Между окнами

Италия, июнь. 

В июне уже очень тепло и солнечно, но изнуряющий зной ещё не наступил. Море прогревается до комфортных +22-24. Оскар проводит уже третью по счёту неделю на даче  в Монтоне — городок, окружённой сельской местностью Умбрии: виноградными лозами, оливковыми рощами и пшеничными полями.  По правде говоря, ещё с зимы он отсчитывал тягучие дни до начала мая, представляя, как будет выбираться на берег озера после семейного ужина, когда жару сменит летняя прохлада импонирующей ночи, вода немного остынет, и окунуть с моста ноги по лодыжки будет самым сладким десертом в его жизни.  Ему нравилось просыпаться именно тут. Открытое окно, смятые во сне простыни молочного оттенка, просторная кровать для него одного; нравилось забираться на подоконник с ногами, тянуться к ближайшей ветке на дереве, что частично закрывала доступ солнцу к проникновению домой своей пышностью, трогать лимоны и здороваться с соседями, во всю расхаживающими в огороде напротив него. Ему нравилась эта теснота. Он знал всех — все знали его. Это тёплое ощущение одной большой семьи, которая даже после разлуки длиною в осень-зиму-частично весну, оставалась самой крепкой.  Он приезжал сюда в конце мая, оставался до конца августа. Это было курортом: его комната на втором этаже, он позволял себе пропускать завтраки и спать вплоть до обеда, а следом вставать босыми ногами на пол и спускаться на небольшую кухню, хватать с вазы недавно собранную клубнику и выбираться на улицу в одних шортах. После — прогулка с семьёй, вылазка на рынок и в супермаркет. Он не ограничивал себя здоровой едой, набирал любимый кислый мармелад на развес и обязательно цеплял пару упаковок Киндера.  Стабильным было всё. Особенно часто мелькающая кудрявая макушка под его окнами.  Норрис приезжал сюда в начале июня, но оставался до поздней осени, с грустью провожая Пиастри в дорогу. Их соседство было очевидным плюсом: постоянный контакт, которым баловаться можно было только тогда, когда они находились тут. Рядом.  Оскар начинает утро слишком рано. Просыпается от играющей пластинки на первом этаже, зарыться лицом в подушку не помогает спрятаться от этих звуков жизненной деятельности, а от долгого пребывания под одеялом тело покрывается испариной, прядки волос липнут ко лбу. Ещё пару минут он нежится в тёплой постели, а когда поднимается, то тут же, первым делом, переползает ближе к окну.  Морщится от солнца, но всё равно высовывается, кончиками пальцев касается зелёной листвы, проверяет плоды и осматривает улицу. Палатки с продуктами, расставленные вдоль дороги открыты уже давно. Он ловит себя на мысли, что желудок сворачивается от желания скрасить утренние тосты свежим апельсиновым соком.  Парень накидывает сверху лёгкую хлопковую рубашку, из небольшой шкатулки цепляет наличку и сбегает вниз по ступенькам.  — доброе утро, — тянется к маме, что помешивает кашу лопатой, облизывается, замечая банку мёда рядом, — пожелания? Фрукты, сок, пирожные? — разводит руками, обращаясь к семейству.  — они выставили чернику? Я не собрала ничего у нас, лысые кусты, — Хэтти ныряет в карман за кошельком, но не успевает отсчитать купюры — Оскар уже скрывается за распахнутой дверью на террасу.  Ритуал: он подходит к небольшой палатке, спрятанной под зонтиком. Пожилой мужчина, видимо, уже выучив стандартный набор, отрывает пакет и кладёт на дно пластиковый контейнер с ягодами, сверху ставит бутылку и с мягкой улыбкой отдаёт сдачу. Парень делает два шага и оказывается возле калитки во двор, но с какой-то надеждой оборачивается на соседское окно.  Они не виделись с Ландо уже третий день. Он просто пропал, ни предупреждения ни рассказа о планах на неделю. Пиастри знал одно — он не мог уехать так рано, поэтому позволял себе держать обиду и бесконечное желание вновь ощутить его язык на внутренней стороне своих бёдер.  Завтрак. Обед. Прогулка. И уже вечером Оск чувствует себя измотанным, даже лёжа поперёк кровати, он чутко ощущал, как усталость разливается по телу, на миг даже показалось, что шея с ключицами ноют от нехватки чужих губ на них.  Ветер колышет шторку, он оставил окно открытым, позволив потоку играться с его вещами, разложенными на подоконнике. Из головы всё не выходил образ соседа. Парень действительно соскучился за эти дни настолько, что вскользь летящие мысли о Ландо начинали его раздражать. В конце концов, у него же нет и права на обиду или ревность? Они, наверное, просто соседи с привелегиями.  Пиастри прикрывает глаза на секунду. Стук веток по окну кажется каким-то неестественным… Он медленно поворачивает голову, но не замечает ничего, однако, бегущий по телу холодок остаётся таким же ощутимым. Второй стук, на этот раз с отборным матом — Оскар напрягается, поднимается с постели, уже готовый захлопнуть чёртово окно. — ты совсем идиот? — цедит сквозь зубы, замечая прямо перед собой, на уровне второго этажа, забирающегося к нему Норриса, — где ты был? Вряд ли это подходящий момент для этого вопроса. Он помогает взобраться старшему и отряхивает его футболку без рукавов от налипшей листвы.  — я сюда когда-нибудь принесу стремянку, — Ландо ерошит свои волосы, надеясь, что не подцепил насекомых, — скучал? — выпаливает так спокойно, будто не знает, что младший готов придушить его голыми руками и скинуть с окна обратно во двор.  — мне продублировать вопрос? Хоть раз бы обо мне подумал. — ты дуешься? — голубоглазый разводит ноги широко, перебираясь на край кровати. Вопрос остаётся без внимания и его это забавит, — Оскар…  Он перелавливает руки Пиастри и подтягивает его ближе, ставит между своих ног. С языком, скользящим по нижней губе, расстёгивает пуговицы на его рубашке, пока та сама не спадёт с широких плеч.  — мы уезжали в соседний город. Я не успел предупредить.  Честного признания почти хватает для того, чтобы младший растаял. Тогда Ландо наклоняется, начинает оставлять мокрые поцелуи на животе, постепенно опускаясь ниже. Чувствует, как прыгают мышца под его юрким языком и как в его руку упирается крепкое возбуждение Оскара, пока загорелые пальцы тянут шорты вместе с боксерами вниз.  — Ландо… — младший словно просыпается, когда чужой язык соскальзывает к лобку, — не надо, — тонкие пальцы забираются в кудрявую макушку, собираясь оттянуть его назад, но выходит всё только наоборот. — всё нормально. Я не злюсь, слышишь? Тебе необязательно… — я хочу, — Лан отрывается от влажной головки его члена, поднимает глаза наверх, сталкиваясь взглядом с парнем и выглядит сейчас до ужаса похабно, — я так хочу. Я хочу, чтобы тебе было приятно.  Он вбирает по сантиметру, свободной рукой накрывает свой член, что неприятно сковывает одежда. Слюна капает вниз, Оскар не думает сдерживаться, тянет его на себя, пускает низкие стоны, когда кончик упирается в стенку горла.  — я два дня мечтал о том, как хочу чувствовать тебя внутри, быть вжатым в подушку, пока ты вгоняешь в меня член, — в перерывах на отдышку, он всё равно не отрывается от ласки. Продолжает водить ладошкой вверх-вниз и рвано дышать от того, как хорошо быть наконец-то оттраханным, — не молчи, Оскар.  Оскар сжимает его волосы, заставляя заглатывать всю длину ствола и выпускать её изо рта с влажным звуком, чтобы через минуту вновь погрузиться в это тёплое и мокрое наслаждение.  — я злился, — младший сглатывает. Всё тело начинает покалывать подступающий оргазм, — я так злился и обижался, зная, что не могу этого делать.  Оскар разжимает копну его волос, и на трясущихся ногах отходит за пачкой салфеток. Сначала вытирает раскрасневшиеся губы старшего, а следом собирает смесь слюны и собственной спермы с себя.  — а сейчас я не могу злиться, мне слишком хорошо, — избавляется от висящих шорт и нижнего белья, теперь забирается на колени Ландо, что перебрался на середину постели.  Губы сплетаются в одном долгом и мокром поцелуе. Сейчас это кажется единственным способом доказать, что они изголодались друг по другу.  — надеюсь, в следующем году я буду извиняться в нашем доме.  Пиастри отрывается от его шеи, облизывается, слизывая с губ солоноватый привкус и в недоумении уставляется на старшего.  — давай съедемся, Оск? Я устал терпеть твоё отсутствие и устал, что вижу тебя только летом, — я возьму всех расходы на себя, твоей задачей будет только полуголым готовить мне завтраки.  — иди ты, — всё равно улыбается. Знает, что без подобного он бы не был тем самым Ландо, в которого когда-то давно, в свои пятнадцать лет по уши втрескался Оскар.  — я согласен.