Солнце Ахайи

Прошло два месяца. Два месяца вынужденной близости, где каждый день был уроком скрытого фехтования. Их война велась не на полях, а в кабинетах, на советах, в расшифровке отчётов. Чимин, как и обещал себе, стал почти незаменим. Его схемы ирригации внедряли в оазисах, его система сигнализации работала на границе, его расчёты оптимизировали казну. Он был идеальным супругом-консортом ― умным, сдержанным, полезным. И идеальным диверсантом. Его оружием была правда. Вернее, та её часть, которую он выбирал, чтобы подать под правильным соусом. И ложь, которую он нёс в себе, как заряд горького яда. Поводом стал проект нового торгового договора с прибрежными княжествами. Юнги, воодушевлённый идеей укрепить экономику, горячо продвигал его. Визирь Харун, отец Сони, был главным лоббистом и, как выяснилось из документов, которые Чимин «случайно» обнаружил в архиве, главным бенефициаром. В договоре были хитрые пункты о монополиях и откатах, мастерски замаскированные под выгоду для казны. Чимин не пошёл к Юнги. Он сделал иначе. Через верного слугу (того самого конюшего, чью лояльность он купил облегчением его труда) копии документов с пометками и расшифровкой «спорных» пунктов попали к главе стражники султана ― старому, неподкупному вояке Намджуну, который обожал Юнги как сына и ненавидел Харуна как интригана. Взрыв произошёл на утреннем совете. Намджун, красный от ярости, швырнул свиток на стол перед ошеломлённым Харуном. — Объясни-ка это, книжный червь! Ты что, решил обокрасть султана и всю Ахайю, прикрываясь благими намерениями?! Харун побледнел, начал лепетать о клевете. Юнги, пытаясь вникнуть в выдвигаемые обвинения, смотрел то на одного, то на другого, и в его глазах читалась знакомая Чимину боль ― боль от предательства близкого человека. И тут Чимин, сидевший, как обычно, чуть в стороне, тихо произнёс: — Пункт седьмой, подраздел «дельта». Если перевести расчёт из серебряных талантов в зерно, получается, что доход княжества за пять лет превысит доход нашей казны от этого договора на треть. Это не торговля. Это дань. Его голос был ледяным скальпелем, вскрывающим нарыв. Все взоры устремились к нему. Харун посмотрел на него с немым ужасом и ненавистью. Взгляд Юнги был сложнее: шок, благодарность и… глубокая рана. Его доверчивость снова подвела его. — Откуда у тебя эти расчёты? ― тихо спросил султан. — Я проверял бухгалтерские книги прошлых лет для своей работы по логистике, ― невозмутимо ответил Чимин.― Закономерность бросалась в глаза. Я лишь счёл своим долгом… прояснить ситуацию. Он сказал «свой долг», но прозвучало это как «ваша наивность». Совет развалился в скандале. Харуна отстранили от дел до разбирательства. Юнги, выглядевший разбитым, удалился в свои покои. Вечером он пришёл к Чимину. Не на пятнадцать минут. Он вошёл, и с порога спросил: — Почему ты не пришёл ко мне сразу? Почему через Намджуна? Чимин, стоявший у окна, медленно обернулся. В его руке был небольшой свиток ― те самые «письма» от Юнги, которые он перечитывал, чтобы поддерживать в себе ненависть. — Прямых доказательств не было. Только цифры и мои выводы. Вы бы мне поверили? Или предпочли бы слово визирю, которого знаете с детства? ― Его тон был не язвительным, а вопрошающим. Он играл в искренность, отточенную до блеска. Юнги сжал кулаки. Это был точный удар в самое больное место. — Ты думаешь, я настолько слеп? — Я думаю, вы хотите видеть в людях лучшее, ― поправил его Чимин.— Это достоинство правителя. И его ахиллесова пята. Мне… меня научили смотреть на факты. Только на факты. Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. Потом добавил, чуть мягче, словно делая уступку: — Возможно, я был не прав в методах. Но цель была ― защитить Ахайю. И вас. Это была мастерская провокация. Он выставил себя холодным, но преданным прагматиком, противопоставив себя тёплым, но корыстным льстецам вроде Харуна. Он ранил Юнги, но сделал это, якобы, ради его же блага. Юнги отвернулся, прошелся по комнате. В его движениях читалась усталость всего мира. — Ты постоянно заставляешь меня чувствовать себя дураком, Чимин. — Никогда, ― мгновенно и холодно парировал тот.― Я заставляю вас видеть мир таким, какой он есть. Без прикрас. Даже если это больно. Юнги замер, глядя на него. В его карих глазах бушевала буря: обида, признание правоты, досада и то самое начало уважения, которое так нужно было Чимину. — А каков он, этот твой мир? ― почти шёпотом спросил Юнги. — Жестокий, ― так же тихо ответил Чимин, и в его голосе впервые прозвучала неуловимая, подлинная нота.― И единственный способ в нём уцелеть — быть жёстче его. Он не добавил, что сам стал олицетворением этой жестокости. Он позволил Юнги сделать этот вывод самому. Той ночью, после ухода султана, Чимин развернул фальшивые письма. Строчки о «варваре» и «золотой клетке» плясали перед глазами. Он достиг цели: посеял раздор, ослабил одного из ключевых сторонников Юнги, укрепил свои позиции как трезвый аналитик. Он должен был чувствовать триумф. Но вместо этого он чувствовал пустоту. Глядя на то, как рушится доверие Юнги к старому другу, он с холодным ужасом осознавал, насколько хлипкой была эта конструкция. И как легко, оказывается, было её обрушить. Он действовал точно по плану Сонграка: ослаблял Ахайю изнутри. План работал безупречно. Почему же это не приносило ожидаемого удовлетворения? Почему образ потрясённого, преданного Юнги засел в памяти острее, чем удовлетворение от удачно проведённой интриги? Он потушил свет. В темноте «Аль-Хазим» был ещё более чужим. Он выиграл битву. Но в тишине своей комнаты Пак Чимин впервые усомнился в том, хочет ли он выиграть эту войну.