honeyblood

все-таки порезался. кровь с ладони капнула на пол, и макс успел сдвинуть стопу чуть в сторону, чтобы капнуло мимо. сам на себя разозлился за такую мелочность: весь дом, блять, в щепки, но самому испачкаться не хотелось. лишние движения, сегодня уже ходил в душ, сегодня уже смотрелся в зеркало. сегодня уже думал, что это лицо, и это тело, и это духовное состояние невозможно любить. права была та девчонка в четырнадцать, и еще другая девчонка в семнадцать, и еще тот парень, и даже сестра — все были правы, кто говорил, что никто не полюбит тебя, если не полюбишь себя сам. макс думал, что это все херня. оказалось, херня тут только он. и он улыбнулся с ненавистью, сжал челюсть и провел голой стопой по капле крови. мельком подумал о том, как унизительно будет прибирать за собой все то дерьмо, которое он натворил. и снова, с мучительной жестокостью, улыбнулся. ладонь щипало, но он даже не понимал, порезался ли той тарелкой, которую разбил сейчас, или другой. может, просто не заметил. здесь сейчас все стало травмоопасным. рану нужно было промыть, но он приложил к ней полотенце и забил: ухаживать за собой, когда от ненависти к себе же разъебал половину дома? — сомнительно. рану нужно будет сделать незаметной к тренировкам, а пока можно смотреть на нее в качестве напоминания о том, каким идиотом был вчера. если бы не вчерашний макс, сегодняшний не имел бы такого прекрасного повода разбить себе лицо. спасибо! нет, правда, — спасибо. лицо, — он давно это уяснил, — слишком заметная часть. никто никогда не поверит, если сказать, что просто упал или ударился об угол, и все будут жалеть, пытаться поддержать, будут смотреть на него, как на существо, требующее защиты. от самого себя, сука, потому что сильный человек только сам себе может навредить. и было стыдно, что на самом деле ему, получается, навредил не только он сам, но и тот, кого он в мыслях уже назвал “любовь”. вот, оказывается, что значит быть использованным. он знал, что сам делал так раньше, но не думал, что роли способны меняться, и сейчас, сжав кулаки, ощутив, как сочится кровь на одной руке, только и думал: да, да, конечно, способны, просто раньше в него были влюблены, а сейчас он сам оказался так же уязвим, так же в голове храм выстроил для этого тела, этого лица, голоса, для движений, для… сжечь, сжечь, сжечь. мог бы — весь дом бы сжег, только руками разрушать было правильнее. и он посмотрел на руки, сжатые и дрожащие от напряжения, на набухшие вены, и осознал, что бить себя не будет. не потому что ценит. а потому что если ударит, станет легче. а еще: от боли начало возвращаться что-то человеческое: какая-то жалость к себе и желание, чтобы перестало быть плохо. не может же всегда повторяться один и тот же сценарий. не может же?.. права была та девчонка, которая сказала, что мы ищем те же проблемы, с которыми уже сталкивались, потому что привычная боль гораздо комфортнее для организма, чем новая, непонятная радость. бля, да все, наверное, были правы. и отец, когда показал, что единственный способ наказать себя — это боль, и джордж тоже, когда решил, что one-night-stand должна заканчиваться одной ночью. все были правы, кроме макса, который решил, что можно не отрицать свои чувства. пошел все-таки в ванную: подсыхающая кровь начала стягивать кожу, и возбужденные нервы подсказывали только один иной путь, кроме мытья рук — содрать кожу. и макс знал, что он, если прям захочет, может. он вообще все может, кроме возвращения назад во времени, где его тупой, ебанутый двойник влюбился в мужика и почти что вслух сказал ему об этом в первую ночь. все же унизительно было вчера, когда поцеловал джорджа и подумал, стараясь оправдать порыв, что наконец-то может заткнуть ему рот. когда краснел, как конченный подросток, которому впервые не отказала девчонка, и минуты две просто смотрел в глаза, потому что давно хотел, и только теперь было можно. когда поцеловал еще и еще раз, и во рту стало как будто сладко, потом захотелось сказать “ты мне нравишься”, что уже совсем не входило в планы и разрушило бы картину мира, так что макс выключил подсветку на потолке и в темноте надеялся вернуть себе ощущение контроля над ситуацией. но услышал: — нет, включи, — и включил, потому что воля джорджа была почему-то законом. в бледном голубоватом свете его глаза отливали серебром. — хочу тебя видеть. — а я тебя нет, — ответил, чтобы не сказать, что просто боится, что будет выглядеть слишком довольным. хотя и к темноте можно привыкнуть, и он сам хотел бы видеть джорджа, и он ни на секунду не отводил бы глаз, он бы не моргал, если бы мог, чтобы видеть его. унизительно было, когда вместо “стони громче” выдал, не узнавая самого себя и своего голоса: “все в порядке? ты же не плачешь?” унизительно было взять его за щеки и целовать, как котенка, и касаться его шеи губами, как будто он был иконой, как будто его можно было повредить. унизительно было… блять, все в ту ночь. в ту ночь и за пару дней до нее, когда макс позволил себе забыть, что никто не может его любить. когда понял, что все идет не так, как он себе представлял, но почему-то волнующе и приятно и не хочется останавливать. когда вместо быстрого снятия взаимного напряжения где-нибудь в туалете, чтобы вообще быстро, чтобы прям даже домой не ехать, сказал джорджу разворачиваться и ехать к нему. не хотел пускать посторонних в свою жизнь, но этого конкретного постороннего оправдал тем, что “мы уже охренеть, как долго знакомы”, так что можно позволить ему увидеть коллекцию мини-болидов рэдбул размером 3 сантиметра, которую он нашел на интернет-барахолке и чуть с ума не сошел, пока договорился с владельцем, который не хотел отправлять их доставкой. да, ничего, если джордж увидит ненормальное количество кошачьих игрушек, уже целую вечность знакомы, не удивится же он, что у человека, который любит кошек, есть игрушки для его кошек. мир не рухнет, если они просто поедут к максу. но он не был идиотом и уже тогда понимал, что пытается самого себя убедить. и что джордж, ведущий машину, выглядел как лучшее завершение дня из возможных. ничего, если хочется переплести с ним пальцы. ничего, если он сходит в душ перед тем, как… — ты не против? — услышал макс, и нашел себя сидящим на кровати и расстегивающим часы, как будто они с расселлом, блять, были замужем четвертый год и совсем не стеснялись происходящего. поднял голову и увидел его, привалившегося к дверному косяку, с пальцами, лежащими на поясе брюк. и задержал дыхание, чтобы не спугнуть этот мираж, что-то между алкогольным сном и фильмом, названия которого не помнишь. — нет, нет. — ответил он, отводя глаза. и в тишине комнаты услышал, как джордж фыркнул и как зашуршала рубашка, когда он начал расстегивать пуговицы. — полотенце… нет чистого полотенца, я не постирал. — ты просто поразителен, — иронически вздохнул джордж, и макс, с возмущением взглянувший в его сторону, увидел, как падает со спины рубашка и как сильные руки тянут за пояс брюк вниз. и снова отвернулся, хотя думал, что они здесь для этого и собрались. смотреть на голые тела и возбуждаться. — я быстро. — не торопись, вздрочну пока. и все шло не так, как он себе представлял, но остановить было невозможно. лежа на спине на кровати, глядя в потолок, представлял обнаженное тело и еще не протрезвевшим сознанием самого себя подначивал, говоря, как дьяволенок на плече, что скоро он все увидит. и с каждым повторением этой мысли становилось жарче и нетерпеливее. помнишь, как он зачесывает волосы назад, когда жарко? и венка на лбу чуть набухает, и пахнет парфюмом и дезодорантом, но еще… знаешь, знаешь, — улыбочка уголком губ. еще пахнет потом и кожей, и это гора-а-аздо приятнее. еще, еще помнишь: как он оттягивает ворот футболки или рубашки, чтобы пустить прохладный воздух под одежду? представляешь, каково засунуть ему под одежду руки и коснуться груди, и провести по ребрам, и услышать сдержанный стон? нет, лучше задрать футболку и губами прижаться к солнечному сплетению. нет, лучше… помнишь, как он облизывает губы, облитый шампанским? жарче и нетерпеливее. жарче и нетерпеливее. как думаешь, макс… не страшно ли касаться произведения искусства грязными пальцами и целовать его грязным ртом? макс? — вздрочнул? — спросил джордж, и макс, взглянув на него, приподнявшись на локтях, подумал, что сходит с ума. вообще ничего не идет нормально, и полотенце, которым он вытирался уже недели две, на бедрах расселла, не делает ситуацию более контролируемой. зачем-то подумал о том, что они могли бы принять душ вместе. что нужно предложить это, когда закончат. и что, как для него любая вещь расселла будет пахнуть им, так и напротив, наверное, любая вещь макса пахнет для остальных по-другому. и можно надеть его рубашку и представлять его под собой. и дать ему свою, чтобы он представлял… потом, потом, конечно, когда можно будет меняться одеждой. правда, в одежде джорджа невозможно выглядеть не по-пидорски, но, учитывая обстоятельства, это именно то, как нужно выглядеть. и поднимать ворот его этой ебанутой бежевой водолазки, и вдыхать, и откидывать голову назад, и кусать губы, чтобы не быть громким, и пытаться повторить то, что сделал бы он своими длинными пальцами. и после застрелиться от неотвратимости позора. макс набрал в грудь воздуха и, собравшись с мыслями, произнес: — ты же не говорить приехал? займись тем, что лучше всего умеешь. кровать скрипнула, когда он сел и, протянув к джорджу руку, обхватил его за запястье. потянул на себя, гораздо легче, чем предполагал, и, подняв голову вверх, почти коснувшись подбородком его живота, добавил: — ложись под меня. привычное же положение. улыбнулся уголком губ, чуть сильнее сжал запястье, словно терял почву под ногами, и в попытке вернуть помутненному сознанию ощущение контроля, другой рукой развязал полотенце. он тоже приехал не говорить, вообще-то, он приехал и не ждать, пока его секс на одну ночь сходит в душ и почувствует себя достаточно комфортно, чтобы вернуться. но все шло не так, как он представлял. и вместо язвительного ответа и какого-нибудь яркого возмущения джордж приподнял его лицо за подбородок и, сам склонившись к нему, своими губами приоткрыл его, так что не получалось уже думать ни о чем. только поддаваться на любое его движение, позволять ему растягивать поцелуй так долго, как он пожелает. как будто макс не умел целоваться, и нужно было научить его, и язык на его языке, и маленький выдох ему в рот, и ведущие вниз по шее пальцы, и паузы, и соприкосновение губ, от которого живот сводило почти что судорогой, — это урок. так что он закрыл глаза и почему-то, никак не объясняя себе происходящее, потянул джорджа за талию к себе. и руки не слушались и не двигались так, как ему хотелось, и грубые прикосновения становились какими-то особенно нежными, так что, когда джордж обнял его за шею, захотелось щекой потереться о его запястье, и уебать себе хорошенько, но по его губам медленно вести языком, будто слизываешь мед, и по его спине до лопаток и верхнего позвонка рисовать неровные линии. подумал мельком, почему они никак не закончат целоваться, как тупые подростки, которые только что открыли для себя возможность соприкасаться ртами, но следом ощутил, как губы мужчины снова прижались к его, и думать перестал. вообще плохо думать, когда собираешься переспать: это неминуемо превращается в психотерапию. — неудобно же, — произнес макс чуть охрипшим голосом, отстраняясь на секунду. и от взгляда на чуть покрасневшие щеки джорджа самому лицо словно обдало жаром. что он такое несет вообще? какое значение имеет удобство и неудобство расселла, когда у самого в штанах нихера не удобно? какое значение имеет… — знаешь, что реально не удобно? когда один из партнеров полностью одет, а другой полностью нет. и он хотел огрызнуться, но от взгляда на шею и плечи мужчины только сглотнул и постарался не слишком очевидно смутиться. нет, было бы легче, если бы они не говорили друг с другом, — разговоры всегда разрушают картинку, в которой трахаешь объект вожделения, а не человека. и как назло, будто расселл знал об этом, он говорил и говорил, и смотрел в глаза, и делал все медленно, и каждый порыв становился мыслью о том, как не сделать ему неприятно. как сделать ему… хорошо. — ну, займись вопросом, — ответил макс, закусывая щеки. так выглядел серьезнее и беспристрастнее, и невозможно было догадаться, что у него сердце пару лишних раз стукнуло в груди от перспективы увидеть руки джорджа на ремне своих джинсов. все шло не так, как он представлял, и когда почувствовал, что теплые пальцы ложатся на резинку трусов, резко вдохнул и поджал губы. теперь, когда он лежал, откинувшись на подушки, ощущение было такое, будто это он девчонка и это он кайфует от членов. нет, ну может быть, но… не к тому сейчас. — приятно, — улыбнулся джордж, всей ладонью забравшись под ширинку, и от этого выражения на его лице оставалось только в петлю лезть. так же выглядел, когда говорил о своих успехах в гонках, и когда раздавал автографы, и когда фоткался, будто это случайно сделанный кадр. — я знал, что неотразим, но… — бля, я стараюсь, силы уже на исходе, — хмыкнул макс. в кружащейся голове маячила мысль о том, что только парочки шутят друг с другом в постели, и только парочки ведут себя так, и только парочкам не все равно на то, будет ли болеть спина, или шея, или колени, и только парочки бесконечно смотрят друг другу в глаза, пока трогают и целуют. и только мужики, у которых едет крыша, сразу после издевки говорят: — но тебе реально без одежды лучше. всегда так ходи. и улыбаются, когда на них расстегивают рубашку и кусают в шею. только те, у кого едет крыша, не думают о последствиях. макс думал только о руке, которая скользила вверх и вниз по его белью и о том, что унизительно даже намекать на большее, так что, никак не объясняя себе происходящее, он извернулся, чтобы смотреть прямо в улыбающееся лицо, и, подмигнув, будто это не у него сердце то замирало, то колотилось, как после гонки, одной рукой обхватив джорджа за талию, перевернул его на спину. и сам, не удержавшись, чуть не упал, и вместо стыда испытал почему-то сча… счасть… короче, ничего он, блять, не испытал. ничего не испытал, потому, может быть, что расселл выдал восхищенное “во-о-оу” и за шею притянул его к себе, целуя, как победителя. от такого как раз и приходит то самое сладкое ощущение ничего. не счастья. конечно, не счастья. и он, от полного отсутствия эмоций вдохнув всей грудью, стащил с себя рубашку и потянулся, чтобы выключить подсветку на потолке. от нее всегда было такое ощущение спокойствия, только не сейчас, когда он смотрел в блестящие глаза, отражающие будто бы всю комнату сразу, и видел в них немного самого себя, и понимал, что это не сон и не эротическая фантазия, которая помогает уснуть. и когда в комнате стало темно, он выдохнул с облегчением, но всего на несколько секунд. — нет, включи, — произнес джордж, и макс, ни секунды не думая, не отвечая, не противясь, нажал на выключатель обратно. — хочу тебя видеть. рука легла на бедро расселла, и от мысли о том, что дальше не будет пробуждения и разочарования, сердце забилось как-то совсем быстро. и нужно было что-то делать, потому что в голове начинали крутиться ненужные слова, а макс вообще язык за зубами не держал, так что сказать их было слишком легко. и он, глядя прямо в глаза человеку, из-за которого несколько раз за вечер подумал о самоубийстве, ухмыльнулся: — а я тебя нет. и понял, что джордж тоже понял, что он врет. и рука, скользящая вверх и чуть надавливающая, чтобы развести ему ноги, ощущалась как отдельно работающий организм. нет, он делал такое с девушками. и с парнями делал. и никогда не чувствовал себя так, словно он на экзамене, словно к этому дню все и шло, и ошибиться никак нельзя, сделать что-то неправильно — нельзя. так что макс задержал дыхание, проясняя немного мысли, и, ощущая руки джорджа, притягивающие ближе, на своей талии, видя его терпеливую улыбку и звездочки в глазах, мог только поддаться. как на тот поцелуй и как на всего него в целом. “на самом деле я не ненавижу тебя. если вдруг не заметно. я так часто думаю о том, что ты скажешь, думаю, что сказать тебе… недавно смотрел фильм, и как только понял, что мне нравится, захотел показать тебе. это вообще стремное ощущение, знаешь: когда думаешь о человеке не только пока находишься рядом с ним. это значит, что пиздец тебе. почти бесповоротно, если не решишь, что ненавидишь этого человека. и я тебя не ненавижу. понимаешь?” “никогда этого не скажу. никогда не скажу, блять.” он пошарился в нижней полке тумбочки и выдохнул с облегчением, когда нашел почти законченную упаковку смазки. спина и плечи горели, словно чувствовали, как джордж смотрел на него в этот момент. словно слышали его мысли. — я… не знаю, можно ли такое спрашивать… — начал он, внезапно от нежности потеряв способность посылать нахуй и обещать вздрочнуть, пока джордж будет в душе. и пальцами, стараясь как можно меньше осмыслять действия, провел по горячей коже на бедрах ниже и ниже, и от радости поджал губы, когда джордж нетерпеливо изогнулся и заскулил, бросив туда взгляд. — не спрашивай. — пальцы джорджа скользнули по его животу, заставляя вздрогнуть, и еле ощутимо коснулись ниже. — а если в следующий раз нужно будет?.. — он снова не смог пересилить это чувство, будто он обнажен не только физически, ну и душевно, и надеялся, что договаривать не придется. “ты мне нравишься. нравишься. нравишься.” хоть бы никогда больше не пришлось говорить. он выдавил все, что осталось в тюбике, себе на руку, и подумал, что в так называемый “следующий раз” нужно не забыть купить еще. иначе секс все-таки станет психотерапией. — ты имеешь в виду завтра? — хихикнул джордж, и макс, никак не объясняя себе, почему в груди загорелось, а щеки начало покалывать, чуть приподнял его за поясницу и прижался губами к его губам, ловя стоны, которые были слишком, слишком, слишком ценными. и чувствуя, что тело расселла расслабляется тем легче, чем больше отвлекаешь его поцелуями, взял его за щеки и, как будто больше ничего не стеснялся легонько укусил. лизнул в то же место, будто залечивал несуществующую рану, и осторожно, медленно поцеловал, растягивая каждое движение. “никогда не скажу. пусть думает, что я просто ебнулся на время. вот конкретно сейчас я не в своем уме, а потом все станет нормально. как всегда было.” и, коротко поцеловав в уголок губ, спросил, чуть отстраняясь: — все в порядке? ты же не плачешь? — и весь похолодел, когда джордж как-то особенно улыбнулся. “только попробуй засмеяться. только попробуй. я убью тебя, серьезно, я могу это сделать. только…” — не плачу. — макс сначала краем глаза увидел, а потом почувствовал, как рассел потянулся к его голове и, выждав секундочку и убедившись, что можно, взъерошил ему волосы. — я не ждал, что когда-нибудь попрошу тебя меньше думать… "я убью тебя." — не получается, — услышал свой голос и понял, что говорит, склонившись к джорджу и начиная медленно двигаться, как бы все еще отвлекая его, отвлекая и самого себя: — хочу, чтобы ты… не пожалел о том, что это случилось. — я не… — попытался ответить джордж, но как-то сразу отказался от этой мысли: макс увидел, как его глаза чуть помутились, а ресницы задрожали, и вместо ответа позволил ему притянуть себя ближе, обняв за спину, за шею, ногтями по лопаткам и позвоночнику, и поцеловать так, словно они питались друг другом и не могли утолить жажду. и легко оказалось понять, правильно ли все, что он делает, или нужно по-другому, потому что тело джорджа реагировало на каждое движение. и когда было больно, макс останавливался и, приподнимая его лицо за подбородок, пытался заглянуть в глаза, иногда зажмуренные, и чмокал в губы быстро, как котенка в лоб, и, не объясняя себе уже ничего, потому что и сам перестал понимать, целовал его ладони, обхватывая своими, и иногда опускал голову ему на плечо и утыкался лицом ему в шею. и это было так же, как в глубоком детстве засыпать, держа за руку маму и зная, что никуда она не денется. и макс думал, что это опасно, но вспоминал “завтра”, которое сказал не он, а джордж, и становилось спокойнее. еще вспоминал, что раньше всегда все было не так, и даже дышали не так, и он был более резким, и губы тех девчонок и парней не были на вкус медовыми, а тело не пахло одновременно так чисто и так по-человечески. старался не допускать мысли о том, что это и называется влюбленностью, но чем больше не допускал ее, тем ярче и весомее она становилась, пока он не замер перед тем, как довести их обоих до предела, и полушепотом сказал, как будто боясь разрушить иллюзию: — охренеть просто. и огоньки в глазах напротив были такими яркими, словно отражали солнце, и макс чувствовал себя идиотом и подростком, что, в общем-то, одно и то же, и девчонкой, и дресированным животным, и верующим, и влюбленным. так что пытался не слишком широко улыбаться и не слишком восторженно смотреть вниз, но не сдержался и бросил взгляд, за который джордж мягко шлепнул его по плечу и наигранно-неодобрительно шепнул “эй!”. все шло не так, как ожидалось. и, когда закончилось, макс не отвернулся и не пошел в душ, и руки не захотел помыть, и не старался спрятать лицо. нет, больше: он как-то мельком подумал о том, чтобы провести пальцами по животу расселла и слизать с них, глядя ему в глаза. подумал и забил, конечно, потому что не окончательно потерял голову, но эта мысль не вызвала в нем отторжения, только дыхание сбилось на мгновение. улегся рядом с джорджем и положил руку ему на грудь, и как только отдышался, начал сдерживать себя, чтобы не поставить пальцы как человечка и не начать ходить по телу мужчины. и как-то особенно счастливо ощущался его взгляд на щеках и его рассеянные прикосновения к шее и плечам. — пойдешь мыться? — спросил расселл. “если бы ты знал, что я хотел облизать тебе живот, ты бы такой херни не спрашивал, дружище,” — подумал макс, но вместо ответа только потянулся поцеловать его, снова нависнув сверху. если и был какой-то дополнительный смысл в тренировках, то, определенно, вот этот. — “мыться. как быстро ты отказался от перспективы еще раз заняться се…” — макс, я вижу твои мысли. серьезно, прямо на лице, — усмехнулся джордж, пока они смотрели друг на друга между поцелуем и другим поцелуем. и стало смешно, но почему-то даже не стыдно, как будто все сомнения пока отступили, он был умнее сомнений, он мог договориться с собой и пока что не портить момент. мог не искать подвоха. — и о чем я думаю? джордж хмыкнул так, что максу захотелось ладонями зажать ему рот, но было уже поздно, так что он только замер и почувствовал, как сердце начинает гореть от смущения и нежности, когда он услышал: — “он такой красивый, я бы брал его всю ночь, во всех позах, но стесняюсь ему об этом сказать, вдруг он меня отвергнет”. и макс несколько секунд с выражением ужаса на лице смотрел ему в глаза, а потом джордж засмеялся, и он тоже не смог сдержаться и упал ему на плечо, и руки немного болели в запястьях, и грудь дрожала от того, как быстро колотилось сердце. и сквозь смех сказал, дыша мужчине в ключицы: — забыл “бля” в нескольких местах добавить, а в остальном… — угадал? — идиот просто. вода ударила по коже, и рану защипало. губы растянулись в улыбке, так сильно, что заболели и потрескались. и макс улыбнулся еще немного, чтобы наверняка. подождал, пока вода сама смоет кровь, потому что знал, что если прикоснется, то сделает хуже. каждому по заслугам, блять. джордж только смеялся над ним, всю ночь смеялся, и когда засыпал, когда прислонился лбом к его лбу и ткнулся носом, тоже смеялся. и самое отвратительное: макс ведь поверил. так легко поверил, как будто его не наебывали никогда в жизни, как будто это была его первая любовь, и ему лет двенадцать, и мальчик говорит ему, что никто не узнает, что они целовались. а потом знают все. и утром, проснувшись лицом в подушку, он успел подумать, что хочет поцеловать “мальчика” в губы, несмотря на запах изо рта и несмотря на то, что они оба сейчас должны быть не в лучшей форме, опухшими и взъерошенными… и рядом не было “мальчика”, и в комнате не было его телефона и одежды, и макс понял, что в этом возрасте так же больно оказываться обманутым, как в том. и, сев в кровати, смотрел на пустое место на перестеленной ночью простыни и медленно, медленно, медленно закипал, пока не дошел до предела. пока ярость, которую он пытался подавить из соображений “здорового отношения к себе” и “долгой работы над разрушительным поведением”, не заглушила любые соображения. это всегда случалось так. он всегда мог объяснить себе, мог бы объяснить другим, почему и как это начинается, он помнил, он выбирал это сознательно. так что он, почти не дыша, натянул майку и нашел в шкафу шорты, и, закусив щеки, не думая о причинах и последствиях, потому что слишком хорошо представлял себе и то, и другое, кулаком ударил по открытой двери в комнату. в такие моменты всегда хотелось, чтобы осталось как можно больше отметин, чтобы невозможно было забыть, чтобы чувство всегда оставалось первоначальным, потому что только такое оно и правильное. чистая ненависть, умноженная на сто. чистая, чистая ненависть. такая, что если бы джордж был здесь, макс убил бы его собственными руками, и даже если жалел бы потом, то не сомневался, что иначе было возможно. чистая, чистая ненависть. такая же, какой была эта влюбленность. выключил воду. что-то начало утихать, ярость понемногу исчерпала себя, только боль стучала по-прежнему громко в висках и растекалась по телу. и все слова, сказанные вчера, вспоминались так четко, что тело реагировало смешанным возбуждением и стыдом, будто он стоял перед зеркалом обнаженным и видел все свои комплексы. и мысль о том, что его невозможно любить, укреплялась и прорастала внутри, и он с фаталистическим спокойствием думал о том, что все, кто был с ним, не любили его, и это значит, что он был прав от начала и до конца, всю свою жизнь был прав. сначала папа был прав. папа говорил, что нужно добиться признания, что любить “за просто так” его никто не будет, и помогал добиться успеха. папа хвалил, и это ощущалось как причина и высшая точка всех усилий. потом ругал, и это ощущалось как бездна, из которой не выбраться, и макс ненавидел его и ненавидел себя, но бил только себя, потому что папа никогда не показывал ему, что можно ударить в ответ. а потом кто-нибудь целовал макса в щеку и брал за руку, говоря, что для любви не должно быть никакой причины, и он не верил, но было очень хорошо и хотелось плакать, и тепло становилось во всем теле, будто накрываешься плотным одеялом в холодной комнате. верить в такое было просто глупо, но он думал, перебивая собственные сомнения, что врать здесь незачем. любовь возможна. никому не нужны его победы, чтобы любить его. нужен он сам. правда, он так и не понимал, что значит “он сам”. вчера ему казалось, что он понял. когда не боялся показаться долбоебом, хихикая во время секса, и когда тянулся поцеловать, и когда позволял трогать себя везде, и когда засыпал, обнимая его за талию. и когда, стоя в душе, крикнул, чтобы джордж шел с ним, а не нахуй, хотя раньше кто угодно, выражавший желание оказаться в таких условиях, шел нахуй. и когда он убирал мокрые прядки волос со лба расселла, глядя ему в глаза, и позволял целовать себя в шею, и мокрым дошлепал до комнаты, чтобы вытащить какой-то плед из ящика за отсутствием полотенец, и когда мельком провел по спине джорджа между лопаток, — ему, блять, и правда казалось, что он понял, что значит “он сам”. и любить его можно за то, какой он, и он может любить человека за то… а он, вообще-то, всегда влюблялся просто так. не за что-то особенное. руку пощипывало, так что он достал из аптечки почти что единственное, что там вообще было, — хлоргексидин — и вылил на рану. потому что зажить должно было до тренировок, слишком велика оказалась бы цена его срыва. слишком далек он был от такой самозабвенной ненависти, какую мог испытывать лет в восемнадцать. так что, глядя на шипящий на ладони хлорик, макс уже понимал, что успокаивается. и с этого момента наступает следующая стадия — всепоглощающая апатия. джордж ждал его. не писал ему сообщения, чтобы не спугнуть, чтобы дать ему сжиться с мыслью о том, что они наделали. не пытался позвонить. не стал оставлять записку, потому что, зная макса, если бы он разозлился, это сделало бы только хуже. и уходил так тихо, словно его и правда не было, потому что боялся остаться заметным. как с места преступления убегал, и преступление было в том, что он позволил себе и максу поддаться эмоциям. никогда не хорошая идея. он понял это, когда посленяя девушка бросила его через две недели, сказав, что в моменте просто не поняла, что не любит его, а только восхищается. когда он смотрел на себя в зеркало и думал, что нравится сам себе, но никогда больше не будет на веру принимать “нравишься” от другого человека. и еще думал: вздохи и взгляды никогда ничего не значат, пока с человеком не поговоришь, сидя лицом к лицу, трезвыми, готовыми к тому, что будет неприятно. эмоции — никогда не хорошая идея. хотя некоторые из них он принимал: научился плакать, даже на камеру, и смеяться так, что лицо становилось некрасивое, и когда переживал о чем-то, не старался скрыть. и все это было не то же самое, что случилось ночью, когда он смотрел на макса и хотел прижаться носом к его щеке, хотел поцеловать между бровей, потрогать грудь, укусить за ухо, — мысли сами собой неслись в неправильную сторону, где он без обсуждения и без рационализации хотел выйти замуж за этого человека. и, закрывая глаза, когда макс целовал его, пытаясь отвлечь от легкой боли, и двигался сначала медленно, очевидно переживая о состоянии расселла, — закрывая глаза, он про себя произносил бесконечно “может, обменяемся типа… кольцами?”, и “выходи за меня”, и “можно мне выйти за тебя?”, и сам над собой в голове смеялся, потому что это было самое идиотское, что он мог сказать человеку, с которым впервые поцеловался часа два назад. и все же так хотелось, что не мог отвлечься, и когда касался его, думал: “это мой будущий муж”. “потом попрошу его положить руку на живот. сейчас слишком. потом попрошу. боже мой…” “переплести пальцы… облизать ему пальцы, глядя в глаза. у нас было бы так много фоток друг с другом на телефонах, что никогда нельзя было бы открывать фотопленку. у нас были номера родственников друг друга, и мы поздравляли бы всю семью на рождество, и он говорил бы… он говорил бы “мой супруг”, боже, блять, что… что я несу?” и когда решил уйти утром, чувствовал, что это правильно и для него самого. потому что той последней девушкой мог стать и сам расселл, и восхищаться, но не любить, мог бы. он давно перестал доверять тому, что чувствует в моменте, и полагаться на мысли, которые приходят до оргазма. и когда засыпал, хотел сказать, что они поговорят, но макс уже сопел. джордж закинул ногу на ногу и посмотрел вверх, разминая шею. после сна в чужой кровати всегда все тело немного затекало, и чтобы прийти в норму, нужно было время. а проблемой теперь было не только физическое, но и моральное состояние. отчасти потому, что он надеялся, что макс напишет сам. но оказалось, что нежность в постели и совместное принятие душа не меняют человека, и как раньше он хер клал на то, чтобы общаться по-человечески, так и теперь. тревожно было ждать его появления, и джордж пытался успокоиться, но с каждой минутой, осознавая, что они увидятся, только терял в уверенности. и когда услышал его голос, сердце подпрыгнуло и забилось быстрее, слишком очевидно. и он постарался остаться в том же положении, хотя не хотел, чтобы никто не знал о них, но пока рано было, чтобы кто-то узнал. и джордж только повернул голову в ту сторону, где макс здоровался со своей командой, и смотрел, тревожно сжав пальцами свой же локоть, замерев и даже не моргая. и тот, кто ночью в мыслях уже был его мужем, теперь казался так далек, что даже заговорить было невозможно, и расселл пытался найти в себе решимость, чтобы просто подойти и… “привет. ну как ты?” и когда макс бросил взгляд в его сторону, он кивнул и сделал движение, чтобы подойти. представил, как мельком коснется его талии и как положит руку на плечо, и как сердце будет колотиться, когда макс улыбнется, как иногда улыбается, когда говорит что-то известное только одному ему, и как они смогут поговорить и… и смогут поцеловаться где-нибудь вдалеке от всех. показалось, наверное: макс только на мгновение задержал на нем взгляд, нахмурился и отвел глаза. кто-то спросил, что у них снова, и он помотал головой и ответил что-то невнятное, но не улыбнулся. потом кто-то спросил, что с его рукой, и он ответил, что очень неудачно поймал нож, когда готовил завтрак. кто-то спросил, все ли будет нормально к тренировкам, и он ответил, что будет. джордж смотрел на него и понимал, что нормально ничего не будет, потому что эмоции никогда не оказывались хорошим выбором, но всегда так манили, что он решил поддаться, — и проиграл. двигаться стало так сложно, что он только опустил взгляд, не поворачивая голову. и дышать стало так тяжело, будто он занимался в зале третий час, поднимая два своих веса. о, они бы брали машины друг друга, когда хочется, и у них на заставках стояли бы совместные фотки. они летали бы на отдых и заказывали один номер на двоих, большой, с широкой кроватью, с панорамными окнами, они снимали бы виллы у океана, чтобы ночью целоваться, стоя по плечи в воде, и они завели бы большую собаку, и они одевались бы в парное, и они носили бы подаренные друг другу браслеты с первыми буквами имени... и они никогда не сделают этого, потому что эмоции — никогда не хорошая идея. джордж знал об этом, но, как обычно, когда делал неправильные выборы, решил, что правила имеют исключения, и макс будет его исключением из правил. они бы, наверное, часами не вылезали из кровати и совсем не одевались, когда на выходных остаются вместе. они бы обменялись кольцами, проснувшись однажды утром и поняв, что искать лучший момент бессмысленно, — лучших моментов слишком много. они бы… — привет, — произнес он, когда макс прошел мимо, потому что нужно было поддерживать видимость нормальных отношений. “кому нужно?” — подумал джордж. максу не нужно, он даже не посмотрел, даже не огрызнулся, и оттого очевиднее было, как отвратительно ему произошедшее. всегда было так: если он проявлял агрессию, это значило, что ты ему хотя бы не безразличен. и расселл научился отметать ту часть, где макс говорил, что убьет его и называл пидором, и смотреть на огонь в глазах. так-то правда, что от любви до ненависти один шаг, по крайней мере, в этом случае точно правда. он видел… нет, нельзя утверждать. ему казалось, что он видел, как в голове у макса вчера мысли кружили вокруг признания в симпатии, казалось, он боялся лишний раз рот открыть, и казалось, когда засыпали, он чуть было не подтащил джорджа к себе, чтобы обнять крепче и не лежать так далеко. может, если бы обнял… если бы обнял, не осталось бы возможности уйти, и утром они проснулись бы вместе, и даже если макс задушил бы его в постели после осознания того, что между ними было, это лучше, чем неизвестность и невозможность поговорить. о, они бы застегивали друг другу рукава рубашек и повязывали галстуки. вдевали цветы в петлицы и убирали неровно лежащие волосы. стирали размазавшийся бальзам для губ. он целовал бы максу ладони. он бы согласился на любые условия. ෴ — там всегда так шумно в это время года! — голос джорджа. а еще запах джорджа и жестикуляция джорджа, на которую невозможно было не переводить взгляд время от времени. и макс сжимал челюсть и смотрел себе под ноги, на сцепленные в замок руки, на мелькающие по полу отсветы дискошара. две с хером недели уже избегал его, но старался делать вид, что не избегает, и оттого только больше путался в себе. ненависть никогда не работала в одну сторону, он же не конченый, он не мог ненавидеть без причины, а причина все больше казалась надуманной. джордж пару раз пытался заговорить с ним, и макс игнорировал, но оба раза думал, что человек, который решил его кинуть, не будет лезть к нему с разговорами. — в риме? ну, попробуй отдыхать где-нибудь, куда не едут все туристы. — голос шарля. но от него ни запаха, ни ощущения присутствия, которое заполняет собой весь клуб. потому что к нему макс привык как к незаменимому должному, как к тому, что просто всегда было и будет. а к джорджу он старался не привыкнуть. не дышать глубже, не слушать оттенки интонации, не… две недели, за которые он устал сдерживать импульс разбить что-нибудь еще, больше, сильнее, чтобы последствия было невозможно устранить, чтобы всегда, блять, можно было вспомнить о том, как мужчина, которому он чуть не признался в любви, оставил его на следующее же утро. чтобы, если с кем-то еще потрахается у себя дома, сразу сказать: “смотри, это был лучший секс в моей жизни, он никогда не повторится, я ебу тебя только чтобы не думать о том человеке.” — в симуляторах. — голос кими. и макс, возвращаясь из мыслей, улыбнулся и посмотрел на него, потому что только кими не стал бы лезть ему в душу, а значит, смотреть на него грустными глазами было можно. — там обычно один человек. попробуй. смех джорджа. две недели смотрел на себя в зеркало и пытался понять, что не так-то, сука. почему каждый, кто с ним был, в конце концов уходил, хотя макс всегда чувствовал, что именно он должен решать, с кем быть. ему не давали выбора. он хотел быть с тем мальчиком, и с той девчонкой, и еще с несколькими реально хотел быть, но оставался один. и если дело не в нем, то жизнь неконтролируема, случайности ужасны, возможность снова попасть в те же обстоятельства слишком велика. он хотел бы контролировать хотя бы то, влюбляется или нет. и тут тоже проебывался. в носу как-то защипало, и макс, приложив пальцы к переносице, глубоко вдохнул: обычно помогало не расплакаться, хотя он и плакать-то не собирался, просто чувствовал, что эмоций в нем больше, чем нужно. ему всегда хватало времени, чтобы забить хуй, к следующей встрече выглядеть безразлично, к тому же, папа был прав, когда научил его скрывать непродуктивные эмоции: страх, грусть, обиду, — если бы это работало до сих пор, макс перестал бы сомневаться в том, что папа был прав в каждом своем действии. только это не работало, и он понимал, что если посмотрит на джорджа, тому все станет понятно. “на самом деле я не ненавижу тебя. я убеждаю себя, что это был выбор, а не случайность, потому что случайности ненадежны, меня бесит все понимать, меня, блять, раздражает понимать, что я не могу контролировать влюбленность, потому что в таком случае есть еще дохерища всего, что я не могу контролировать. я не могу ненавидеть тебя, потому что когда хочу, вспоминаю, как мы смеялись, как ты смотрел на меня, думаю, что так не бывает. и ты не избегаешь меня, и я каждый, блять, раз думаю, что мог бы попробовать еще раз заговорить. и все бы получилось снова, так же.” — а ты куда? — голос шарля. глубокий вдох. “иди нахуй!!!” — в рим, — ответил макс, ни секунды не думая, потому что думать и пытаться увильнуть было бессмысленно. все равно потащится за расселлом, так что сейчас был лучший момент, чтобы это сказать. как будто хотел, чтобы все знали, что он поедет туда же, куда и джордж, только потому, что там будет джордж, и только из-за шанса увидеть его и говорить с ним. и сам себя ненавидел, и если бы мог, сейчас хорошенько втащил бы себе по лицу, как папа, потому что папа был прав, как минимум, в этом. боль дисциплинирует. он отвлекся бы на горящуюю после удара щеку и висок и перестал бы думать о том, что в риме будет шанс увидеть джорджа. видеть его каждый день. потому что ненависть выжгла в нем достаточно всего, но по непонятной причине не задела те воспоминания, где ему было хорошо. да, “мальчик” снова соврал, но этот мальчик смотрел на него так, словно хотя бы в тот момент был влюблен взаимно. — вот и причина, почему там шумно, — засмеялся кими. — нет, серьезно? вы и там соревноваться будете? сердце так странно билось. макс уверен был, что именно так чувствует себя человек, идущий на казнь, — не просто знающий, что умрет, но и прекрасно сознающий, как именно и сколько до смерти минут. не смирившийся, но понимающий, что сделать ничего не может, объективно оценивающий свои возможности. и еще: его казнят перед толпой людей в лице шарля. — серьезно, — произнес он, глядя на джорджа. его состояние было немного похоже на сон: хотелось сделать что-то, чего в реальности он не сделал бы, и проснуться обратно, где он может жить так же, как жил раньше. вдохнул. выдохнул. — покурю, — и вышел, осознавая, что сигарет у него нет и не было, и в ушах грохотало, а в голове не было совсем ничего и одновременно было слишком много. две недели пытался не дрочить, снимал напряжение кулаками об стену, не сильно, чтобы без последствий, потому что знал, что даже в порно будет видеть только их с джорджем, даже в двух женщинах бы видел их, мог бы просто закрыть глаза и душить себя подушкой, и последнее, что он увидел бы перед смертью, были бы ублюдские огромные глаза. и от осознания, что отпустить не получается, даже если разбить гору посуды и проломить стену, хотелось разбить еще больше посуды и нахер снести весь дом. теперь, думая о том, что все все поняли, макс не находил в себе даже сожаления. все еще не чувствовал, что находится в реальности и действия имеют последствия, — может, именно поэтому так легко отбросил инстинкт самосохранения еще в детстве. сейчас это спасало. он только думал, нужно ли действительно закурить, или просто постоять на улице, в относительной тишине какой-то подворотни, пока не выйдет кто-нибудь еще и не нарушит его одиночество. но “кто-то” появился раньше, чем макс успел додумать мысль. две недели не слышал его шагов в тишине комнаты, когда ждешь его из душа и представляешь его обнаженным, но все равно понял, что это джордж. или это снова запах, который принадлежал только ему. или сердце может распознавать то, что заставляет его колотиться при одном воспоминании. — не беги только! — послышалось сзади, и макс чуть было не стартанул, хотя бы потому, что не хотел с ним разговаривать. и вообще — назло. показалось вдруг, что на улице слишком тихо, не хватало еще нескольких человек вокруг, которые перебивали бы внимание, говорили, на которых можно было бы перевести взгляд, не выглядя при этом идиотом, прячущим глаза. — боишься не догнать? — спросил макс, оборачиваясь. хорошо, что фраза была короткой: дыхание перехватило, как только он увидел джорджа в полуметре от себя. странно, наверное, после того, как прижимался к нему и вылизывал ему рот, после того, как кончил в него, как ходил с ним в душ, все равно пугаться, обнаружив его так близко. странно бояться, что он поймет, что ты смущен. как будто он не знает, что в нем был твой член. странно, макс? — не считаешь, что нам нужно поговорить? — спросил джордж, и в груди жаром разлилась злость. не ненависть, а то медленное и заполняющее каждую конечность ощущение, пульсирующее силой и гораздо более навязчивое, чем вспыхивающая жажда разрушения. — очевидно, нет, — бросил он, делая шаг назад. и если бы он вообще умел “говорить” в том смысле, который имел в виду джордж, то он сказал бы: “во-первых, чмошник, который не попрощался и кинул меня после одной ночи, съебавшись из моего дома, не имеет никаких прав пытаться что-то выяснить.” и еще: “ты меня бесишь, скажи хоть что-нибудь сразу, прямо, а не вот так.” и еще: “когда ты говорил “завтра” — это было самое важное, но ты, видимо, забыл. потому что я поверил, что ты реально хочешь остаться со мной надолго.” джордж шагнул к нему, снова сокращая расстояние, и макс, сжав губы от злости, сделал еще одну попытку отойти от него подальше. от того, как близко было его лицо, перед глазами плыло, и хотелось закрыть их, но так только легче было представить, что между ними была только та ночь. — я считаю, что нужно, — произнес расселл, и макс почувствовал, что его запястья коснулись пальцы, которые… которые легко было представить у себя на спине, на плечах, на груди, легко было представить спускающимися по животу вниз, залезающими под резинку белья… — в туалете есть зеркало, можешь… — начал он, и как в замедленной съемке увидел, как губы джорджа растягиваются в улыбке. на плече, совсем рядом с шеей, оказалась его рука, и макс только и успел подумать: “ну нет, нихуя это так не работает”, — и, резко отведя плечо назад, ударил. ему что-то снилось той ночью, но он не мог вспомнить. ощущение было такое, словно он прожил отдельную жизнь там, такую, в которой не знал никакого осуждения и боли, и папа не бил его по лицу за то, что он целовался с мальчиками, и мама не делала вид, что не замечает, как ему нужны объятия. он засовывал ноги в воду, зарываясь ступнями в песок, и кто-то держал его за руку. так спокойно, что хочется сдохнуть, потому что так не бывает, а значит, это иллюзия. и во сне он понимал, что проснется, и хотел проснуться, чтобы прекратить видеть то, чего не существует. и все же это было важно, как то, чего никогда не будет. как увидеть на улице отца с ребенком, сидящим на его плечах и треплющим за волосы. как прочитать, что кто-то помолвлен. как смотреть на себя в зеркало и не сомневаться, что тебя возможно полюбить. и все же максу ужасно хотелось проснуться. — блять! блять. — он замер, прижав руки к себе, как будто мог бы ударить снова, хотя теперь, когда следом за адреналином его накрыл холодный пот, он почувствовал себя ребенком, случайно сломавшим важную вещь. разбившим вазу. или телевизор камнем. — бля… — нормально. — джордж легонько качнул головой. с носа, который он зажал пальцами, капнула кровь, и он зажмурился от боли, которую слишком легко было себе преставить: макс тоже часто получал по ебалу. — ничего, больно только. “я не ненавижу тебя. пошел ты нахуй. я не ненавижу тебя. я не понимаю, что происходит. но не ненавижу тебя.” — пойдем, — сказал макс, осторожно касаясь его плеча, потому что только что не позволил притронуться к себе и готов был, что это взаимно. хоть что-то взаимно между ними, да. но расселл только чуть напрягся, — и сразу расслабился, и вспомнилось, что когда ему больно, можно говорить с ним и целовать, и все пройдет, он отвлечется, он будет хихикать, как будто они не занимаются сексом и как будто у него не идет кровь из носа. так что макс вдохнул и, заставив себя перестать дрожать, произнес тоном, каким говорил с ним той ночью: — голову запрокинь пока, я тебя веду. и ладонь спустилась с плеча на талию, а пальцы еле заметно провели чуть вверх, зацепив ткань футболки. не специально, но макс чувствовал себя человеком, который по чистой случайности получает все то, чего хочет. машина, на которой он приехал, стояла недалеко: он впервые собирался быть тем, кто не пьет в клубе и развозит всех по домам, но теперь понимал, что не получится. если только “все” не хотят смотреть на разбитый нос джорджа и ехать к нему же. так себе вечеринка с ночевкой. он открыл дверь со стороны переднего пассажирского сиденья и, глянув на расселла, будто боялся его возможной смерти, сказал почти шепотом: — садись. голову осторожно. — и положил руку на крышу так, чтобы удариться было невозможно, в плане, возможно только об его руку, но это уже и так случилось. и когда можно было уже не держать его за талию, будто без этого он упадет или не найдет дорогу, макс нажал на ручку снизу сиденья, откидывая его назад. — салфетки между сиденьями, достанешь? я могу… — достану, — перебил его мужчина. захотелось сказать: “ну и пошел ты”, — но макс понимал, что должен молчать и благодарить все возможные силы за то, что урон не настолько большой, как мог быть, и что они разговаривают, а не дерутся. было слышно, как дует ветер и как шуршат салфетки, когда джордж протирал нос. он в целом был не таким хрупким, каким казался, когда они переспали. его тело было способно вынести такую незначительную перегрузку, как удар по лицу кулаком, даже если бил макс ферстаппен. даже если сам макс не был готов сейчас к тому, какую перегрузку, в большей мере моральную, ему принесет сложившаяся ситуация. костяшки пальцев болели, потому что он не сдерживался, когда бил, но в груди грохотало от идиотской эйфорической неусидчивости, будто он получил второй шанс на что-то, даже не прося о нем, даже сам не зная, что хочет его. он хотел спросить, но не знал, с чего начать, потому что по-хорошему следовало извиниться, а слова не складывались в извинения, и следовало перестать улыбаться, но он не мог. даже не понял, потому что в голове все спуталось, когда свободной рукой джордж коснулся его ладони и, переплетя с ним пальцы, поднес к своему лицу. только дыхание обожгло кожу, и макс забыл, что нужно дышать, только смотрел… — что ты делаешь? — спросил он, замерев, как будто фильм про себя смотрел. порно от первого лица. в VR-очках. — поступаю, как придурок, — ответил расселл, и макс не успел подавить удивленный вздох, почти что стон, за который мог бы надавать себе по лицу, если бы джордж отпустил его руку. но он не отпустил и целовал ее маленькими поцелуями, почти неощутимыми, но почему-то остающимися на коже как ожоги, пульсирующими, когда он уже отдалялся. по всем костяшкам и пальцам и по тыльной стороне ладони, и голова кружилась, потому что нельзя было поверить в реальность происходящего. и он не смел пошевелиться, пока в груди становилось тепло и нежно, а колени словно подгибались. так что когда джордж посмотрел на него и улыбнулся губами, над которыми была растерта кровь, макс чуть с ума не сошел. — я… вытру? у тебя… — попытался сказать он, но говорить он, судя по всему, умел только в постели. в полевых условиях все слова испарялись вместе с чувством ненависти, которое он питал в себе с того самого утра. рука сама собой легла джорджу на щеку и осторожно погладила. “я люблю тебя.” макс сел рядом с машиной, чтобы не смотреть на него сверху вниз, — и когда его смущало смотрение на кого-либо сверху вниз? что-то похожее на тревогу за то, что их могут увидеть, мелькнуло в голове и тут же заткнулось. расселл повернулся к нему всем телом, по-прежнему улыбаясь, заляпанный кровью, и красивый настолько, что вспоминалось: каково это, касаться грязными руками произведения искусства? — мы будем что-нибудь обсуждать? — спросил джордж тоном, не подразумевающим обсуждения. как будто сам над собой посмеивался. но макс кивнул, с трудом отвлекая себя от единственного пульсирующего во всем теле желания, почти потребности, поцеловать его. — можем. — ты первый. “я люблю тебя. я бы захуярил любого другого, кто попробовал бы шутить в такой момент.” он медленно провел пальцами по скуле джорджа и заправил прядь волос ему за ухо. просто идиотизм, как легко забывалось все вокруг, когда можно было касаться его и смотреть ему в глаза. это ослабляет, это делает уязвимым, макс уверен был, что будет ненавидеть себя за то, что делает, но это проблемы будущего. в настоящем у него не было никаких проблем. и джордж смотрел на него и ждал его, и можно было не сомневаться хотя бы в нем. — если ты кинешь меня снова… — я пытался дать тебе время подумать, — прервал его джордж, и от попыток не поцеловать его совсем ничего не осталось. — тогда я, наверное, еще подумаю? — он в шутку нахмурился. — нет, наверное, хватит уже. макс успел только руку положить на крышу машины, чтобы не удариться самому, когда резко и по-тинейджерски слишком порывисто впечатался губами в губы джорджа, чувств было слишком много, он не хотел сделать больно, но не мог контролировать себя, по крайней мере, ощущалось это как полная потеря контроля. он понял, что слизнул кровь джорджа, уже когда ее вкус расплылся по языку, когда голова закружилась от осознания, и отстранился, держа его за щеки и глядя в глаза, словно спрашивая, не делает ли ничего лишнего. а джордж только спустя несколько секунд приоткрыл глаза, удивленный, что поцелуй не продолжается, и, чуть вытянув губы, приподнял брови, как бы спрашивая, в чем проблема. “я люблю тебя.” макс вдохнул глубоко и, медленно выдыхая, приблизился к нему снова. вкус его крови еще пульсировал на губах, запах его тела был повсюду, его дыхание на лице, его руки на плечах, его колени разведены, чтобы удобно было целовать его, прижавшись так близко, пока он сидит в машине. его язык горячий, и громкие вздохи, когда он откидывается назад и притягивает ближе, отнимают способность здраво оценивать ситуацию. его кожа под футболкой… — мне льстит, что я так тебе нравлюсь, но… — произнес джордж ему в губы, коротко чмокнул и отстранился, так что макс почувствовал себя полным идиотом, который чуть не выебал его на парковке. коим он и являлся. — давай доберемся до кровати. и вместе с беспомощностью от слов “нравлюсь тебе” в груди стало жарко от осознания того, что вообще-то никто над ним не смеялся. вообще-то джордж только что сказал ему, что они поедут куда-нибудь в более удобное место. вообще-то его чувства давно уже не секрет, перестали быть секретом, наверное, еще когда он в прошлый раз он спрашивал, все ли в порядке, когда позвал его с собой в душ. он мог бы просто написать у себя на лбу, что влюблен. он сел за руль и, положив ладонь вместо рычага передач на бедро мужчине, с дурацкой ухмылкой сжал пару раз через брюки. — макс, член выше. — джордж закатил глаза, пытаясь сдержать улыбку. получалось плохо. — тут? — рука забралась ему под футболку и цапнула за живот. и они оба засмеялись, и макс потянулся, чтобы поцеловать его в шею, “я люблю тебя”, слишком надежно, слишком непривычно, он хотел сломать это и одновременно хотел сделать что-то, чтобы это никогда не сломалось. в чужом доме было странно: он не знал, где включается свет, где спальня, куда можно бросать одежду, он чувствовал заполняющий все запах другого человека, он слышал свой голос не таким, каким тот должен быть, и он… забыл обо всем этом, когда джордж взял его руки и засунул себе под футболку, и обнял за плечи, и закусил губу, когда макс провел по его талии и ребрам вверх, коснувшись груди. хотелось погладить его пресс, хотелось подхватить его на руки под задницу, хотелось взять в рот его пальцы, хотелось ткнуться носом в его щеку, хотелось назвать его каким-нибудь милым прозвищем. джордж чуть отстранился, стягивая футболку. язык скользнул по его груди вверх, макс улыбнулся, когда услышал стон и почувствовал, как к его бедру прижимается свидетельство того, что он все делает правильно. в прошлый раз он так боялся навредить, что ловил каждый маленький вздох, каждый момент, когда дыхание замирало, а тело напрягалось в ожидании боли. теперь он был уверен, что все поймет. и если джордж хочет его после разбитого носа и той идиотской шутки в машине, значит, чувства чуть больше, чем макс предполагал. намного больше. — ты… — произнес он случайно, просто не смог сдержаться, даже не знал, что хочет сказать дальше. в голове только и было мыслей, что о джордже, все ощущения были связаны с ним. оставил несколько поцелуев от груди до живота, бездумно и как будто лихорадочно, и, не думая о том, что собирается сделать, потому что все, что он хотел сделать, ему нравилось, опустился на колени и, не особенно стесняясь, подняв голову так, чтобы смотреть джорджу в глаза, зубами расстегнул ширинку на его брюках. — не уверен, хотел ли ты послать меня или сделать комплимент… — хихикнул расселл, и макс вздрогнул и почувствовал, что значит “таять от прикосновений”, когда рука мужчины провела по его волосам и заправила за ухо несуществующую прядь. — но ты тоже. — может, тебя сюда? — ухмыльнулся макс, мельком провел пальцами по талии джорджа, заставив его втянуть живот и вздрогнуть. и, приблизившись так, что почти коснулся губами его белья, добавил: — помолчишь. — меня все устраивает, — ответил тот. при взгляде снизу вверх кубики его пресса выглядели еще лучше и губы, еще немного влажные от поцелуев, блестели, и очевидно покрасневшие щеки оказывались высшим достижением. так что макс, шепнув “меня тоже”, потянул за резинку трусов вниз. и услышал, как джордж судорожно вдохнул, когда его губы коснулись сначала легко, почти неощутимо, так что скорее дыхание обожгло и предвкушение завибрировало на чувствительной коже, а потом широко и долго, и язык обвел вокруг, и появилось понимание, почему люди, в большинстве своем, занимаются сексом в горизонтальном положении: колени ощущались ватными, и хотелось откинуться назад, но не падать на плитку. он запустил пальцы в волосы максу и притянул его немного ближе, хотя он и сам справлялся с тем, чтобы постепенно расслабить горло и взять глубже. “он бы сейчас что-нибудь сказал. съязвил бы,” — подумал джордж, и почему-то от этой мысли возбудился сильнее, чем если бы думал о нем без одежды. застонал, совсем не пытаясь контролировать голос, когда макс отстранился и, пару секунд заставив его потерпеть, провел языком по всей длине. голова немного кружилась, только обычно он не замечал этого, потому что никто не пытался переспать с ним не доходя до постели. и вместе с чувством легкого дискомфорта все тело заполняло покалывающее удовольствие. может быть, в какой-то степени вызванное тем, что макс ферстаппен взял в рот. — макс… — попытался начать он, но тут же приложил к губам ладонь, от наслаждения не зная, что делать, потому что естественным инстинктом было выгнуться и податься навстречу прикосновениям, но выгибаться было некуда. — может, мы… дойдем до спальни? синие глаза бросили на него короткий взгляд и, хотя улыбнуться было невозможно, джордж уверен был, что в этот момент мысленно макс улыбнулся. и, сделав несколько движений вверх и вниз, плавных и намеренно неторопливых, доводящих до крайней точки, вдруг приподнялся и, коротко чмокнув расселла в самый низ живота, как раз туда, где сейчас собралось все напряжение, подхватил его на руки и довольным тоном, чуть не сверкая от своей шалости, ответил: — как скажешь. и джордж вспыхнул и, легонько ударив его по плечам, со смехом назвал его придурком. и обломщиком. и не успел навешать еще больше, потому что макс как-то осторожно, но до бабочек в животе неожиданно и доминирующе опрокинул его на кровать. — охренеть, — выдохнул расселл, закидывая руки за голову и ногой притягивая макса ближе. — может, и придушишь меня? а тот выглядел как кот, которого внезапно похвалили за разбитый цветочный горшок. как будто не верил в то, что такое возможно, и иногда делал наугад, предполагая получить по лицу. и красные пятна на щеках свидетельствовали о том, что все это смущает его не меньше, чем самого джорджа, и нравится в той же степени. — а нужно? — спросил макс, опускаясь к его лицу и глядя в глаза. слишком близко, чтобы не думать о том, какой он красивый. красивый, красивый. — пока нет, — помотал головой расселл, и от того, что сказал “пока”, сам почувствовал себя очевиднейше влюбленным. кто вообще так говорит? как в тот раз, когда он обещал максу “завтра”, потому что не собирался вылезать из его постели несколько ночей подряд. — тогда не буду. и джордж подумал: “ты слишком правильно себя ведешь. слишком безопасно. хоть ударь меня по заднице, что ли. чтобы я почувствовал, что не все в порядке. потому что сейчас мне кажется, что я люблю тебя.” нет, не только подумал. он осознал, что произнес это, когда глаза макса стали шире, а губы удивленно приоткрылись. — да? — улыбнулся он так, что сердце у джорджа вспыхнуло и как будто снова завелось. красивый, красивый, красивый, красивый… — ну… — протянул он, не в силах повторить снова. чувствовал себя мальчишкой, который впервые сказал эти слова кому-то кроме мамы. или тем, кто впервые сказал их так быстро. он кивнул в сторону стеллажика над кроватью, отвлекая их обоих от сказанного. — поищи там. надеюсь, я не выбросил… и пока макс разглядывал парочку форфоровых змей у него на полке, пытаясь найти смазку, джордж расстегнул ему джинсы и подлез под футболку. потому что, как и в прошлый раз, “неудобно — это когда один партнер полностью раздет, а другой полностью нет.” — в следующий раз прячь лучше, — усмехнулся макс, и джорджу захотелось повторить ту херню про любовь. но он не успел ничего ответить, только пискнул неожиданно даже для себя, когда почувствовал холодное внизу. — прости, — вспыхнул макс, сразу глядя туда, будто мог что-то исправить. — бля, что сделать? — забить, — улыбнулся ему расселл. — так даже… интереснее… ладонь макса оказалась у него на щеке. как тогда, пока они привыкали к ощущению тел друг друга, джордж только и успевал ловить поцелуи, беспорядочные и искренние, глупые, по всему лицу. и даже не заметил, как пальцы мужчины оказались внутри него, то есть, заметил, конечно, но совсем не испытал дискомфорта. все было слишком правильно, как будто он сам придумал весь этот вечер, как будто он проснется, и они снова будут в ссоре. но переносица болела весьма красноречиво, так что он даже спросил, когда макс посмотрел ему в глаза: — синяк сильно заметный? и на лице, которое только что улыбалось, отразилось что-то вроде стыда или сожаления. “я люблю тебя,” — подумал джордж. второй раз не сказал, понимая, что не выдержит. — ну… заметный. — понятно. — успеет зажить до свадьбы. джордж вскинул голову, глядя округлившимися глазами на макса, но тот только усмехнулся и осторожно, придерживая его за талию, вошел. казалось, что он пытался отвлечь внимание от слов действиями и от действий словами. и джордж не понимал, нравилось ли ему, что он считывает намерения и желания так, словно они были вместе уже несколько лет. это было волнующе-приятно, но как-то небезопасно. “я люблю тебя.” и теперь он думал о том, что макс не сказал этого в ответ, но смотрел на него глазами-сердечками и вел себя так, словно жизненно необходимо было касаться и говорить, и двигался осторожно, хотя у него даже плечи как бы вибрировали от переизбытка чувств. и джордж обнял его за спину и приподнялся навстречу. “я люблю тебя.” он зажмурился, но тут же открыл глаза, осознав, что так ощущения только сильнее. все это и так было похоже на порно, в котором с ним делали то, что он не просил, но чего хотел. так что когда макс развел его ноги еще шире, чтобы положить руку на внутреннюю сторону бедра и погладить медленно и еле ощутимо, джордж уже не стеснялся уткнуться ему в шею и взвыть. и смех в ответ не был оскорбительным. скорее это было: “мы оба понимаем, что нам это нравится.” и до этого момента джордж даже не задумывался о том, что это нормально. что не всегда один любит больше. — ты не устал? — спросил он. провел рукой по плечу и груди макса, чувствуя, как напряжено все тело, — вообще-то, и он сам был напряжен, но он хотя бы лежал на спине, а не стоял в низкой планке… макс бросил на него взгляд, как бы спрашивающий, а какие есть варианты. так мило. мило, что он даже не подумал, что можно не только в этом положении, глядя друг другу в глаза и полулежа, чтобы было удобно джорджу и “нормально, потерплю” ему самому. в груди стало тепло и уверенно-спокойно. удивительно, как легко оказалось все отпустить. смотреть на него и не сомневаться теперь, что они обменяются кольцами, и будут танцевать под медляки в клубах, и одеваться в парное, и носить браслеты из бусинок с именами друг друга. и ездить в отпуск вдвоем. и говорить о том, что хотели бы сделать друг с другом в постели. — ну, я мог бы сесть сверху, и… — расселл не успел договорить, потому что макс вдохнул глубоко, явно стараясь сдержать что-то вроде “йессссс!” или “нихера себе!”, и поцеловал его сразу широко и порывисто. подхватил под поясницу и, вместо того, чтобы перевернуться, только прижался еще ближе и ускорился. так что в животе стало одновременно пусто, как когда во сне падешь с высоты, и жарко, и совсем не больно, и сердце колотилось как будто во всем теле. — я запомню, что так можно, — шепнул он, и джордж ощутил, даже не сразу, несколько тихих пульсирующих поцелуев на шее. — пока отдыхай. и он не знал уже, что сделать, чтобы быть ближе, ближе, чтобы касаться его сильнее и как-нибудь еще показать ему, что нужно больше и что ему хорошо, и можно не волноваться о нем, — потому что макс волновался. по его лицу и по тому, как он задерживал дыхание, когда собирался сделать резкое движение, понятно было, что он все еще не понял. "я люблю тебя". когда погладил его по щеке, стараясь не сделать больно там, где был синяк, джордж повернул голову и снова поцеловал его ладонь. как в машине, когда в ушах звенело, но чувство было такое, что этот момент слишком "их", чтобы упускать. никто другой бы не понял, думал он теперь. это работает только потому, что это они и между ними. и когда откинулся на подушки, глубоко дыша, чувствуя себя по-хорошему уставшим и спокойным, тут же посмотрел на макса. раскинул руки, предлагая обнять его. — а скажи “иди сюда”, — попросил тот, закусывая губу. “я люблю тебя,” — подумал джордж. серьезно, на все бы согласился, потому что воспринимать его не как своего будущего мужа уже становилось проблемно. и сердце радостно билось, когда он вел себя откровенно влюбленно. — иди сюда, — произнес джордж полушепотом и чуть двинул пальцами на себя, как будто подзывал щенка. и макс уткнулся ему в шею, одну руку положив на грудь, будто так было всегда и это никого не смущало. вообще-то, смущало. но они оба теперь пытались привыкнуть к тому, что больно и страшно не будет.