Картечь

      Закат вязким золотом заливал пустой кабинет истории, превращая пылинки, танцующие в воздухе, в крошечные искры. Запах мела — сухой, почти душащий — смешивался с едким, химическим ароматом чистящего средства. Миша с каким-то остервенением возил влажной тряпкой по доске, стирая остатки дат Крестовых походов. Кожа на руках покраснела от ледяной воды, но он не замечал холода. Каждый раз, когда он вспоминал, как Юрий Иванович сегодня покраснел и отвел взгляд после его очередной двусмысленной фразы, внутри всё сжималось — то ли от нежности, то ли от жгучей, темной злости на чужое, незримое присутствие в жизни учителя. Ему казалось, что он почти пробил эту стену вежливости, но стоило ему подойти ближе, как Юрий Иванович буквально физически закрывался, прячась за стопками тетрадей. Юрий Иванович был здесь во всем: в запахе кофе из фильтр-пакета, в крошках цветного малка на полу, который самолично купил, чтобы рисовать цветные обозначения на схемах, в пальто, оставленном на дорогом кресле у рабочего стола (таких кресел в школе было всего два, чему явно завидовали молоденькие учительницы языков). Юрий Иванович был в следах на Мишиных тетрадях, и Шибанов готов был поклясться, что третью к ряду контрольную он заваливал только ради Юрия Ивановича, обязанного предложить ему дату пересдачи, дать объяснения темы и обязательно написать тонким красивым почерком очередное краснеющее замечание в тетради. Миша клялся и божился, что все его происки закончатся, стоит этому блаженному Юрию Ивановичу сказать, что Мишин флирт ему докучает, но стоило Юрию Ивановичу начать об этом говорить, Миша находил сто причин почему учительское «нет» означало «да». Женя с грохотом опустил стул на парту, нарушая звенящую тишину пустого класса. Звук эхом отразился от стен. — Ты бы полегче с доской, а то дыру протрешь, — скептически заметил он, наблюдая за тем, как Миша яростно оттирает мел. — Тебе мало того, что историк тебя после урока отчитал? Ты же видишь, он дерганый стал. Из-за этих сплетен про него и Николаевича. А тут еще и ты…       Миша замер на секунду, а затем с силой швырнул тряпку в пластиковое ведро. Грязные брызги веером разлетелись по полу, пара капель попала на кеды. Он не хотел, не мог, не верил, что Юрий Иванович из-за него злился, что из-за него у Юрия Ивановича проблемы, что он сам проблема в глазах Юрия Ивановича. На секунду показалось, что он — Миша — словно эта тряпка на идеально чистой доске, собирающая все хрупкие черты, нарисованные мелом для других. Юрий Иванович точно так же создавал свой образ, каждый день носил галстук, идеально сочетающийся с запонками на дорогой рубашке, портфелем и блестящими лакированными туфлями, похожий на императора, ну или хотя бы выдающегося политического деятеля, с обложки учебника — Я не протру… Я просто не понимаю, что Юрий Иванович в нем нашел, — голос Миши сорвался на резкий, почти надрывный тон. Он выпрямился, тяжело дыша. — Он же старый, злой и отвратительный.       Женя прислонился к косяку, скрестив руки на груди. В его взгляде читалось сочувствие, смешанное с горьким реализмом. Миша последний придурок, но бросить его одного было сродни предательству, пользуясь репутацией олимпиадника, победителя спортивных соревнований за честь школы и просто способный школьник, которого даже не ненавидел вечно строгий директор, словно на Женю не распространилось дурное влияние какого-то переломного события в жизни директора, после которого жизни в школе начала превращаться в сущий кошмар из расписаний вечного контроля. — Ну, объективно… — Женя директора боялся, от чего не спешил так быстро бросаться словами, боязливо оглянувшись в коридор, — Сергей Николаевич старше историка, но ему даже сорока нет. Он не злой, а строгий и отвратительный… ладно, да, последние три года он отвратительный.       Миша резко обернулся, вскинув брови. В его глазах полыхнула обида, на Женю, который без слов поддерживал придурка-директора, на директора, за то, что он считал себя в праве решать за Юрия Ивановича, кого ему любить. Отвернувшись от двери и замечая, как Женя стыдливо отвел взгляд, наверное, поняв какой бред сказал. — Я не понял, ты че меня тут поддержать решил или унизить? — Он решил вернуть вас к реальности, Михаил, — раздался от двери холодный, глубокий голос. Он не был громким, но в нем чувствовалась такая мощь, что у обоих парней по спине пробежал мороз. — И я настоятельно советую вам прислушаться, ваш друг разумные вещи говорит.       В дверном проеме, словно вырезанный из дорогого черного дерева, стоял Сергей Николаевич. Идеально отглаженный костюм-тройка, ни единой лишней складки, тяжелый, пронизывающий взгляд из-под тонкой оправы очков. От него исходила аура человека, который привык, что его боятся и подчиняются без слов. Он медленно обвел взглядом класс, на мгновение задержавшись на мокрой, блестящей доске, и перевел взор на Мишу. В этом взгляде была такая дистанция, словно он смотрел на микроорганизм под микроскопом. В Юрином кабинете было прохладно, но уже очень уютно перед новым годом, что пора бы купить подарки, а не делать все в последний день. Сергей Николаевич едва заметно выдохнул, надеясь, что долго объяснять школьнику его ошибки не придется. У Юры работа заканчивается через сорок минут. — Евгений, ты свободен. Закончит уборщица, — бросил директор, даже не удостаивая Женю взглядом.       Тот коротко кивнул Мише, бросив на него быстрый, полный сочувствия взгляд, и поспешил ретироваться. На Сергея Николаевича было страшно смотреть, и Женя молился, что директор не слышал его фразу про «противного». В классе повисла тяжелая, душная тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов. — В мой кабинет. Живо, — приказал Сергей Николаевич. Это не был вопрос или предложение. Это был приговор.       Путь по школьным коридорам казался Мише бесконечным. Директор шел впереди, его шаги по линолеуму звучали сухо и четко. В кабинете Сергея Николаевича пахло иначе, чем во всей остальной школе: дорогим парфюмом, хорошим табаком и старой кожей. Здесь всё дышало властью. Сергей Николаевич не сел за стол, а остановился у панорамного окна, глядя на пустой, подернутый сумерками школьный двор. На его дубовом столе, среди кип документов и дорогих ручек, стояла едва заметная, почти интимная деталь — маленькая керамическая фигурка совы, которую Миша раньше видел на столе у Юрия Ивановича в кабинете истории. Сердце неприятно кольнуло. Такая мелочь, но она кричала о близости больше, чем любые слова. Еще была фотография, но, сколько бы Миша не вглядывался, понять, что за женщина на фотографии не мог. Стало до горечи противно, словно это он — Миша — был запасным вариантом и игрушкой, а не Юрий Иванович. — Садись, — не оборачиваясь, бросил директор. Когда Миша опустился на край жесткого стула, Сергей Николаевич медленно повернулся. В его глазах не было ожидаемой ярости, только ледяное, почти брезгливое превосходство. Миша в его глазах едва ли был достоин внимания, но смотреть на грустные и усталые Юрины глаза еще раз не хотелось, намного приятней было видеть в них игривое смущение и даже страх быть пойманным, который исчезал, как только дверь в кабинет директора закрывалась на оборот замка изнутри. Конечно, он слышал эти сплетни про роман директора и молодого учителя истории, но особо никакого отклика все слухи не вызывали, но портить репутацию Юрке своим азартным увлечением не позволяла совесть. — Послушай меня внимательно, Михаил. Я долго терпел твой юношеский эпатаж. Но твои последние попытки «очаровать» Юрия Ивановича начинают утомлять не только его, но и меня. — Я не понимаю, о чем вы… — Миша попытался вскинуть подбородок, но директор перебил его одним лишь властным взмахом холеной руки. Сергей Николаевич злил еще больше, своим эпатажем, своей наглой усмешкой и холодными болотными глазами. Эта блядская фарфоровая сова стала последней каплей, создающей ощущение, что Юрий Иванович в самом деле просто не имел выбора, подвергался отвратительному умению директора добиваться того, чего он хотел. — Прекрати. Этот цирк со стихами в тетрадях и «случайными» касаниями… Это просто жалко, — Сергей Николаевич поднял с подоконника клетчатый листок, где тонким аккуратным почерком было выведено «пересдача!», а рядом отвратительно округлые буквы соединялись в нескладный стишок, где «глаза» рифмовали с «бирюза», а слог то и дело сбивался, — думаешь Юрию Ивановичу заняться больше нечем, кроме как твои художества расшифровывать? Его, знаешь ли, по головке за твою плохую успеваемость не гладят, — Сергей Николаевич подошел ближе. Он не просто подошел — он вторгся в личное пространство Миши, оперся руками о массивный стол и наклонился к парню так низко, что тот почувствовал тонкий аромат его одеколона. Терпкого, отдающего елкой, немного смешавшегося со сладко-утонченным, Юриным. Его голос стал тише, приобретая интимные, пугающие нотки, от которых внутри всё заледенело. — Ты хоть понимаешь, что ему нужно? Ты видишь его усталость после восьми уроков? Ты знаешь, какой кофе он пьет, когда у него мигрень, или какие книги он читает, когда хочет забыться? Нет. Ты видишь только красивую картинку у доски. И если ты влюблен, то это очень глупо. — Директор медленно выпрямился, неторопливо и почти щегольски поправляя идеально сидящие манжеты своей рубашки. Он смотрел на Мишу сверху вниз, как на ребенка, который пытается играть со взрослыми игрушками. — Ты ничего не можешь ему дать, Миша. У тебя за душой — только максимализм и параграф из учебника. Ты — мимолетный эпизод, шум, который стихнет через полгода. А у меня — возможность обеспечить ему покой, карьеру и… — он на секунду запнулся, и в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто собственническое, темное и глубокое, — и понимание, которое тебе недоступно в силу возраста. Здесь — его реальность. Ты — его головная боль.       Он сделал паузу, давая каждому слову, как яду, проникнуть в сознание Миши. Школьник выглядел запуганным гордым зверем, готовым покусать руку спасителя, только потому что видел врага во всех, кто появлялся рядом. Сергей Николаевич же не хотел портить мальчику жизнь, прекрасно понимая, что такая зависимость от учителя — это только мимолетный флёр романтики и юношеских гормональных всплесков, которые, наверное, придавали особого шарма этому периоду жизни, по которому время от времени директор даже скучал, но все же, если бы объектом этой резкой влюбленности стал не Юрка, сгорающий от своей любви к порядку и правилам, а какая-то молоденькая учительница языка, все было бы куда проще. Юрка и без того очень смущался в первые пару недель, когда директор предлагал ему чашку крепкого кофе с корицей, а после весьма учтиво спрашивал, как работается на новом месте. А Юрка красивый, умилительный в своей юношеской простоте, послушный, правильный, но азартный. Это Сергей Николаевич понял спустя месяц, когда Юрка отчего-то сам полез целоваться, правда очень быстро отворачиваясь, тараторя что-то про учебные планы и его новую идею по поводу открытого урока в седьмом классе. Сергей Николаевич после того дня стал смотреть на Юрку совсем иначе, разрешая ему заходить на окне и жаловаться на противную уборщицу, сделавшую замечание его начищенным ботинкам, оставляющим при быстрой ходьбе черные полосы на линолеуме, а после совершенно честно и искренне смеяться с какой-то остроумной шутки и уже самому включать кофемашинку, заправляя в нее капсулу с каким-то приторной вкусовой добавкой по типу «Баунти», которая по цвету совсем не отличалась от классических капсул кислой арабики, которые для себя покупал Сергей Николаевич, из-за чего время от времени в строгой белой чашке директора появлялось «псевдокофейное безобразие» вместо нормального эспрессо. — Юрий Иванович — очень хороший специалист, — плавно начал Сергей Николаевич, с тихим грохотанием отодвигая дорогое кожаное кресло, точь-в-точь такое же, как стоящее в кабинете Юрия Ивановича. Уже от этого осознания кровь закипала, и Миша до боли сжал челюсть, чтобы не высказать все гадости, что были на уме, — И я не позволю какому-то школьнику портить ему репутацию и трепать нервы своими неуместными притязаниями. — Сергей Николаевич снова сел в свое массивное кожаное кресло и открыл папку, всем своим видом показывая, что Миша для него больше не существует. Он стал просто строчкой в списке дел, которую только что вычеркнули. — Идите нахуй, — слова вырвались сами собой, словно обойдя все мыслимые и немыслимые ограничения по самому кротчайшему пути. Миша сам испугался тому, как резко и уверенно звучал его голос, на секунду отвел взгляд, теряя маску спокойствия. Правильно говорил Жека — он придурок!       Сергей Николаевич кашлянул, прочищая горло, сжал губы, и скомкал в пальцах несчастную Мишину контрольную, неуклюже поранившись бумагой. Противный мелкий порез, от которого кожа скорей зудела, чем горела. Юрка был прав… Миша та еще заноза. Захотелось ударить его, сжать бедовую голову в стол, потому что школьник бесит-бесит-бесит, до слез и боли, до сознания, что хоть кому-то он здесь не указ. Но Сергей Николаевич сдержался, разжимая руку, напряженно выдыхая, не переставая смотреть на Мишу. Напуганного Мишу, упертого Мишу, желающего ударить Мишу. Миша сидел и тихо надеялся на то, что Сергей Николаевич сорвется, слетит с катушек, врежет ему по лицу, как минимум о таких приступах агрессии ему рассказывал Жека, когда готовился к олимпиаде по праву и застал, как директор ни с того ни с сего начал орать на уборщицу, а после два дня не появлялся на работе. Это было еще до того, как Юрий Иванович устроился к ним в школу, и Миша до дрожи хотел показать, какой на самом деле Сергей Николаевич урод. Был бы он умнее, взял бы диктофон. — Вот как значит, — Сергей Николаевич прошелся кончиками пальцев по ручкам на столе, выстроив из них ровный ряд, сверился со временем, отмечая, что до прихода Юрки было еще минут двадцать. Этого должно с головой хватить, чтобы на пальцах объяснить школьнику, что к чему, и кто здесь главный, — сделаем вид, что я ничего не слышал. Теперь скажу проще — еще одна такая компрометирующая выходка с твоей стороны, и у меня не останется иного выхода, кроме как уволить Юрия Ивановича с отрицательной характеристикой. Ты знаешь сколько проблем, может быть, у учителя, который вступил в отношения с учеником? Его даже репетитором для взрослых никто не возьмет, — Сергей Николаевич говорил вкрадчиво и тихо, слово о чем-то обычном, будь то погода на улице или пересказ параграфа про Бородинскую битву. Миша, кажется, забыл, как дышать, вцепившись взглядом в директора, пытаясь найти подвох. Если тот, как он сам говорил, любил Юрия Ивановича, то почему говорил о его увольнении так просто? — А я бы очень не хотел этого делать, но ты буквально вынуждаешь меня принять меры, Миша. Как ты думаешь, Юрий Иванович сможет продолжить общаться с человеком, который разрушил его карьеру, а с этим и жизнь? — Вы не сделаете этого, — сдавленно прошептал Миша, приподнимаясь на стуле, жадно поглощая каждое движение со стороны Сергея Николаевича. Собственный голос звучал совсем уж непривычно, словно остатки уверенности были потрачены на это сдавленное «идите нахуй», которое больше было похоже на попытки выбить железную дверь голыми руками. Директору было все равно, пока Миша корчился от боли. — Юрий Иванович не виноват, что ученики к нему клеятся, — Миша, вдруг начав разговаривать с Сергеем Николаевичем на равных, продолжал избегать, что проблема в том, что клеился конкретно он. Хотя тот факт, что Сергей Николаевич видел в нем соперника, неимоверно льстил, до подавленной злой усмешки. — Михаил, — он на пару секунд снял с себя маску профессиональной отрешенности, чуть ли не рыча от того, какой упертый школьник сидел перед ним. Выдрать бы его да послать на субботник в школьный двор, чтобы тротуарную плитку оттирал. Вот только никаких субботников в школе не было, да и рука на парня не поднималась, жалко все же. Эта глупая влюбленность, конечно, была неизбежной, но нужно же было головой думать, прежде чем влюбляться в собственного учителя. Следовало хотя бы вызвать мать мальчика, но шокировать бедную женщину такими новостями было выше собственных сил, на личное дело Шибанова без слез не взглянешь же. — Если ты еще хоть раз позволишь себе «клеиться» к нему, как ты выражаешься, или распускать язык — ты вылетишь из этой школы с такой характеристикой, что тебя не возьмут даже в кулинарный техникум. И поверь, Юрий Иванович даже не вспомнит твое имя через неделю после твоего ухода. Он будет слишком занят… — Нормального отношения Михаил, судя по всему, уже не понимал, от чего в ход пошли уже откровенные и грязные намеки, не понять которые мог разве что полный придурок. Пусть даже после Шибанов начнет пускать гнусные сплетни, пусть даже после придется временно ездить на работу и с работы одному, а не вместе с Юркой, пусть даже после потребуется лично вести все уроки у этого несчастного одиннадцатого «Б». Осталось потерпеть немного, через полгода Шибанов выпустится, а его судьба станет показательным примером для других.       Миша сидел, вцепившись пальцами в колени, не в силах даже вздохнуть. Унижение жгло изнутри, превращаясь в пепел. Человек перед ним доводил до тошноты, до изнеможения, желания придушить собственными руками, показать Юрию Ивановичу настоящее лицо директора, вот только, кажется, Юрий Иванович и сам не торопился смотреть правде в глаза, он только чаще вызывался на замены отсутствующим педагогам, проводил открытые уроки, из раза в раз был замечен Мишей в компании Сергея Николаевича, обсуждающими вариант покупки для библиотеки новые учебники по истории, где немного иначе раскрывалась тема какого-то там восстания в Италии. Эта чертова история была буквально проклятием, потому что время от времени, когда Юрия Ивановича не было, уроки у них вел Сергей Николаевич. Рассказывал директор интересно, тут ничего нельзя было возразить, но Миша буквально сходил с ума от догадок, почему Юрия Ивановича не было на первом или последнем уроке, почему он не возвращался с окна или опаздывал на урок после длинной перемены с наспех застегнутым пиджаком и помятыми рукавами рубашки. В такие дни он с непривычной для себя манерой уходил сразу же, как только раздавался звонок, не слушая привычное и в последние месяцы особенно смелое «Звонок для учителя». — Свободен. И дверь можешь не закрывать, — Последняя фраза была брошена с такой небрежной, сокрушительной уверенностью в своем праве на этого человека, что Миша почти физически почувствовал, как его выдуманный мир окончательно рухнул. Он не смог сразу встать, ноги казались ватными. Слова директора еще вибрировали в воздухе, словно удары хлыста. «Он будет слишком занят…». Со мной. С ним. С директором. Миша хотел что-то выкрикнуть, как-то защититься, доказать, что его чувства — это не «параграф из учебника», но горло перехватило спазмом. Сергей Николаевич вел себя так, словно ничего не случилось, это было странно и неправильно, Миша просто не знал, что еще сказать, не готов был заканчивать разговор так.       В этот момент за спиной послышались торопливые, знакомые шаги. Дверь кабинета, которую Миша так и не решился толкнуть, открылась снаружи. Юрий Иванович вошел стремительно, почти вбежал, не глядя по сторонам, дописывая какое-то сообщение в телефоне. Он выглядел иначе, чем на уроках: пиджак был расстегнут, галстук слегка ослаблен, а на лице играла мягкая, какая-то домашняя и бесконечно усталая улыбка, которую Миша никогда не видел. В голове медленно раскручивался маятник, нарушая весь баланс сознания. Юра в самом деле после уроков спускался с третьего этажа на первый, снимал с плеч шерстяной пиджак, брал с тумбочки чашку, красную, большую, с каким-то кошачьим принтом, которой точно не было здесь год назад, среди строгих белых кофейных кружек, сам варил себе кофе. Мише не хватило воли повернуться к Юрию Ивановичу лицом, что-то сказать, покинуть комнату. Миша просто хотел исчезнуть, замечая, как в глазах Сергея Николаевича зажегся новый, еще неизвестный ему свет, всего на секунду, когда он мельком посмотрел на Юру. — Серёж, еще один такой урок, и честное слово, я уволюсь, — выдохнул он, нажимая на кнопку запуска кофемашины, а после открыл холодильник, доставая прозрачный с салатом из ресторанной доставки, не сразу замечая, что тишина в кабинете тянулась дольше обычного. — У меня ощущение, что шестой «В» решил коллективно сдуреть…       Миша замер. Это короткое, брошенное с такой естественной нежностью «Серёж» ударило под дых сильнее, чем вся получасовая лекция директора. В этом одном слове было всё: годы знакомства, общие вечера, завтраки, секреты, к которым Мише никогда не будет позволено даже прикоснуться. Это было интимное признание, которое не нуждалось в свидетелях. Миша не нашел в себе сил повернуть голову, надеясь, глупо надеясь, что он чего-то не так понял, что он все перепутал, что все это его бредовые мнительные фантазии, как ему из раза в раз говорил Женя. Но, все же повернув голову на пару градусов, он встретился взглядом с Юрием Ивановичем. Юрий Иванович замер на полуслове, наконец заметив постороннего. Его взгляд упал на бледного, застывшего на стуле Мишу, учитель прикусил язык, сразу же отставляя лоток в сторону. В ту же секунду выражение лица Юрия Ивановича преобразилось. Улыбка мгновенно стерлась, сменившись маской профессиональной отстраненности и легкого замешательства. Он выпрямился, одернул пиджак и сделал шаг назад, восстанавливая ту самую дистанцию, которую Миша так отчаянно пытался сократить весь год, было стыдно, ужасно, и Юрия Ивановича было до дрожи жалко, он же совсем не знал… не знал, как холодно говорил Сергей Николаевич, что он полчаса распинался о том, что хочет уволить Юрия Ивановича, в то время как сам Юрий Иванович приходил к нему, как к близкому человеку, в то время, как Юрий Иванович ему верил. — А… Сергей Николаевич, — голос Юрия Ивановича стал сухим, вежливым и абсолютно чужим. Он резко попятился к выходу, отчаянно дела вид, что ничего не было, что он не называл директора по имени минуту назад, не жаловался на тяготы рабочей жизни и просто не был здесь. — Простите, я думал вы один. Я… потом зайду, извините…       Сергей Николаевич откинулся на спинку кресла, и на его губах появилась едва заметная, торжествующая усмешка. Он наслаждался моментом, глядя на то, как Юрий Иванович старательно избегает смотреть Мише в глаза. Конечно, Юрка наговорил лишнего, но с этим еще можно было справиться, в романе между учителями не было никакого криминала, к тому же как говорил Павел Васильевич, общающийся с детьми наиболее открыто, в силу несерьезности предмета информатики, по сравнению с той же физикой или английским, к жалобам на романы учителей со стороны учеников всегда относились не очень серьезно, скорей обвиняя ученика в том, что он лез, куда не просили. Волновало только, что Юрка после этого, наверное, станет еще осторожнее, напряженней, не понимая, что это проблема Шибанова, увидевшего его после уроков, а не их. — Ничего страшного, Юрий Иванович, — медленно проговорил директор, смакуя каждое слово. Он мельком посмотрел на Шибанова, взглядом показывая на дверь, без слов приказывая уйти. Сергей Николаевич хотел бы приказать ему уйти навсегда, но пока мог выпроводить только до следующего урока истории. — Мы с Михаилом уже закончили наше… общение. Вы зашли по конкретному вопросу? Присаживайтесь.       Юрий Иванович откашлялся, глядя теперь исключительно на кипу документов на столе директора. Миша заметил, что Юрий Иванович не спешил сразу подходить, понял, что это из-за него, с тошнотой осознал, что он лишний. Лишний здесь, сейчас, в Юриной жизни. После, когда Сергей Николаевич поднялся, проходя мимо стула, чуть ли не до скрипа сжимая спинку, от чего у Миши по спине пробежал холод. Каждый жест кричал «Проваливай. Ему плохо от тебя. Исчезни». — Я хотел уточнить по поводу ведомостей для архива… Кажется, там была ошибка в датах за прошлый период. Вы не могли бы посмотреть их позже, когда освободитесь?       Миша смотрел на него и не узнавал. Тот самый человек, который сегодня утром на уроке с таким воодушевлением рассказывал о страсти и чести рыцарей, сейчас стоял здесь и лгал. Лгал своим тоном, своим официальным обращением, своим притворным равнодушием. И эта ложь была направлена на то, чтобы отгородиться от него, от Миши, защитив свою тихую, «взрослую» гавань с этим… с этим уродом. Для Миши это стало последней каплей. Не угрозы директора, не перспектива исключения, а этот мгновенный, автоматический переход Юрия Ивановича от «Серёжи» к «Сергею Николаевичу» при виде него. Это было окончательным подтверждением того, что он для Юрия Ивановича — не личность, не субъект чувств, а просто досадный свидетель, перед которым нужно держать лицо. Пустота, образовавшаяся внутри, стала почти физической. Миша резко поднялся, поравнявшись с Сергеем Николаевичем, выдержав его пустой взгляд, сам заглянул в эту тошнотную болотную зелень чужого взгляда, не найдя там никакого подтверждения реальной любви, а не отвратительной звенящей похоти, от которой захотелось удавиться. Плевать, пусть Юрий Иванович его не любил, пусть считал ошибкой, угрозой, проблемой, но все равно хотелось его защитить, хотелось видеть его только счастливым, радостным и свободным, а не в путах грубых директорских рук, в этом душном кабинете, больше похожим на склеп, в котором Сергей Николаевич напоминал живого мертвеца. — До свидания, — глухо бросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. С трудом не повернулся к Юрию Ивановичу, сдержался, чтобы не схватить его за руку, рассказать все, что услышал сейчас, и очень-очень старался не заплакать от отчаяния.       Он вышел в коридор парой широких грузных шагов, почти выбежал, не оборачиваясь. За спиной он услышал, как мягко и плотно закрылась тяжелая дверь кабинета. Там, в тишине, пахнущей кожей и дорогим парфюмом, они снова останутся «Серёжей» и «Юрой», а он останется один в бесконечно длинном, пустом школьном коридоре, где эхо его шагов казалось насмешкой. Все слова были сказаны, все маски сорваны, и в этой битве у него не было ни единого шанса с самого начала. Миша не смог ступить ни на шаг от железной двери кабинета, буквально сполз по стене на кожаный подлокотник диванчика в коридоре (у Николаича фетиш что ли на все эти кожаные прибабахи?), где обычно шумно беседовали шестиклассницы компанией по четыре-пять человек, на перемене между двумя уроками математики, которая велась в кабинете напротив. И заплакал. Тихо, незаметно для себя самого, даже не стирая противные редкие слезы, стекающие по щекам. Он закрыл глаза и слушал. Миша готов был поклясться, что практически кончиками пальцев ощущал, какая мягкая у Юрия Ивановича кожа на плечах, как очаровательно у него дрожали ресницы и как он чувственно кусал губы, когда грубые руки сжимали его чуть ли не до синяков. Миша точно знал — Сергей Николаевич просто не был способен на какое-то нежное отношение. Миша закрыл глаза и видел, как Юрий Иванович заливался смущенным румянцем, как рубашка на его груди расходилась по линии пуговиц, открывая обзор на почти прозрачную кожу, на пленительные темные соски, которые так и хотелось сжать, вырвать из клетки самоконтроля восхищенный стон, превращающий Юрия Ивановича в совсем покорного кота. Миша слышал, как в кабинете Сергея Николаевича кипел чайник и противно-ритмично скрипело кожаное кресло. Не нужно быть шибко умным, чтобы понять, чем они там занимались. Миша сжал волосы в кулак, пытаясь не слушать, не видеть и не думать. У Юрия Ивановича очаровательные голубые глаза, из которых в период особенного возбуждения должны были литься прозрачные чистые слезы. Горячие, сладкие, их так и хотелось собрать искусанными обветренными губами, покрывая все аристократичное лицо Юрия Ивановича аккуратными поцелуями. — Как все прошло?       Миша готов был рвать на себе волосы и биться головой о стену, лишь бы понять, почему Юрий Иванович находил утешение в грубых сухих руках директора, а не рядом с ним. Миша же лучше, Миша его понимал, Миша с жадностью ловил каждый его жест, Миша мог дать ему последние пятьсот рублей, в то время как Сергей Николаевич давал ему только ту сумму, которую просили, будь то даже несчастные пять тысяч до зарплаты. Женины слова на фоне собственных мыслей казались лишним шумом. Что вообще Комаров мог знать о любви и заботе, когда крутил интрижку с какой-то девочкой и за три года поцеловался с ней всего два раза? И про его любовь к Юрию Ивановичу тот отзывался едва ли терпимо, время от времени выбивая дурь из головы и уговаривая пропустить последний урок права в ближайшей шаурмичной. — Миша? — Женя внимательно посмотрел на его потухшие глаза, вмиг понимая, что разговор с директором впервые зашел за грань приличного, Миша впервые увидел что-то, что не позволило дальше жить под цветом розовых очков, где историк любил его, но боялся в этом признаться. — Ты что сделал? — Я директора нахуй послал, — без эмоций пробормотал Миша, глядя даже не на друга, а на рюкзак в его руках, Мишин, собранный видимо наспех, перед уходом из кабинета. — Я придурок, да?       Комаров ничего не ответил, с досадой глядя на железную дверь справа. Придурок. Полный. Сочувственно положил ладонь на широкое Мишино плечо, уводя его как можно дальше от злосчастного кабинета.