей одеждой. Напоминая. Когда ты захочешь убежать… они будут звать тебя обратно. Ко мне. Он повернул Феликса к себе и прижал лоб к его лбу. — Я не извиняюсь. Потому что ты хотел этого. Неосознанно, но хотел. Ты хотел, чтобы тебя остановили. Признали. Отметили. И я всегда, всегда буду давать тебе то, что ты хочешь, мой ангел. Даже если для этого мне придётся оставлять следы на твоей райской коже. Он снова взял его на руки, но на этот раз с бесконечной нежностью, как самое хрупкое сокровище. — А теперь идём. Пора ухаживать за моими трофеями. И за моим побеждённым победителем. На следующее утро Феликс проснулся один, но на месте Хёнджина лежала записка и маленькая баночка ароматной мази. «Для заживления. Но не слишком быстро. Пусть напоминают. Ты идеально носишь мои знаки. Вечером проверю. — Х.» И когда Феликс, стоя под душем, провёл пальцами по выпуклым, чувствительным отметинам на своей шее и ключицах, он не почувствовал ни гнева, ни страха. Он почувствовал… спокойствие. И странную, глубокую гордость. Он был отмечен. Он был познан. Он был принадлежал. И в их извращённой, идеальной вселенной это было высшей формой любви.