Тишина

Прошло пять лет. Пять долгих, растянувшихся в бесконечность лет с того дня, когда Пилтовер и Заун, едва не уничтожили. С того дня, когда погасли огни в небе и наступила оглушительная, тишина. Заун, тот самый Заун, который веками был зияющей раной под сияющим Пилтовером, начал медленно затягиваться. Это не произошло в одночасье. Это была мучительная, упрямая работа, начавшаяся после хаоса и разрушений войны. И во главе её встала неожиданная фигура — Севика. Она всегда видела в Зауне не помойку, а дом, который можно починить. Ставь советником она вывела свои права на Заун. Постепенно, с большим скрипом, между верхним и нижним городом начал налаживаться диалог, а затем и хрупкое сотрудничество. Строились новые, крепкие мосты, ремонтировалась система вентиляции, появились первые настоящие очистные сооружения и медицинские пункты. Смертность упала. Жизнь, пусть и серая, трудная, но жизнь, стала доступнее для многих. Свет в окнах означал теперь не только наркотическую лабораторию, но и просто дом, где можно дышать. Но не для всех. Вай не заметила этих изменений. Первые два года после финальной битвы на вершине Пилтоверской башни, после падения сестры в сияющую бездну, слились в один сплошной, зловонный, пьяный кошмар. Дни, недели, месяцы проваливались в чёрные ямы, из которых она выныривала только для того, чтобы найти новую бутылку. Её мир сузился до размеров горла стеклянной ёмкости и жгучей жидкости внутри. Остальное было шумом, болью и навязчивым образом Джинкс, её последнего взгляда, полёта… Падения. Этот образ преследовал её каждый раз, когда она закрывала глаза. Кейтлин терпела. Добрая, терпеливая, безумно богатая Кейтлин Киррамэн. Она пыталась вытащить её, увести в свои светлые, просторные апартаменты в Пилтовере, заставить есть, говорить, жить. Она платила за разбитые вещи, извинялась перед соседями, часами сидела рядом, когда Вай билась в истерике или лежала в ступоре. Она верила, что время лечит. Но время для Вай остановилось в тот самый миг, когда её рука разжалась. На третий год Кейтлин не выдержала. Она нашла Вай на полу в ванной, среди осколков зеркала и рвотных масс, и в её глазах, всегда таких тёплых, появилось что-то чужое — усталость, граничащая с отчаянием. — Вай, нам нужно расстаться. Голос её был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Прости. Я устала. Я всё понимаю, я не хочу быть жестокой, но это… это надо прекращать. Я больше не могу это выносить. Если тебе понадобится помощь — настоящая помощь, врачи, специалисты — ты знаешь, куда обратиться. Я всё оплачу. Но… наши пути расходятся. Прощай, Вай. Вай не ответила. Она просто смотрела сквозь неё, и в этот момент Кейтлин поняла, что та даже не видит её. Она ушла, оставив на столе толстую пачку банкнот и новый, целый коммуникатор. Вай не винила её. Кейтлин заслуживала большего. Заслуживала счастья. Того счастья, которого Вай никогда не смогла бы ей дать, потому что его для неё самой не существовало. Следующие два года прошли в том же ритме, только фон стал грязнее. Дорогое пилтоверское виски сменилось на заунский самогон, а затем и на технический спирт, выменянный на последние недрагоценные вещи. Со всех баров в Пилтовере её выгнали — слишком много скандалов, слишком заметна она была. В Зауне её ненавидели молча и открыто. Для многих она навсегда осталась предательницей, которая стоила у истоков хаоса, а потом бросила их, когда стало жарко. «Спасительница Пилтовера» — этот титул из газет звучал здесь горькой издевкой. Ей плевали под ноги. Двери захлопывались перед её носом. И вот настал последний, пятый год без неё. Год, который Вай будто и не проживала. Она скиталась. Однажды, без мысли и цели, села на дирижабль, идущий куда-то на юг континента, подальше от Зауна, Пилтовера, от всех воспоминаний. Месяцами ходила по чужим городам и сёлам, спала где попало, питалась тем, что подадут или что украдёт. Её иногда узнавали — татуировки на лице были слишком узнаваемы, а истории о «девушке Кейтлин Киррамэн» и «той, что остановила Джинкс» кочевали по газетам. Люди, тронутые её видом — исхудавшей, с потухшими глазами, но всё ещё с остатками былой красоты, — предлагали деньги, помощь, кров. Деньги она брала молча. От всего остального отказывалась. Ей было плевать. Последний месяц выдался на удивление спокойным. Потому что Вай наконец-то обрела цель. Не жить, а умереть. Но не абы как. Не вскрыть вены в грязной канаве, не повеситься на чердаке какого-нибудь сарая, не наглотаться дешёвых таблеток, которые её организм, искушённый годами отравы, мог и не принять. Это было бы скучно. Унизительно. Недостойно финала. Недостойно её финала. Она нашла это место в предгорьях, куда её занесла пьяная бродячая муза. Огромная скала, одинокая, как зуб, впивающийся в небо. С одной стороны — почти вертикальный обрыв, уходящий в тёмную, затянутую туманом пропасть, с другой — густой, древний лес. У подножья горы, далеко-далеко внизу, серебристой лентой вился водопад, разбивающийся о камни в белой пене. Пейзаж был леденяще прекрасен. Безлюдный. Идеальный. Она забралась на самый край, туда, где камень заканчивался, и начиналась пустота, и легла на спину. Солнце садилось между двумя далёкими пиками, окрашивая небо в кроваво-оранжевые и лиловые тона. Вай наблюдала, как свет медленно уходит, сменяясь бархатной, усыпанной звёздами тьмой. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой лишь далёким, приглушённым рокотом водопада. Она пила эту тишину, как когда-то пила виски, — жадно, до дна, ощущая, как она заполняет пустоту внутри. Пустоту, которую пять лет не могла заполнить ни одна жидкость. Прошёл час, может, больше. Она уже почти растворилась в этом холодном спокойствии, в ожидании конца, который наступит с рассветом. Она просто встанет и шагнёт вперёд. Просто. Элегантно. Навсегда. И тогда за её спиной, из чащи леса, донёсся шорох. Не резкий, не пугающий. Просто звук, нарушающий абсолют. Ей было плевать. Зверь, человек, призрак — неважно. Её нога уже свисала с края. Будет даже смешно, если её убьют прямо перед её собственным самоубийством. Поэтому она даже не повернула голову. Она продолжила смотреть на звёзды, на Млечный Путь, раскинувшийся над ней, как саван из света. — Вай. Голос. Он врезался в тишину, как лезвие. Голос, который снился ей в кошмарах и в редких, светлых снах. Голос, который её демоны в запое шептали ей на ухо, смешивая с хохотом и плачем. Хриплый, с характерной хрипотцой, но… другой. Более глубокий. Более… взрослый. И живой. Она не дрогнула. Не моргнула. Это галлюцинация. Последний подарок её измученного мозга перед финалом. Игнорировать. — Вай, — прозвучало громче, ближе. Она сжала губы. Солнце уже село, на небе зажглась первая, самая яркая звезда. — Я слышу тебя, Паудер, — наконец выдавила она, голос её был сухим и безжизненным, как скрип камней. — Ну же, ты даже не посмотришь? — Зачем? — спросила она всё так же бесстрастно и медленно повернула голову. Перед ней, в трёх шагах, стояла она. Длинные синие косы, перехваченные у лба, спадали почти до колен. Знакомая, эксцентричная одежда — короткий топ, рваные штаны, но они выглядели… целыми. Чистыми. Цвет кожи, всегда такой бледный, почти синюшный из-за шиммера и жизни в тени, стал теплее, здоровее, розовее. Она явно стала выше, её фигура обрела более зрелые, мощные очертания. Старые шрамы, те самые, что Вай когда-то зашивала кривыми, дрожащими стежками, почти исчезли или стали едва заметными. Но лицо… Лицо осталось прежним. Те же острые скулы, тот же хищный разрез ярко-розовых глаз, в которых сейчас плескалась буря из боли, страха и надежды. — Что ты хочешь, чтобы я увидела? — спросила Вай, глядя на неё пустым взглядом. — Вай… — Отвечай на вопрос. — Меня. Свою сестру. — У меня нет сестры. Боль, острая и жгучая, сжала её горло. Но не только её. Та же боль, только в тысячу раз сильнее, отразилась в глазах Джинкс, заставив её моргнуть. — А кто перед тобой? — Я не знаю. Моя сестра погибла от моих рук пять лет, три месяца и двадцать шесть дней назад. Примерно в четыре часа дня. Плюс-минус. — Вай снова посмотрела на небо. — Опа, уже двадцать седьмой. Полночь. Она указала пальцем в сторону давно севшего солнца. — Вай… — Уходи. — Что? — Уходи. Джинкс замерла, её губы задрожали. — Но… — Просто уходи, Джинкс. У меня нет сестры. Я знала, что ты не погибла. Твоего тела не нашли. Кто-то открыл люки в канализации. Дирижабль тот что угнали, через месяц нашли на другом конце мира. Куча мелких деталей. Я всё проверила. Я знала. Но для меня это была ТЫ. Та, что решила, что мне будет лучше без тебя. С Кейтлин. В Пилтовере. Но если ты могла так подумать… ты и вправду не моя сестра. Я тебе уже сказала — она погибла. И в скором времени я найду её. Джинкс стояла, и слёзы, молча, ручьями текли по её щекам, оставляя блестящие тропинки на коже. Всё её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался лишь сдавленный стон. — Поэтому уходи, Джинкс. Дай мне насладиться спокойствием, которого я так долго пыталась обрести. — Вай… прошу… — выдохнула она, еле выталкивая слова. Вай снова повернула к ней голову, глядя теперь прямо в её искажённые мукой глаза. — Что? И вправду — что? Что она хотела сказать? Что она могла изменить? Она сбежала. Спаслась. И оставила её одну на пять лет. Она наблюдала из тени, из дальних уголков мира, как Вай методично разрушает себя, убеждая себя, что так будет лучше. Что она — монстр, катализатор разрушения, яд, который отравляет всё, к чему прикасается. Что её исчезновение станет для Вай началом новой, чистой жизни. Какой же она была слепой и глупой. — Ну, Джинкс? Скажи же что-нибудь. — Можно… можно лечь с тобой? — выдавила Джинкс, и её голос прозвучал как голос того самого испуганного ребёнка с фабрики, потерявшего всё. Вай без эмоций похлопала ладонью по камню рядом с собой. Джинкс, не раздумывая, подбежала и плюхнулась на край, прижавшись к сестре всем телом, обвивая её руками в смертельной хватке, будто боялась, что её сейчас столкнут в пропасть. Вай не обняла её в ответ. Она просто лежала, глядя в небо, ощущая дрожь этого тела, прижатого к её боку. Слёзы Джинкс текли без остановки, пропитывая тонкую ткань куртки Вай. Если бы она плакала так долго, на вершине горы точно появился бы новый, солёный ручей. — Прости… — всхлипывала Джинкс, зарываясь лицом в её плечо. — Прости, прости, прости… — Ничего. Всё хорошо. — Нет, блять, ничего не хорошо! — закричало у неё в голове. — Вай… не бросай меня, — прошептала она, и это прозвучало так тупо, так лицемерно в контексте последних пяти лет. — Я же говорила. Я не бросаю тебя. Мы скоро увидимся и никогда больше не расстанемся. — Мы уже увиделись! — в отчаянии воскликнула Джинкс, приподнимаясь и глядя на её бесстрастное лицо. — Давай что-нибудь изменим! Прошу, Вай! Я не хотела тебя бросать, правда! Я думала… — Не извиняйся, — перебила её Вай, и в её голосе впервые прозвучала грубая, живая нота. — Я уже проживала этот момент. Когда бросила тебя тогда, на фабрике. Я понимаю, что ты чувствовала. Поэтому не извиняйся. Давай просто послушаем… звук тишины. Он такой приятный. Прям как твой. «Твой» — она не договорила «смех», «голос», «присутствие». Но Джинкс поняла. И заплакала ещё громче. — Помнишь… — начала Вай, — как мы лежали в детстве? На старой крыше, нашей первой крыши над головой? Мы прыгали по крышам, и ты впервые упала, разодрала колени в кровь Я помню, как часами заматывала тебе эти бинты, а ты кричала, когда вода попадала на свежую рану и шипела… Потом ты прижалась ко мне, вся в слезах и соплях, и мы так обе и уснули на том чердаке… до самого утра. Вай медленно перевела взгляд на звёзды. — Помню. — И тогда я даже не думала, что когда-нибудь перестану тебя оберегать. Пару раз чуть не убила. А в конце… а в конце ты погибла от моих рук. Вай снова повернулась к ней. Их взгляды встретились. Глаза Джинкс были красными, опухшими. И по лицу Вай, по её грязной, исхудавшей щеке, медленно скатилась одна-единственная, кристально чистая слеза. Она блеснула в свете звёзд и исчезла в синих прядях волос. — Вай, прошу… давай что-нибудь изменим. Ещё не поздно. — Поздно, Паудер. Поздно. Лучше, чем сейчас, уже не будет. — Почему?! Мы можем снова быть вместе! Мы можем… — Кто-нибудь из нас в любом случае бросит второго. Как это происходило всю нашу жизнь. — Нет! Всё будет по-другому! Мы будем вместе! Я ни за что не уйду! Даже если ты уйдешь, я найду тебя! Я буду преследовать тебя до конца! Прошу… давай останемся вместе. Здесь. Сейчас. Просто… останемся. Вай смотрела на неё, и в её пустых глазах что-то дрогнуло. Что-то старое, глубоко запрятанное, изъеденное болью и отчаянием, но ещё живое. — Не знаю, Паудер. Я уже ничего нетзнаю. Просто поспи. Тебе надо выспаться. Поспи, а утром… а утром посмотрим. — Ага, конечно, — с горькой усмешкой вытерла Джинкс лицо рукавом. — А с утра я найду твоё тело в самом низу, разнесённое в щепки от камней. — Что в этом плохого? — спросила Вай с искренним, леденящим любопытством. И Джинкс не выдержала. Со всего размаху, по-детски, она ударила её кулаком в грудь. — В этом всё плохо, дура! Всё! Вай лишь крякнула от неожиданности. После этого они молчали минут пять. Только ветер гудел в ушах, да где-то внизу продолжал свой вечный танец водопад. — Пау. — Что? — хмыкнула Джинкс, ещё всхлипывая. — Поспи со мной. Джинкс резко вскинула на неё взгляд. Потом, не раздумывая, буквально запрыгнула на неё, прижавшись всем весом, обняв за шею. Но через секунду она посмотрела в сторону и увидела зияющую чёрную пустоту в полуметре от них. Край. — Вай… мы же упадём… — Нет. Можешь довериться мне и лечь здесь. А можешь не доверять и лечь сбоку, для безопасности. Я не буду тебя убеждать. Джинкс замерла, глядя в её глаза, которые сейчас отражали холодный свет звёзд. — Безопаснее, чем с тобой, я уже не буду, — тихо вымолвила она и снова прижалась к её груди, зарываясь носом в воротник куртки, вдыхая знакомый, родной запах кожи, пыли и чего-то неуловимо вайного. И тогда Вай обхватила её. Нежно, но крепко. Обвила руками её спину, прижала к себе. И, склонив голову, поцеловала её в висок, в ту самую точку, где под кожей билась живая, горячая жизнь. — Я люблю тебя, Пау. Джинкс вздрогнула от этих слов, которых не слышала пять лет. Её тело обмякло, слёзы снова навернулись на глаза, но теперь они были другими — смесью горячей радости и всепоглощающей скорби. Она прижималась к сестре, слушая, как под ухом бьётся её сердце. Медленно. Устало. Но оно билось. Вай смотрела в звёздное небо, ощущая тяжесть сестры на себе. Тяжесть, которую она не чувствовала целую вечность. Тяжесть ответственности, боли, прощения и непрощения. В её груди, там, где долгие годы была лишь ледяная пустота, что-то ёкнуло. Что-то острое, болезненное и безумно живое. Это был не порыв, не обещание, а просто факт, существующий здесь и сейчас: её сестра была жива и была с ней.