Уно моменто

Пиратский остров, поросший бурьяном и иными дикими растениями, угрюмой серой глыбой болтался среди морских просторов, как язва на чистом лице. Удушающая, смрадная тишина окутывала владения воздушных разбойников, заполняла каждый дюйм, каждый угол некогда оживлённого и обитаемого места. Коридоры хитроумного убежища, казалось, до сих пор наполнял гул голосов; в опустевших комнатах он звучал ещё громче и отчётливее, чем раньше. Спокойствие — недоступная роскошь израненных душ — отвернулось от единственного ныне обитателя логова знаменитых джентльменов удачи. А было ли оно вообще? Сразу и не вспомнишь… Лис с отвращением отодвинул от себя листы и чернила резким нервным движение и встал из-за стола. Написание мемуаров давно зашло в тупик: мысли на страницах стали путаться, заплетаться, наваливаться одна на другую, словно волны бушующего океана. Обрывалось повествование на строке «Вчера одиночество возненавидело меня с новыми силами…» «Вчера» осталось помеченным на календаре уже месяц назад. Дальше следовала череда нечитабельных предложений, погребённых под толстым слоем пятен и линий, что наносились в гадкие моменты бессильного гнева. Сегодняшний вечер отличался особенной меланхолией и болью в старых ранах. Дон Карнаж умело справлялся с их вскрытием, не доверяя никому это скурпулёзное занятие. Минута за минутой, час за часом, и — вуаля! — затянутый ряской времени шрам снова кровоточит. Капитан сердито отвернул к стене фотографию женщины в сером платье — улыбающейся лисы с пышной причёской и сияющим хитрым светом в глазах. — Finita la commedia, капитан. — Прошептал Карнаж, бродя по небольшому кабинету, заложив руки за спину. — Нет смысла предаваться воспоминаниям, когда сам рискуешь стать им в ближайшее время. Где сейчас этот недотёпа Балу, предатель Кит Ветрогон, верная команда? Время неумолимо двигалось вперёд, медленно, но верно превращая прошлое в пыль, а настоящее — бессвязный бред сумасшедшего. Он, великий Дон Карнаж, гроза небесных пространств, остался один на острове, точно потерпевший крушение несчастный. «А я и потерпел крушение. — Карнаж невесело усмехнулся. — Самое страшное и уничтожающее». Балу ушёл в отставку, членов команды разбросало по свету, Кит — этот мальчишка, которого капитан когда-то взял под своё крыло, как родного сына — сбежал. Только он, маэстро криминала, тот же. На том же месте, с той же непрошибаемой гордостью и истинно лисьими лукавыми взглядами на жизнь. Хотя… Что касается взглядов, вряд ли их можно назвать теми же. После череды предательств и пяти лет, проведённых вдали от города, в неприятном обществе собственного сознания, Карнаж переосмыслил некоторые события своей жизни, отражённые на листах помятой бумаги. Эти мемуары — для кого он их пишет? Для тех, кто спустя года осмелится наведаться в обитель пиратства и найдёт здесь знаменитого капитана и плод его помутившегося разума? Быть может так. Пусть читают, пусть знают, что даже на веку благородного Дона Карнажа были и дружба, и любовь, и предательство. Любовь. Высокое чувство, что доводит до безумия, заставляет совершать глупые поступки. Карнаж испытал его однажды. — Виолетта, — лис опять прикоснулся к перевёрнутой фотографии и нежно провёл дрожащим пальцем по рамке. — Моя гордыня виной нашему расставанию. Карнаж не ошибся. Не откажись он тогда от её чувств ради честолюбивых помыслов, может, не остался бы в пятьдесят пять лет в одиночестве, забытый и брошенный всеми. Но разве молодость не имеет права на ошибку? Они оба были юны, горячи, не умели уступать. Однако капитан чувствовал, что уступить должен был именно он. Не уступил. В памяти его роились осколки прошлых встреч, болезненных расставаний, великих целей и канувших в лету надежд. Виолетта являлась лишь одним из таких осколков, подобрать который теперь и вклеить в общий пазл не представлялось возможным. Карнаж скомкал последний лист бумаги и с отвращением бросил в огонь пылающего камина. В воздух в хаотичном танце взметнулся фонтан искр. Гордость сыграла с ним злую шутку, и если б не она, то рядом остались бы и Виолетта, и пираты, и названный сын. Сын… Имя Кита Ветрогона, как и Виолетты, покрылось льдом десятилетий. Лёд и больше ничего. Вздорный мальчишка не проявил к своему первому наставнику никакой теплоты и отверг то самое ценное, что в силах предложить ребёнку взрослый — родительскую защиту. Величественному Дону Карнажу предпочли какого-то лодыря и разгильдяя из лётной кампании. «Интересно, каким вырос неблагодарный беспризорник, имея подобный пример перед глазами в детстве?» Уже неважно. Главное — щемящее ощущение всеобъемлющей пустоты, что чёрной дырой зияла в груди у бравого капитана воздушных пиратов. Кит признал отцом Балу. Виолетта ушла к тому сомнительному типу, команда распалась. Искать виноватых не имело смысла. Но все эти годы Карнаж винил только их — гнусных предателей, что не ценили общество столь выдающейся личности. А как ещё? Ответственность всегда лежит на плечах тех, кто капитулировал первым. Не всегда. Этим вечером Дон Карнаж осознал кое-что важное. Закат лениво догорал ярким красно-оранжевым светом на горизонте. Отдалённый шум прибоя ласкал слух. Только чайки орали как-то иначе; противнее, злее, громче. Будто возвещая о грядущей беде. Всё, что произошло с капитаном, произошло не из-за мерзких козней врагов, не от подлости окружающих, а из-за его, Карнажа, действий. Виноватый здесь один. И это он. Лис медленно опустился обратно в кресло, глядя в пустоту. На лице у него застыла отчаянная неподвижная полуулыбка. Горячий нрав, как последний снег на весеннем солнце, растаял перед жутким выводом: виноватым был он. Огонь в камине потух. Карнаж не заметил ни того, что погасла последняя свеча, и кабинет погрузился в густой сумрак, ни того, что по щеке прокатилась слеза, не услышал и чуждого рёва моторов на улице. Прибыли гости. На остров приземлились несколько служебных самолётов правительства Кейп-Сюзета. Из кабин повыпрыгивали вооружённые подчинённые мэра с недобрыми намерениями относительно знаменитого пирата. В коридорах раздались гулкие звуки шагов. А Карнаж продолжал сидеть. Душевный покой, за который он всеми силами старательно держался последние месяцы, как утопающий за спасительный канат, карточным домиком рухнул вниз, на пепел растоптанного прошлого. Нет больше удалого капитана, нет артистичного и благородного Дона Карнажа. Когда дверь в комнату распахнулась от мощного удара, и полоса света упала на худощавую фигуру — гордую, хоть и придавленную грузом недавних потрясений — капитан неспешно поднял голову на вошедших. — По приказу мэра города Кейп-Сюзета, на основе охраны закона, за деяния против власти, имеем предписание на арест капитана воздушных пиратов Дона Карнажа и заключение его в дальнейшем на пожиз… — Полицейский — рослый серый пёс — не договорил. Лис остановил поток заученной речи преисполненным собственного достоинства жестом: всё-таки врождённую стать не искоренить в одночасье. — Уно моменто, сеньоры. — Карнаж взял со стола незаконченные мемуары, сложил в аккуратную стопочку и протянул ошарашенному полицейскому. — Возьмите и отдайте вашему доблестному мэру. Я буду сидеть за решёткой до конца дней, но хочу, чтобы эти записи оставили без изменений. А теперь — действуйте, господа. — И Карнаж уверенно ступил навстречу отряду. Полицейские в смятении переглянулись. Дон Карнаж не производил впечатление напуганного или угнетённого и озлобленного преступника. Напротив — неожиданный арест он принял с долей благодарности за своевременное освобождение от мук разума. Тот, кого они надеялись схватить как жалкого воришку, вёл себя, как король. Наручники щёлкнули на тонких запястьях, закрылась дверь кабинета; капитан царственно прошествовал к самолёту в окружении служащих. Обречённый и одновременно восторженный взор Карнажа последний раз окинул просторы Питатского острова. — Встречай своего героя, Кейп-Сюзет, — лис сдавленно рассмеялся. — В путь, сеньоры, в путь!