Иллюзия контроля

Зал, поглощённый гулом и чужими возгласами, дышал жаром и перегретым воздухом, пропитанным смесью дорогих парфюмов, пота и алкоголя. Музыка уже бурлила, затягивая зал в неожиданную атмосферу предстоящего шоу — гитарный рифф пронзал воздух, а бас так и готов был вырвать душу из груди каждого присутствующего. Яркие прожектора светили на сцену, словно отражаясь от ширмы, попадая прямо в зрачки, властно, без спроса атакуя их. Однако что было ослепительнее — прожектора или актрисы бурлеска в своих хрустальных платьях, переливающихся всеми цветами радуги, — Максу предстояло выбирать. Бархатное кресло обволакивало тело, поглощая и затягивая в себя, словно даже это было частью шоу. Руки Нидерландца сжались на подлокотниках, до побеления костяшек и появления нескольких вен на запястье. Хмурый взор спускался на актрис и пришедший номер, однако мысли были заняты другим. Келли. Спустя столько лет они разошлись. Громко, с возгласом, и абсолютным концом их взаимоотношений. Фразы, что выкрикивала Келли, всё ещё крутились в черепной коробке словно это была мысленная и бесконечная жвачка, которую он не мог выплюнуть. «Чертов ублюдок! Разве так сложно проявлять ко мне хоть капельку тепла?! Оставь свою аналитичность в пределах трассы. Ты хоть знаешь, каково это — быть с человеком, который анализирует каждое дыхание, каждое слово, каждый вздох как данные телеметрии? Я не гоночный болид, Макс! Я женщина!» Воспоминания о криках подавляли все звуки происходящие в зале и на сцене. Энергичная музыка с электрическим возгласом отбивалась в такт номеру, отбивая его биты прямо в сердце, не оставляя другого выбора, кроме как подстроиться. Ровно так же, как и его пассия не оставила другого выбора, кроме как расставания. Болезненного, словно из тебя вырывают часть органов, вырывая их без церемоний, получая при этом огромное удовольствие. Но эту идиллию прервало призрение от очередного возгласа толпы, когда на сцене появился молодой и высокий парень. Синий бархатный корсет, обшитый тончайшим кружевом, обтягивал талию, изящно подчёркивая телосложение, а волосы были спрятаны под изогнутую ковбойскую шляпу из черного фетра. В руках небрежно крутилось лассо, словно управление этими веревками не ставилось во что-то значимое. Под такт музыки с молодого парня слетели длинные брюки, оголяя бедра, сжатые в тонких ласкутах джинсовых шорт, обрезанных так, что едва прикрывали ягодицы. Длинные каблуки с шнуровкой до самых колен подчеркивали мускулистые голени, обтянутые черными чулками. В голове Макса прибежало отвращение, смешанное с животным интересом, подводить которое не представлялось возможным. Мурашки не заставили себя долго ждать, осуждая каждого, кто сидит в этом зале, не упуская даже собственную личность. Однако хрусталики глаз, более напоминающие глыбу льда, прокатились по выражению лица почитателя, ища момента подловить его взгляд на себе. Джордж давно умело играл свою роль. Роль похабного актера бурлеска, готового пойти на всё, чтобы заработать приличную сумму денег. Эти глаза не просто оценивали эмоциональную составляющую человека, но и в придачу его карман и готовность платить. Правая рука поднялась в воздухе с лёгким ветерком, поднимая его вокруг веревок, что он прокричал с той же прежней небрежностью. Цепляющая и затягивающаяся лассо упала на плечи Макса, крепко обхватывая их, словно заменяя объятия, которые Ферстапенн отчаянно искал в подобных местах. Веревка дернулась вперёд, призывая к своебразной податливости. Материал был удивительно мягким, бархатистым, но под ним чувствовалась жесткая структура — нейлон, как на буксирах в паддоке. — Попался, ковбой, — проговорил Джордж с легкой ухмылкой, и его голос был низким, с сухим английским акцентом, который в той фразе звучал невероятно аутентично, словно он действительно родился где-то между Лондоном и Техасом. Громко возгласил Джордж, легко спрыгивая с сцены и притягивая веревку к себе ближе. Прыжок был кошачьим, практически беззвучным, несмотря на каблуки. Теплая ладонь нежно легла на чужую щеку, делая акцент собственного прикосновения на скулах и кадыке, специально надавливая на них чуть сильнее, чтобы почувствовать под подушечками пальцев поросшие щетиной участки кожи. — Возможно, пойманному нравится нежность, или я ошибся? С наигранной игривостью спросил Рассел, дёргая ленточки собственного корсета, надетого наоборот, так что застежки были спереди. Пальцы нарочито, с призывом, оглаживали ткань, а весь образ строился на одном каркасе, отличить искренность которого от игры было невозможно. Макс не успел пошевелиться, веревка опустилась ему на плечи, легкое, неожиданно теплое, как объятие. Он дернулся под гнетом веревок. А Джордж подтянул его не сильно, но давая понять, что Макс в его шоу — очередная декорация. Тот, не сопротивляясь, поддался вперёд, ближе к человеку, который казался таким мерзким и прекрасным одновременно. Слой за слоем, мысль за мыслью, Ферстапенн выстраивал образ этого "мерзавца" в собственной проекции, которая постепенно начинала приобретать откровенный характер. Зал взорвался шквалом восторженных криков и поддерживающих оваций в сторону артиста. Глаза которого неумолимо следили за следующими действиями его добычи, с виду весь такой прилежный, да и карман, кажется, не пустой, в отличие от глаз, что словно были готовы наполниться гневом, смешанным с солью. Джордж подправил шляпу на себе, а после, дергая веревку еще ближе, прикоснулся к чужому лицу горячим дыханием, оставляя след от помады на уголке его губ — алую, стойкую метку. Ферстапенн почувствовал, помимо тепла, доносимого дыханием Джорджа, духи, пот и еще что-то не совсем человеческое. Привлекательное и слишком идеальное, словно парфюмерная композиция, созданная специально для того, чтобы вызывать зависимость. Макс не успел опомниться, как чужие губы уже пометили его собственные, оставляя интригующий след, что завлекал его в эту игру еще сильнее, от чего ожидание приобрело определенный вкус — демонстративно сладкий, с неприятным послевкусием от осознания того, что тело, выставленное на показ и продажу, так открыто манипулирует им. Он ненавидел это. Ненавидел быть на виду, быть частью шоу, быть тем, кто развлекает. И тех, кто занимается подобным, он осуждал еще больше, чем самого себя при просмотре порно. Однако с очередным слетевшим элементом одежды — теперь это был сам корсет, скользнувший с плеч и обнаживший торс, покрытый тонким слоем масла, что переливалось на сценическом свете — Макс уже окончательно не мог отвести взгляда. От этого нахального объекта, находящегося у всех на виду, с провокационной пошлостью. Хотя даже его аналитичный разум сдавался под натиском животных инстинктов, начинающих бушевать внутри. Дальше — больше. Вызывающие, интимные номера с раздеванием и взаимодействием с другими зрителями. Это граничило со стриптизом, очаровывая каждого, кто следил за подобным шоу. Аутентичная музыка охватывала зал, дополняя происходящее и украшая пространство. Хоть и самым главным украшением были зрители и их взаимодействие с артистами. Глаза уже привыкли к ярким прожекторам, что владели всем пространством, ровно так же как и к действиям Джорджа. Этот незнакомец, что лизал и флиртовал с каждым встречным, казался слишком распутным. Ровно таким, каким его представлял Макс, имея полный образ, попадающий под все факторы для осуждения. От каждого его слова становилось тошно, и нет, не от того, что оно имело пошлый, отвратительный контекст. Вовсе нет. Из-за того, что это слово не было направлено на Макса. Жгучая ревность охватывала каждый уголок тела, высказывая собственное негодование от действий незнакомца, которым хотелось владеть. Однако шоу закончилось так же неожиданно, как оно началось. Музыка оборвалась на середине, от чего по залу пробежалась волна недоумения от происходящего. Свет от прожекторов постепенно сменился основным светом, давая понять о конце сего выступления. Поток людей медленно покидал зал, а Макс приподнялся с места лишь когда осознал, что только что посетил самое глупое шоу в своей жизни. Он приоткрыл занавес своей личности, давая волю полному отторжению и одновременному наслаждению. Теперь он связал себя с этим местом, с подобным шоу и этим одним артистом, срезающим на повал одним лишь взглядом. Нидерландец поправил свои волосы, чувствуя не привычную шелковистость, а слипшиеся от пота и напряжения локоны. Ладонь опустилась с головы, а на ней осталась горсть влаги, что он смахнул. На выходе было тесно, люди задерживались, хотя и часть толпучки уже умотала ноги. Макс чувствовал раздражение от происходящей ситуации, проходя сквозь толпу и теснясь вперед. Сильные руки отодвигали статично стоящих людей с пути, грубо, не заботясь о последствиях. Однако когда он разогнал всю толпу, тот почувствовал тот самый навязчивый аромат парфюма, протягивающийся струйкой через все помещение, словно ища именно его. На подобную дерзость Макс обернулся, обращаясь взглядом и разыскивая его источник. Все то же светлое помещение, украшенное лед-лампами, в свете которых лицо того, кого он ищет, казалось еще прекраснее. Обрамленное густыми русыми волосами, словно Джордж был слеплен как скульптура у искусного мастера, становясь его лучшей работой. Кожа светилась перламутром, губы были приоткрыты, а глаза — два озера меланхолии, скрывающей за собой хищность. В стороне возле выхода находилась фотозона. Чего обычно от подобного ожидать не стоит, хотя здесь это было щедро предоставлено в качестве небольшого сюрприза для гостей. Тогда Макс наконец осознал, что в действительности держало его на этом шоу. Только этот человек. Не его личность. Только тело, лишь кукольное лицо, словно с обложки журнала. Эти мускулы, улыбка, голос, акцент. Джордж переставал быть человеком в мыслях Макса. Он становился объектом, которого желают. Кажется, сам Рассел и не отрицал своего подобного положения, даже подчеркивал его каждым движением, каждым взглядом. Спустя время толпа желающих фото растворилась в небытие ночи за пределами клуба. Лишь тогда ноги Макса понесли его вперед, прямо к цели, которую он поставил пред собой. Завладеть человеком, стоящим перед ним. Даже если это будет ставить шах и мат его собственной репутации. Сократив расстояние до минимума, он остановился перед Джорджем, заглядывая в его глаза, а после прямиком оценивая тело, что было видно сквозь сценический костюм. Проводил взглядом по каждому изгибу, по каждому мускулу, фиксируя в памяти контуры. Джордж смотрел на него свысока, понимая, зачем он подошел к нему, даже без слов в этом нелепом молчании между ними. В это время остальной коллектив отправился в раздевалку, оставляя Рассела наедине со странным зрителем, чей взгляд горел нездоровым огнем. - Три тысячи за ночь, — сказал Джордж, его голос стал другим, четким, деловым, словно прямо сейчас они подписывают бизнес-договор. — Это включает в себя всё, кроме того, что может навредить моему здоровью. Если ты хочешь чего-то более особенного — добавь тысячу. Потому что по твоему виду такое ощущение, будто ты готов взорваться. И это не просто выпить. Это не просто стандарт. Это твоя собственная гонка, где ты хочешь быть первым, но не знаешь трассы. Макс почувствовал, как лицо горит. Это было... Унизительно. И одновременно облегчающе. Ведь теперь маски сорваны, хотя, кажется, о них не могло идти и речи: незнакомец читал его как открытую книгу, словно он был букварем среди всей остальной литературной классики. Он достал бумажник. Руки не дрожали — даже на поворотах в дождевую гонку при максимальных нагрузках. Он вынул из пачки три купюры и протянул их Джорджу. Бумага лишь издала шорох при переходе от одного хозяина к другому, словно шепча: "Сделка совершена". - Для такого как ты, — сказал Макс, услышав свой голос таким, будто он принадлежал другому человеку, — это более чем щедро. После брошенных слов в глазах Джорджа мекнуло что-то. Гнев? Нет... Скорее отсутствие чего-либо. Пустота, которую он научился прятать за улыбкой, которая мигом накрыла лицо, пряча купюры под задний карман шорт, так что пальцы деликатно задели кожу. - О, я именно такой, — ответил он, указывая на дальний коридор клуба, где находились удобные комнаты для уединения. — Пойдем. Коридор пах арома-маслами и шлейфом табака, который, казалось, уже въелся в саму суть здания, в его стены, в его историю. Он казался отрешенным от всего остального клуба, хоть судя и пробивалась музыка с основных колонок, он все еще казался пустым. Что удивительно — видимо, владельцы постарались обеспечить максимальную звукоизоляцию. Пол был устлан густым ковром, поглощающим шаги, а стены обиты бархатом. Дверь легко открылась, тихо щелкнув замком при прикладывании ключ-карты. Они, нога в ногу, прошли внутрь, скидывая ботинки и верхнюю одежду, что вскоре оказалась на полу в силу ненадобности. А их владельцы уже разыгрывали очередную сцену на кровати. Тело Джорджа оказалось придавлено чужой массой к прохладному одеялу, что накрывало постель. Оба тела на фоне этой комнаты казались слишком разгореченными. Тихий шепот сверху казался контролирующим: - Перестань, — прошептал Макс и наклонился ниже, заглядывая на лицо британца. Их лица были так близки, что он чувствовал дыхание Джорджа — сладкое, с привкусом жвачки, которую он жевал после выступления. — Перестань играть. Джордж не сопротивлялся. Он просто смотрел на него, и в его глазах было то же самое выражение, что и на сцене — хищное, вызывающее, но полностью расслабленное. — Я не играю, — сказал он, и голос его был медовым и ложным. — Я здесь. Весь твой. Каждый сантиметр, каждый миллиметр кожи — в твоем распоряжении. Но помни: ты платишь за иллюзию, а не за правду. Макс поцеловал его — грубо, жадно, без всяких прелюдий, словно хотел одним этим поцелуем разорвать тонкую ткань профессиональной маски. Губы Джорджа были мягкими, податливыми, но в них не было огня. Только выверенная техника: язык скользнул навстречу ровно настолько, чтобы поцелуй выглядел страстным, но не больше. Кожа под пальцами Макса горела — гладкая, горячая, идеально ухоженная, как у дорогой куклы. Джордж отвечал правильно. Не отчаянно. Не потерянно. Просто... правильно. Как учили. Это бесило ещё сильнее. Макс отстранился, тяжело дыша, грудь вздымалась, как после спурта на пределе. — Скажи, что ты чувствуешь, — почти прорычал он, впиваясь взглядом в эти спокойные, слишком спокойные глаза. Джордж на миг замер. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую оттачивают перед зеркалом. — Я чувствую тебя, — ответил он тихо, и голос был бархатным, почти убедительным. Но Макс знал. Знал, что это ложь, отшлифованная до блеска. И эта ложь жгла изнутри, как кислота. Он хотел настоящего — хотел, чтобы Джордж сорвался, потерял контроль, как сам Макс потерял его в тот момент, когда лассо сомкнулось на его плечах в зале. Хотел, чтобы деньги, роль, профессия — всё это исчезло. Хотел, чтобы Джордж был здесь. Сейчас. С ним. По-настоящему. Он накрыл его своим телом, прижимая к матрасу всем весом — тяжёлый, горячий, полный нетерпеливой нужды. Кожа к коже, пот уже проступал тонкой плёнкой, делая скольжение между ними опасно соблазнительным. Макс впился губами в шею Джорджа, медленно спускаясь ниже — к ключицам, плечам, оставляя влажные дорожки поцелуев и лёгкие укусы. Не слишком сильно, чтобы не повредить товар, но достаточно, чтобы утром на идеальной коже проступили красные полумесяцы. Он хотел, чтобы Джордж увидел их в зеркале и вспомнил. Хотел оставить след — хоть какой-то. Ладони скользили по груди, шершавые от мозолей на руле, контрастируя с бархатной гладкостью кожи под ними. Пальцы нашли соски — твёрдые, чувствительные, — круговыми движениями дразнили, пока не стали совсем каменными. Макс наклонился, взял один в рот, посасывая, слегка прикусывая, слыша, как Джордж издаёт тихий, выверенный вздох. Идеальный звук. Профессиональный. Другая рука уже тянулась к тумбочке — лубрикант, презерватив. Холодный гель на пальцах, тугая резинка, обхватывающая набухший, пульсирующий член. Макс провёл пальцами по входу Джорджа — медленно, растягивая момент, чувствуя, как мышцы невольно сжимаются под прикосновением. Постыдно интимно. Слишком интимно для того, что это просто работа. Он раздвинул гладкие, сильные бёдра Джорджа, сжимая их так, что на коже оставались белые отпечатки пальцев, которые тут же наливались алым. Наклонился, вошёл — одним медленным, глубоким толчком, чувствуя, как тугие стенки обхватывают его, сжимают почти болезненно. Джордж выгнулся чуть-чуть — ровно настолько, чтобы выглядеть страстно. Издал низкий стон — идеальной тональности. Но Макс чувствовал пустоту. Холодную, выверенную пустоту. Он перекинул ноги Джорджа себе на плечи, открывая его полностью, вбиваясь глубже, жёстче, пытаясь достучаться хоть до чего-то настоящего. Лицо его оказалось рядом с лицом Джорджа — горячее дыхание на ухо, язык скользнул по мочке, обводя контур, шепча бессвязные слова, пытаясь вызвать хоть каплю смущения, хоть тень настоящей реакции. Джордж просто подыгрывал. Тело двигалось в нужном ритме, губы приоткрыты, дыхание учащённое — всё как по учебнику. Макс сжал его запястья, прижимая к подушке над головой — сильно, до лёгкой боли. Губы почти касались губ Джорджа. — Скажи, — выдохнул он хрипло, впиваясь зубами в ключицу, оставляя яркий след, — скажи, что тебе больно. Это было одновременно мольбой и приказом. Джордж замер. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то настоящее — усталость. Глубокая, выматывающая, въевшаяся в кости усталость от бесконечных ночей, когда приходится притворяться живым, чтобы другие могли почувствовать себя живыми. — Мне больно, — прошептал он, и в этот раз голос дрогнул. По-настоящему. И Макс поверил. На миг поверил, что достучался. Что пробил стену. Что нашёл человека под всей этой глянцевой оболочкой. Он поцеловал Джорджа уже иначе — медленно, почти нежно, словно боялся спугнуть только что пойманную искру. Отпустил запястья, провёл ладонями по волосам, по скулам, по линии челюсти — лаская, запоминая тепло, которое всё-таки купил за деньги. Бёдра двигались плавно, ритмично, глубоко — как медленный вальс под тяжёлое дыхание и тихие стоны, которые теперь казались почти настоящими. Макс обхватил ладонью член Джорджа — твёрдый, горячий, уже влажный на кончике — и начал двигать в такт своим толчкам, сжимая ровно настолько, чтобы довести до края. Джордж выгнулся сильнее, дыхание сбилось, губы приоткрылись в беззвучном стоне — и на миг Максу показалось, что это уже не игра. Последние толчки были жёсткими, отчаянными. Макс кончил первым — глубоко внутри, сдавленным рыком, пальцы запутались в волосах Джорджа, прижимая его ближе. Волна за волной прокатывалась по телу, оставляя дрожь и пустоту. Между их животами стало мокро и горячо — смесь пота, лубриканта, спермы. Он открыл глаза, всё ещё тяжело дыша, и посмотрел в лицо Джорджа, ища то самое — отражение, искру, что-то живое. И не нашёл. Те же спокойные, пустые глаза. Та же маска. Та же профессиональная усталость, спрятанная за идеальной улыбкой. Он искал искренность там, где её не продают. Потому что всё это — всего лишь бизнес. И в этой постели, как и в коридоре, как и при оплате, ничего настоящего никогда не было. Макс отстранился, дыша тяжело. Джордж снова был профессионалом. Его глаза снова были зеркалами. Его тело снова подчинялось, но не от страсти, а от долга. От контракта, подписанного купюрами. Макс отстранился, его член с хлюпаньем вышел из тела лежащего под ним. Он сел на краю кровати, обхватив голову руками, слыша дыхание Джорджа сзади — ровное, спокойное. Как будто ничего не произошло. Как будто это был просто еще один вызов, еще одна ночь, еще одна роль. Словно они до этого играли в дурака, а не занимались сексом, который должен был быть грязным, страстным, настоящим. — Макс, — сказал Джордж, и его голос снова был медовым, ложным, правильным. — Макс, что случилось? И Макс понял, что он не купил секса. Он купил вопрос. Вопрос, который теперь сидел у него в груди, как осколок от секса, и колол с каждым дыханием. Все случилось. Он, Макс Ферстапенн, человек, который контролирует все — свою машину, свою карьеру, свою жизнь. Он пришел сюда, чтобы купить иллюзию, но в итоге купил зеркало. И в этом зеркале увидел себя — жалкого, одинокого, неспособного к настоящей близости. Он увидел человека, который осуждал других за то, что они продают иллюзию, но сам был готов платить любые деньги, лишь бы не видеть правды, которая прямо сейчас пристала перед ним во всей ее красе, разрезая внутренности на несколько тысяч обломков. Он увидел мужчину, который боится быть уязвимым больше, чем боится быть разбитым на трассе на скорости 300 км/ч. Он повернулся к Джорджу. — Ничего, — сказал он, и голос его прозвучал так же ложно, как и голос Джорджа. — Все хорошо. Продолжай. Но Джордж уже садился на край кровати. Он смотрел на Макса, и в его глазах было что-то новое. Не профессионализм. Не усталость. Что-то... почти жалость. Что-то, что Макс видел в глазах механиков, когда они смотрели на болид после страшной аварии — понимание, что некоторые повреждения не подлежат ремонту. — Ты платишь за то, чтобы я был здесь, — сказал Джордж тихо. — Но ты не хочешь, чтобы я был здесь. Ты хочешь, чтобы я был кем-то другим. И я не могу быть кем-то другим. Я могу быть только тем, кто я есть. И если этого тебе недостаточно... Он пожал плечами. Это было странное движение — одновременно печальное и освобождающее. Словно даже деньги более их не связывали. Словно контракт был расторгнут не словами, а молчанием. Джордж одевался молча. Методично. Он надел рубашку, застегнул пуговицы аккуратно, снизу вверх. Он надел брюки, ремень. Он взял пиджак с того самого стула, где повесил его час назад. Он не торопился. Он не медлил. Он просто делал свою работу. Последний этап работы — уход. Уход без оглядки, без сожаления, без лишних слов. Макс лежал на кровати, не в силах встать. Простыни пахли их общим потом и дорогими духами Джорджа — теми самыми, что он чувствовал еще в зале, когда лассо коснулось его плеч. Он хотел что-то сказать — что угодно, что остановило бы его. Но слова застревали в горле, как осколки стекла. Он не имел права просить его остаться. Он не имел права просить его быть настоящим. Он платил за иллюзию, и иллюзию он получил. Иллюзию, которая была более реальной, чем вся его реальность. У двери Джордж обернулся. Его лицо было спокойным, почти нежным. Как будто он действительно уходил от любовника, а не от клиента. — Было приятно, Макс, — сказал он, и это прозвучало так профессионально, что резануло по коже острее любого оскорбления. — Увидимся в следующий раз. Если захочешь снова... заплатить за вопросы, на которые у тебя нет ответов. Дверь закрылась с тихим щелчком, которым закрываются двери в подобных местах — без эмоций, без лишнего шума, без сомнений. Макс уставился в потолок. Пустота номера давила на грудь, выталкивая воздух из легких. Он осудил Джорджа за его работу, использовал его, пытался сломать, заставить почувствовать хоть что-то настоящее. Но в итоге именно он остался разбитым, один, в чужой кровати, держась за иллюзию, которую даже деньги не могли сделать реальной. Он повернул голову. На тумбочке лежал телефон. Рядом — программка из бурлеск-клуба, которую он взял на выходе, не глядя. Он потянулся, открыл ее. Там было фото Джорджа в ковбойском костюме, с тем же лассо, с той же улыбкой. Там было его имя. Джордж Рассел. The Cowboy Illusion. И маленький штрихкод в углу — для тех, кто хочет повторить свой сеанс терапии через иллюзию. Макс закрыл глаза, ненавидя себя. Ненавидя свою слабость. Ненавидя свою потребность. Ненавидя то, что он купил чужое тело, но не смог купить себе спокойствия. Он ненавидел, что Джордж был прав — он платил не за близость, а за возможность не быть одному со своими мыслями. Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение. От незнакомого номера. "Спасибо за щедрость. Дж. P.S. В следующий раз можем добавить костюм стюарда, если тебе нравится униформа. Или пилота. Я умею играть и тех, и других." Он смотрел на эти слова, и они были последней каплей. Потому что это было так... деловито. Так чисто. Без лишних эмоций. Без лжи. Просто факт: деньги получены, услуга оказана, контракт выполнен. А в придачу — рекламное предложение. Как в любом нормальном бизнесе. Макс положил телефон на грудь и посмотрел в окно. Город мерцал, как будто смеялся над ним, каждый огонек — это чужая жизнь, чужое счастье, чужая возможность быть настоящим. Он думал о Келли. О том, как она упрекала его в холодности. О том, как он думал, что контроль — это способность чувствовать, но в нужное время, в нужном месте, в нужной дозе. Он ошибался. Контроль — это иллюзия. И он потерял ее в тот момент, когда лассо коснулось его плеч. В тот момент, когда он почувствовал, что кожа на запястьях покрылась мурашками от прикосновения веревки, которая была мягкой, но не давала свободы. И он знал, что вернется. Потому что лучше быть загнанным в угол чужими чувствами, чем оставаться один на один со своими. Лучше платить за иллюзию, чем жить с правдой, что ты неспособен к настоящей близости. Он открыл браузер на телефоне. Нашел сайт клуба. Расписание на следующую неделю. Четверг. 22:00. The Cowboy Illusion. Он закрыл глаза, ненавидя себя. Но он знал, что вернется. Потому что Джордж продал ему не просто секс. Джордж продал ему вопрос, на который у Макса не было ответа. Вопрос, который он будет задавать себе снова и снова, платя за каждую попытку найти ответ. И вопросы, как и трассы, нужно проезжать снова и снова, пока не найдешь идеальную траекторию. Даже если знаешь, что идеальной траектории не существует. Даже если знаешь, что следующий круг будет таким же болезненным, как и предыдущий. Даже если знаешь, что финишная черта — это просто начало следующей гонки. Машина должна ехать. И он должен платить. Иллюзия контроля стоила каждого потраченного евро. И он был готов оплатить еще и еще, пока у него оставались деньги и надежда, что когда-нибудь он сможет купить не только тело, но и ту самую капельку тепла, о которой кричала Келли. Хотя глубоко в душе он знал, что тепло не продается. Но ложь была слаще правды, а иллюзия — удобнее реальности. Он провел пальцем по экрану, забронировав столик на четверг. В первом ряду. Там, где лассо достанет легче всего.