Главный спектакль.

Ревность Майка Уилера стала погодным явлением в их компании. Если Уилл задерживался после школы, чтобы помочь однокласснице с рисунками для стенгазеты, Майк хмурился и бубнил: — Опять эти рисунки. Он, что, не может просто сказать «нет»? Если Уилл смеялся над шуткой нового парня на физкультуре, Майк отводил его в сторону и с упрёком спрашивал: — А что он такого смешного сказал? Я что, так уже не шучу? Сначала это казалось забавным, но в конце концов, это начало всех бесить. — Ты опять дуешься, — констатировал Лукас в школьной столовой, наблюдая, как Майк вонзил вилку в картофельное пюре, глядя на Уилла, который мирно беседовал с Робин за соседним столом. — Я не дуюсь! — огрызался Майк. — Просто интересно, о чём они там могут говорить часами. У неё что, нет других друзей? — Ну, видимо, нет, — сухо отвечала Макс, не отрываясь от комикса. — Потому что Уилл — единственный, кто может её понять с полуслова. Это дар. Компания уже привыкла к состоянию «Майк снова ревнует». Но в тот день напряжение достигло предела. Взрыв произошёл после школы. Уилл сказал, что не может пойти играть в аркады, потому что обещал Робин составить ей компанию на шоппинге — она хотела обновить гардероб перед каникулами и попросила его о «честном мнении со стороны». — Опять ты бросаешь нас ради неё? — взорвался Майк. — У тебя что, кроме её гардероба своих дел нет? — Майк, хватит, — тихо, но твёрдо сказал Уилл, впервые за долгое время. — Это мои дела. — Твои дела — это мы! — закричал Майк. — Твои друзья! А ты вечно где-то пропадаешь с кем-то ещё! И тут вмешались Лукас и Дастин. Они молча переглянулись. Взгляд был один: «Всё. Хватит». — Знаешь что, Майк? — спросил Лукас, вставая. — У нас есть отличное решение. Они не стали слушать протесты. Силой, смехом и угрозами они затащили возмущающегося Майка и смущённого Уилла в подсобку театрального кружка — маленький, пыльный чулан с костюмами и декорациями. — Разбирайтесь, — сказал Дастин, запирая дверь на ключ снаружи. — Пока не договоритесь, кто кому и что должен, вы не выйдете. Мы подождём. Ровно 30 минут. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Их поглотила тишина, густая от пыли и старого бархата. Узкий луч света пробивался из-под двери. Сначала они просто стояли, не глядя друг на друга. Стыд и злость висели в воздухе. — Доволен? — первым нарушил молчание Уилл. Его голос дрожал. — Теперь мы оба тут заперты, как идиоты. Спасибо тебе. — Мне не нужно было это! — выпалил Майк. — Мне нужно было, чтобы ты просто был рядом! Как раньше! — Я рядом! — Уилл повернулся к нему, и в его глазах блеснули слёзы обиды. — Я всегда рядом! Но я не могу жить только тобой, Майк! У меня должна быть своя жизнь! Ты же дружишь с другими, и я не ною! — Это другое! — Почему?! Почему это другое, Майк? Скажи мне! Почему, когда я провожу время с кем-то ещё, тебя это так бесит? Что тебе от меня нужно?! Вопрос, наконец, был задан вслух. Он повис в пыльном воздухе, огромный и неудобный. Майк задохнулся. Он смотрел на Уилла — на его растерянное, обиженное лицо, на его знакомые до боли черты, которые в последнее время стали причиной такой боли. И все стены, которые он годами выстраивал в своей голове, рухнули под тяжестью этого простого «почему». — Потому что… — голос Майка сорвался. Он сделал шаг вперёд. — Потому что я не хочу делить тебя ни с кем. Потому что, когда ты не со мной, мне кажется, что всё идёт не так. Потому что… потому что это не просто дружба, Уилл! И я это ненавижу! Я ненавижу, что мне не всё равно, с кем ты смеёшься! Я ненавижу, что я такой! Он выкрикнул это, и в его голосе была вся накопленная за месяцы злость, направленная не на Уилла, а на самого себя. На свою неспособность быть просто другом. Уилл замер. Слёзы на его глазах высохли, уступив место шоку. Он смотрел на Майка, который стоял, сжав кулаки, дыша, как загнанный зверь. — Что… что ты имеешь в виду? — прошептал он. — Ты знаешь, что я имею в виду! — почти закричал Майк. — Ты всегда знал! С самого начала! Ты просто делал вид, что не замечаешь! Как и я! Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой — не враждебной, а наэлектризованной, полной невысказанной правды, которая, наконец, вырвалась на свободу. Они стояли так близко в тесном пространстве, что чувствовали тепло друг друга. Уилл медленно покачал головой. — Я не делал вид… Я боялся. Боялся, что если я что-то скажу, если что-то сделаю… я тебя потеряю. Ты — самое важное, что у меня есть, Майк. И тогда Майк сдался. Вся злость, всё напряжение ушли, оставив после себя только усталость и огромное, непреодолимое желание. Он закрыл расстояние между ними за долю секунды. Его руки поднялись и схватили Уилла за лицо, грубо, без предупреждения. — Ты никогда не потеряешь меня, — прохрипел он. — Понимаешь? Никогда. И он поцеловал его. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это была печать. Это было «заткнись», «наконец-то» и «я тоже боюсь» в одном порыве. Губы Майка прижались к его губам с такой силой, что Уилл отшатнулся, ударившись спиной о стеллаж с париками. Но он не сопротивлялся. Наоборот, его руки вцепились в кофту Майка, притягивая его ближе, отвечая на поцелуй с той же отчаянной силой. Это был голод, долгие годы сдерживаемый под маской дружбы. Они целовались в пыльном чулане, среди призраков старых спектаклей, и это было самым настоящим моментом в их жизни. Именно в этот момент, когда они наконец-то нашли друг друга в этом хаосе чувств, раздался громкий щелчок замка. Дверь распахнулась, впуская поток света из коридора. На пороге стояли Лукас и Дастин с бутафорскими часами в руках. — Ну что, полчаса прошло, — начал было Дастин. — Договорились вы там… И он замолк. На их лицах застыло одно и то же выражение — полное, абсолютное ошеломление. Они застали их в самом эпицентре: Майк прижал Уилла к стеллажу, их лица были слиты в одном жарком, беспорядочном поцелуе, руки вцепились друг в друга так, что белели костяшки пальцев. — Время… закончилось, — глухо закончил Лукас, но его слова повисли в воздухе, никем не услышанные. Майк и Уилл оторвались друг от друга, задыхаясь, их губы опухшие, глаза — дикие от осознания того, что их не только выпустили, но и застукали на самом сокровенном акте. Они смотрели на своих друзей, а те смотрели на них. В чулане воцарилась тишина, более оглушительная, чем любая ссора. И теперь предстояло объяснять не свои ссоры, а то, что стало их решением. Они стояли в дверном проёме, как застывшие фигуры из того самого чулана. Секунда тянулась вечностью, наполненная лишь тяжёлым дыханием Майка и Уилла и звуком падающей на пол картонной короны с ближайшего стеллажа. Первым пришёл в себя Дастин. Его мозг, обычно способный выдать теорию на любой случай, на этот раз выдал только короткое замыкание. Он медленно поднял руку и ткнул пальцем в их сторону. — Вы… вы… — он сглотнул. — Вы же должны были… выяснять отношения. Словами. Обычно… так и делают. Лукас осторожно, как будто боясь спугнуть, перевёл взгляд с Майка на Уилла и обратно. Его лицо выражало не шок, а глубокое, почти философское понимание. Он медленно кивнул. — Ну… — начал он, и в его голосе не было осуждения, только лёгкая ирония. — Кажется, они их выяснили. Очень… наглядно. Майк и Уилл всё ещё не могли вымолвить ни слова. Они стояли, оторвавшись друг от друга, но связь между ними была теперь физически ощутимой — наэлектризованный воздух, опухшие губы, горящие щёки. Уилл первый опустил взгляд, но его рука, будто сама собой, потянулась и нашла руку Майка, сжав её в трясущихся пальцах. Это был жест не для зрителей, а для себя — опора в этом хаосе. Лукас, видя это, вздохнул и сделал шаг вперёд, словно принимая на себя роль миротворца, хотя мирить было уже не с кем. — Ладно, — сказал он твёрдо, глядя прямо на Майка. — Объяснять что-то не надо. Всё и так… предельно ясно. Хотя способ выбора места, ребята, — на двойку. — Он махнул рукой в сторону пыльных костюмов. Шок постепенно сменялся принятием, а принятие — лёгким, пока ещё смущённым любопытством. — Ну что, — сказал Дастин, нарушая молчание. — Раз уж вы всё… э-э… прояснили, может, выйдете из этого музея ужасов? Или вам ещё нужно время на… продолжение переговоров? Майк и Уилл наконец двинулись с места, выходя из чулана в свет коридора. Они по-прежнему держались за руки. Им было неловко, стыдно, но в груди бушевало странное облегчение. Самый страшный секрет был раскрыт самым нелепым образом, но они выжили. Более того — их друзья, хоть и ошарашенные, не отвернулись. Они просто стояли и смотрели на них, и теперь в их взглядах читался один общий вопрос: «И что теперь?» Но задавать его вслух никто не решался. Это был уже следующий уровень их странной, запутанной истории, и разбираться с ним предстояло им самим. Вместе.