It's hell on earth and the city's on fire (inhale, that's heaven)

Кацуки не импульсивный человек. Решительный, конечно. Сообразительный и самоуверенный, да. Твердолобый? Возможно. Но импульсивный? Принимать решения на эмоциях, а разбираться с последствиями позже? Не совсем. Он слишком осторожен для этого, слишком не хочет позволять своему темпераменту бежать впереди паровоза. Ему виднее. Так что ему требуется некоторое время, чтобы до конца смириться с тем, что да, он правда собрал чемоданы и перевез всю свою жизнь через полмира в Соединенные Штаты, руководствуясь не более чем прихотью. Всё, что для этого потребовалось, – тяжелая неделя, накопившиеся чувства и вызванное под алкоголем желание перемен в сочетании с удачно открытой вакансией. Две недели назад он искал квартиру в Сидзуоке, чтобы быть поближе к Изу… Ладно. Это уже не важно. Теперь он… здесь. В конце концов, командировка всего на шесть месяцев. Шесть месяцев вдали от всего дерьма, всей боли и никчемности его жизни. Шанс снова вздохнуть полной грудью. Он стоит в корейском продуктовом магазине в восточной части Нью-Йорка. Не задавайте лишних вопросов, вроде “что за район?” или типа того. Он ни хрена не знает. Однако он приятно удивлен приличными продуктами на прилавках. Многие тех брендов и с теми же этикетками, которые он видел дома, за полмира отсюда. Он берёт пачку риса, кочан капусты, мисо-пасту. Не слишком много, чтобы суметь отнести всё в свою квартиру в паре кварталов отсюда. Один единственный продуктовый магазинчик облегчает Кацуки адаптацию в чужой стране. Всё изменилось, но, по крайней мере, он продолжает готовить то, что ему нравится. Каждый вечер дома. Помимо ежедневных звонков от родителей, это единственное, что связывает его с Японией, и, возможно, это к лучшему. Выбирая капусту бок-чой, он краем глаза замечает, как кто-то останавливается в нескольких метрах от него. Кацуки ощетинивается. С тех пор, как приехал, он стал еще более дерганым. Люди в этом городе гораздо более непредсказуемы. Он переводит взгляд в ту сторону, где стоит человек, и бросает на него свирепый взгляд. Это парень. Высокий парень в потертых белых кроссовках, которые почти так же знакомы, как и его волосы цвета карамельной трости. Держа в руках покупки, он в шоке смотрит на него. — Кацуки? Бутылка кунжутного масла выскальзывает у него из рук и разбивается вдребезги. *** — Нет, нет. Всё было не так. Это был… — Говорю тебе, это был Денки! — возражает Кацуки, и смех вырывается из его груди. — Помнишь? Ролики ему дала… — Дала Момо! — смеётся Шото. — Ты прав. Я думал, это был Киришима, но ты прав. — Эй не настолько глуп, чтобы скатиться по лестнице на роликах, — перебивает он, улыбаясь. — Исцеляющая девочка так разозлилась, что несколько дней отказывалась лечить его. Шото подпирает подбородок ладонью, мягко улыбаясь в ответ. — Я нарисовал на его гипсе котика, кажется. С каждой минутой виски поступает в организм все легче и легче. Его тепло растекается от задней стенки горла, проскальзывает через грудную клетку вниз, к желудку, развязывая язык. Они засели в дерьмовом маленьком баре, в котором пока не так много людей. Их кабинка в глубине зала темная и уединенная. И только мягкий оранжевый свет исходит от уродливой старой лампы на потолке. Несмотря на запах сигарет и выдохшегося пива, здесь тепло, уютно и скромно. Нетрудно понять, почему Халфи предпочитает эту забегаловку. — Что привело тебя сюда? — спрашивает Халфи, отпивая своего напитка, чего-то прозрачного и игристого, с лаймом для украшения. — Имею в виду, в Штаты. Прошло много лет с тех пор, как мы в последний раз виделись. — Работа, — Кацуки пожимает плечами. — Шестимесячный контракт. Хотел сменить обстановку. Шото хмыкает себе под нос и кивает. Его взгляд скользит по плечевому бандажу, который Кацуки теперь носит постоянно. Его очертания видны под футболкой. Возраст – отстой. Металлические пластины в плече напоминают ему об этом каждый день. — Похоже, это хороший отдых от рутины. — Ага, — честно отвечает Кацуки. Это так. — А что насчет тебя? Халфи выдвигает ногу из-под стола и закатывает штанину, чтобы показать металлическую скобу на левом колене. Какая-то часть Кацуки чувствует облегчение от того, что кто-то другой, особенно такой сильный и здоровый, как Шото, мучается с той же ерундой со здоровьем, что и он сам. Исцеляющие причуды не всегда работают. И приятно помнить, что не только его тело склонно к предательству. Он не неудачник, он просто… стал старше. — То же, что и тебя, — отвечает Шото. — Нужно было сменить обстановку на что-то менее физическое. Я здесь почти год, помогаю с очисткой ядерного полигона. — Звучит скучно. — А это до ужаса скучно. Кацуки улыбается. Халфи тоже, в уголках его глаз появляются морщинки. Зрачок его левого глаза затуманен и стал серым, вероятно, из-за постоянного света и жара от использования его пламени, как мог догадаться Кацуки. Из-за этого ледяная синева его радужной оболочки становится ещё ярче, чем раньше. Кацуки задается вопросом: насколько сильно из-за этого страдает зрение. — Как у всех дела? — Халфи вертит в пальцах бумажную обертку от соломинки, избегая встречаться взглядом с Кацуки. — Я... не очень-то умею поддерживать связь. Как будто Кацуки этого не знает. За последние несколько лет групповой чат А-класса стал сухим, и он даже не может вспомнить, когда в последний раз Шото писал хоть слово. Кацуки делает ещё один глоток, лёд хрустит у него на зубах, прежде чем он ставит бокал обратно на стол. — У всех всё хорошо, — отвечает он. — Женятся, рожают детей. Обычные заморочки тридцатилетних. Шото кивает, выдавливая из себя улыбку, которая в итоге становится больше похожа на гримасу. — Вы часто видитесь? — Да, с некоторыми. И достаточно часто. Два или три раза в год видимся с Эйджиро, Хантой, Денки и Миной. — А с Мидорией? Кацуки знал, что последует этот вопрос. Он ждал его с тех пор, как они вышли из продуктового магазина, и всё же вопрос ощущается, как удар под дых. Пить, вероятно, было плохой идеей. Он чувствует, как все те эмоции, которые он так тщательно скрывал и оставил в Японии, возвращаются при одном упоминании его имени. — Он... — Кацуки качает головой. — У них с Ураракой всё прекрасно. Брови Шото приподнимаются, и он барабанит пальцами по столу. — Ох... это интересно. Кацуки успевает удивиться: если бы им было по восемнадцать лет и они вели такой разговор, ему пришлось бы всё объяснять. Но Шото, слава богу, старше, мудрее и уже лучше понимает намёки. Кацуки бы ушёл из бара, если бы его стали мучить подробностями. — Сейчас он другой, — Кацуки изо всех сил старается скрыть горечь в голосе. Шото кивает. — Я не разговаривал с ним по меньшей мере год. — Они помолвлены. Он выпаливает сквозь стиснутые зубы. Виски в его крови достало слова из глубин сознания. На лице Шото мелькает что-то похожее на жалость, но он быстро от неё избавляется. — Понятно, — Шото не отрывает взгляд от салфетки, которую Кацуки рассеянно разрывает на мелкие кусочки. Как раз вовремя, мимо проходит официант и спрашивает, не хотят ли они ещё чего-нибудь выпить. Английский у Халфи намного лучше, чем у Кацуки, и он с легкостью заказывает ещё выпить. Набравшись смелости, он продолжает: — Я, эм, — Кацуки потирает затылок. — Не знаю в курсе ли ты, но мы с Деку некоторое время были вместе. Он по-щенячьи наклоняет голову так же, как делал в школе. — Я думал, все в курсе. — Нет, типа… после школы. Какое-то время. Шото моргает. — Я думал, все в курсе. — Ладно, тогда я, пожалуй, заткнусь на хрен, раз уж ты в курсе всего… — Продолжай, извини. Он улыбается, и жар разливается по ушам, щекам и шее Кацуки. Крепко сжимая бокал, Кацуки делает ещё один глоток. Напиток обжигает язык, но горечь спирта успокаивает его. — Я не ревную, если ты об этом. Я просто… — Разочарован. Кацуки вздрагивает от того, что его перебили, и моргает. Шото изучает его с другого конца кабинки, его взгляд скользит по лицу Кацуки. — У тебя всё на лице написано. Мощная волна чего-то горячего, печального и чертовски стыдливого накатывает на Кацуки. В одно мгновение глаза начинает жечь, и он делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Он думал, что уже пережил это горе. Кажется, нет, если парень, которого он не видел много лет, может сразу почувствовать. Он прерывисто выдыхает. — Ага. Дружеская тишина заполняет пространство между ними. Халфи наблюдает за ним, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Я слышал, он всё ещё преподает, — наконец произносит он мягким голосом. — По-моему, ты много лет назад предлагал ему присоединиться к твоему агентству, но он отказался. Кацуки издаёт очень сухой смешок. — Мы можем сменить тему? — Да. Извини. — Это не твоя вина. Они оба делают ещё по глотку. Бар постепенно заполняется людьми, хотя атмосфера остается спокойной. Поскольку окон не видно, а телефон забыт в кармане, Кацуки понятия не имеет, который час. Как будто они с Халфи находятся в собственном маленьком мире. И никому до них нет дела. Как будто для них время замедлилось. — Как твоя мама? — спрашивает Кацуки через мгновение, переключаясь на более приятную тему. Шото на секунду застывает в образе оленя в свете фар. Он подносит свой напиток к губам, осушает его за две секунды и вытирает рот тыльной стороной ладони. Встретившись взглядом с Кацуки, он поднимает и опускает плечи, делая глубокий вдох. — Она умерла. Требуется секунда, чтобы осознать. Неверие заполняет молчание, последовавшую за этим признанием из двух слов. Вдруг воздух становится густым и удушливым. Когда до него, наконец, доходит, Кацуки отшатывается, поперхнувшись виски. Он заходится кашлем, а Шото сидит с каменным лицом и складывает руки на столе. — Блядь... — кашляет Кацуки, пряча лицо на сгибе локтя. — Когда?.. Мне очень жаль… — Год назад, — спокойно отвечает он. — Автомобильная авария. Блядь. Такое чувство, будто из лёгких выкачали весь кислород. Кацуки разинул рот, как рыба, не находя слов. Он ни хрена не понимал. Вообще. Эта трагедия сдавила ему сердце. Шото всё время говорил о своей маме, и он был рад окончить школу, только чтобы проводить с ней больше времени. Даже будучи двадцатипятилетними Про-героями, до того, как Кацуки потерял с ним связь, он часто навещал её и рассказывала о ней с такой нежностью. Боже, это так несправедливо. Так неожиданно, так абсурдно, просто чертовски несправедливо. — Я не знал, — произносит Кацуки, наверное, спустя слишком долго. — Мне чертовски жаль, Шо. Это ужасно. — Год назад, — отвечает он. Шото переехал примерно тогда же, верно? Похоже, не только Кацуки отчаянно нуждается в перезагрузке. Поди разберись. — Возможно, это прозвучит грубо, но я рад, что ты не знал. — Его голос тих и мрачен, когда он, наконец, говорит. — Мы потратили много денег и сил, чтобы сохранить всё в тайне. — Понимаю, — потому что Кацуки действительно понимает. — Как ты, эм, держишься? Шото задумывается, уставившись в стол. На лице появляется грустная, застенчивая улыбка, а глаза кажутся влажными, но, возможно, это просто игра света. Когда он снова заговаривает, его голос дрожит. — Зависит от дня, — он наклоняет голову и прочищает горло. — Я сделаю как ты и попрошу сменить тему, если ты не возражаешь. — Да, давай, — Кацуки переставляет ноги под столом, а затем закидывает одну на другую. Это движение заставляет его остро осознать, сколько он выпил. Перед глазами всё плывет, но он чётко видит парня перед собой. Он крупнее, думает Кацуки. Плотнее. Сложен, как его отец, но более худощав. Волосы подстрижены короче, чем обычно, кажется Кацуки, и из-за этого больше виден его шрам. Несколько новых шрамов заметны у линии роста волос, несколько на подбородке, один под правой бровью. Похоже, он наконец-то научился одеваться: темно-синий свитер сидит на нём как влитой. Это разительный контраст с тем двадцатипятилетним Халфи, которого помнит Кацуки, чья безвкусно подобранная одежда нарочно болталась на нём свободно. Сейчас он выглядит счастливее. Неуместно говорить это, учитывая предыдущий разговор, но это правда: он не выглядит так, будто горе – бремя, которое нужно нести, а часть его самого, что он принял. Горе всегда будет с ним, ноющее и болючее, как травма колена, но с этим можно справиться. Как напоминание о периоде жизни, который подошёл к концу, нравится это или нет. Шото всегда относился ко всему, что сваливала на него жизнь, с достоинством и благодарностью. Нет причин, по которым сейчас было бы по-другому. Глядя на него сейчас, купающегося в мягком оранжевом свете бара, когда он изучает лицо Кацуки из-под прикрытых век, это вселяет в него надежду, что, может быть... может быть, со временем его дни раздумий и сожалений пройдут. Он не потерял Изуку, как Шото потерял маму, но это не значит, что ему нельзя горевать, верно? Пройдёт время, всё изменится, всё наладится, и... и он снова начнёт чувствовать себя хорошо. У Шото получилось, почему у него не получается? — Ты хорошо выглядишь, — выпаливает Кацуки, алкоголь разжигает пламя симпатии к старому другу. — И пахнешь тоже хорошо. На лице Халфи появляется застенчивая улыбка, и Кацуки замечает, как расслабляются его плечи, когда он прислоняется спиной к стене. Вероятно, он рад смене темы, а может, просто пьян. Кацуки вот определённо пьян. — Спасибо. Это было мило. — Я вообще милый, — возражает Кацуки. — Может сейчас, — улыбается он. — Ты тоже хорошо выглядишь. Подкачался. — Подкачался? — Да, — взгляд Халфи блуждает по торсу Кацуки. — Я погляжу, ты до сих пор жмешь большие веса. — Заткнись, — растягивает гласные Кацуки, и его щеки заливает румянец. Он не может оторваться от томного взгляда Шото, который приковывает. Его взгляд неторопливо блуждают по его рукам, ключицам, шее, задерживаясь на губах, прежде чем снова встретиться взглядом с Кацуки. Ну, разве это не интересно? Шото медленно моргает, ресницы опускаются на его раскрасневшиеся щеки. Несправедливо, думает Кацуки. Если он и дальше будет так на него смотреть, то Кацуки, будучи пьяным, выкинет какую-нибудь глупость. Он в этом уверен. — У меня есть идея, — Шото подпирает подбородок рукой и опершись локтем о стол. — Моя квартира всего в нескольких кварталах отсюда. Мы могли бы посмотреть фильм или типа того, если хочешь. Ох, черт, звучит заманчиво. Удобный диван, теплая гостиная, Шото. Шото. — Да, давай, мистер житель Нью-Йорка, — дразнит он, ухмыляясь. — Попытаешься украсть мои органы или что-то в этом роде? — Нет, — отвечает он настолько серьёзно, что Кацуки думает, что тот, возможно, понял вопрос буквально. Он встает и, мягко улыбаясь, собирает свои вещи со стола. — Я только что понял, как сильно скучал по тебе, и мне бы очень хотелось провести с тобой больше времени. О боже, Кацуки слишком пьян для этого. Шото такой чертовски искренний, и это ранит во все места, которые Кацуки отказывался залечивать от многолетней погони за Изуку, который скорее умрёт, чем признается в своих долбанных чувствах. Кацуки знает: он годами умолял хотя бы о крупице искренности. Он тоже встает и кивает. Он не доверяет себе, чтобы что-то сказать, не разрыдавшись. Когда они, спотыкаясь, бредут по городским улицам, обдуваемые прохладным ветерком, кажется, что он никогда и не покидал Японию. Словно сейчас они не закаленные и побитые жизнью тридцатилетние парни. В этот момент, пьяному, смеющемуся под огнями большого города, Кацуки будто снова восемнадцать, и ничего не изменилось. Они непринужденно смеются, беседа течет, и в кои-то веки всё кажется правильным. К тому времени, как они вваливаются на порог квартиры Шото, Кацуки уже забыл, что находится в чужой стране. Они устраиваются на диване плечом к плечу после просмотра какого-то дурацкого мультфильма двадцатилетней давности. Если он закроет глаза, ему покажется, что он вернулся в школу, в общежитие, в обычный вечер. Будто он сидит в уютном молчании с Шото, в то время как остальной класс болтает вокруг. Он не помнит, чтобы этот мультик был таким уж смешным, но они вдвоём хихикают над каждой плохо написанной шуткой, как будто за ночь у них высохли мозги, что, чёрт возьми, скорее всего, так и есть. Он опирается своим здоровым плечом на плечо Шото. Подняв голову, он вглядывается ему в лицо. Он встречается с серо-голубыми глазами, вокруг которых на несколько больше морщинок, чем помнит Кацуки. Глаза такие же яркие, какими были всегда. Зрачки расширяются, когда Кацуки облизывает губы. Это похоже на прорыв плотины, и внезапно самообладание, присущее Тодороки, покидает его. Шото прижимается губами к его губам, настойчиво и твёрдо, и обхватывает щеку Кацуки свободной рукой. Всё происходит быстро, внезапно, и Шото отстраняется в мгновение, моргая в замешательстве. Кацуки смотрит на него с неподдельным удивлением, чувствуя, как в груди разливается жар, словно лесной пожар на пропитанном алкоголем поле. — Извини, — лицо Шото пылает, он отводит взгляд и качает головой, словно удивляясь самому себе. — Я... эм, я не... я обычно так не поступаю. С людьми. Кацуки фыркает. Шото тридцать лет, он заслуженный Про-герой, потрясающе красив и всё такой же неуклюжий чудак, каким был всегда. Такой же обаятельный. — Я уж надеюсь, что нет, — улыбается он, потому что ничего не может с собой поделать. — Иди-ка сюда. Кацуки садится на бёдра лицом к Шото, стараясь не задеть больное колено и закрывает спиной экран телевизора. Шото тут же кладёт руки на талию Кацуки, словно им там самое место, и крепко сжимает. Он наклоняется к Кацуки, его щеки раскраснелись от алкоголя и духоты, дыхание частое и неглубокое. По спине Кацуки пробегает дрожь: Шото хочет его. Очень сильно, судя по всему. Он, блядь, не может в это поверить. Как давно? Это началось только сегодня вечером, или Кацуки только сейчас заметил? Слова повторяются в голове, как заклинание, пока он наблюдает, как Шото кусает губу. Прошло много, очень много времени с тех пор, как Кацуки чувствовал себя желанным. Кацуки наклоняется вперёд, и их губы соприкасаются. Им не требуется много времени, чтобы найти общий ритм – Шото нетерпелив и пьян, а Кацуки быстро привыкает к ощущениям двух противоположных температур, исходящих от рук Шото. Виски определённо помогает ему расслабиться. Ведь позволено творить всякое по-пьяни, верно? Люди иногда целуются со своими друзьями, когда они пьяны. Всё будет отлично. Именно так он говорит себе, по крайней мере, первые пару секунд. Так горячо, ново и необычно целовать Шото. Кацуки в жизни целовался только с одним человеком. Разве это не чертовски печально? Он слишком долго возился с Изуку. Грубый, безумный, страстный секс, который случался всё реже и реже, пока Кацуки так отчаянно не желал внимания, что начал пропускать смены, просто чтобы выкроить время для Деку. Они поглощали друг друга. Но это? Это что-то новенькое. Шото целует медленно и нежно, осторожно касаясь губ Кацуки. Он не давит. Он не кусает. Его руки держат Кацуки за бедра, словно он что-то драгоценное, и он с благоговением скользит большими пальцами под край футболки Кацуки. Целоваться с Изуку было невыносимо: между ними тяжесть невысказанного и общая история. В поцелуе с Шото Кацуки парит. С Шото тепло. Очень тепло. Шото отступает первым, неспешно осыпая щеки и подбородок Кацуки целомудренными поцелуями. – Мне всё очень нравится, — он прижимается ещё одним поцелуем к губам Кацуки, — но я должен проводить тебя домой. Уже поздно. Кацуки, не задумываясь, двигает бёдрами вперёд, как будто его тело хочет возразить против ещё до того, как его мозг успеет обработать. — К чёрту всё это. — Мы пьяны, — улыбается Шото. — Я хочу быть джентльменом и пригласить тебя на настоящее свидание, прежде чем мы пойдём дальше. Свидание? Чертово свидание, так сразу? О Боже, так вот чего хочет Халфи? А чего вообще хочет Кацуки? Мысли путаются и натыкаются друг на друга в голове, смешиваются в тревогу. Сдерживаясь, он пытается придать своему голосу непринуждённый оттенок. — И этим мы займёмся? Будем встречаться? Шото улыбается легко и непринужденно. — Только если ты захочешь. Если нет, это тоже нормально. Его глубокий голос успокаивает, лишённый чего-либо, кроме искренности. Кацуки знает его достаточно хорошо, чтобы понимать: за его добротой нет подвоха. Поглаживания большим пальцем бедра Кацуки возвращает его в реальность. Он слишком пьян и устал, чтобы как следует обдумать, и внезапно ситуация кажется ненадежной и хрупкой. — Мне ответить прямо сейчас? Шото снова улыбается, обнимает Кацуки за талию и прижимается лбом к его груди. — Конечно, нет. Давай отвезём тебя домой. Какой у тебя адрес? Кацуки вздыхает. — Я не ебу вообще. — Он полнимается с Шото, слегка покачиваясь. — Где-то в моём телефоне. — Это хотя бы здесь, в Квинсе? — Я здесь всего неделю, Халфи. Ещё не оправился от смены часовых поясов, и ты думаешь, я знаю эти хреновы районы? Он смеётся. Голос стал глубже и немного грубее, чем в старших классах. Чёрт, выдержанный, как вино. — Тогда оставайся, — он пожимает плечами. — Мы разберёмся со всем утром. Кацуки кивает, его пьяное и лишённое сна тело радуется перспективе не идти никуда пешком. В квартире тепло, диван удобный и большой. А мысль о том, что он проснётся рядом со знакомым в этом странном новом городе, успокаивает Кацуки, как бальзам при ожоге. — Ладно, — соглашается он, проводя рукой по волосам Шото и наблюдая, как тот наклоняется навстречу прикосновению, и в его груди разгорается маленькое пламя. Мы разберёмся со всем утром.