Самое болезненное во встречах

Невермор встречает своими серыми стенами, вызывая нечто более приятное. Неожиданное. Будто возвращение во второй дом, которого Аддамс не особо искала, но обрела не только в стенах, а в людях, которые её окружают. И если разум слишком легко сложил образ Энид — это вряд ли имеет какую-то связь. Подъем на последний этаж вызывает странное ожидание, нетерпение и ускоренное биение сердца отнюдь не из-за лестницы. Замерев пред дверью, отмечая следы от скотча, девушка лишь слегка повела бровью и вошла внутрь. Когда Уэнсдей входит в их комнату, её цепкий взгляд замечает занятные вещи: слишком много людей, оборотней, судя по всему; какой-то парень откровенно строит глаза Энид; а на собственной половине комнаты идеальная чистота и ни одного шерстяного безобразия. Это поражает, но ещё сильнее тормозит на пороге, когда глаза Энид встречаются с её. Взрыв вселенной. Странный комок в груди заполоняет грудную клетку до отказа. Где-то во внутреннем кармане подозрительно потяжелели письма от волчицы, показывая, что даже такая краткая разлука что-то изменила в их попытке отношений… — Соседушка! — вмиг оставляя темноволосого парня, что посмотрел на Синклер глазами побитого щенка, которого оставили на морозе, Энид, держа руки за спиной, двумя короткими прыжками оказалась перед Уэнсдей, а у той будто язык к нёбу прилип, а губы соединились в единые куски плоти, не позволяя сделать ничего, кроме краткого кивка, прежде чем отойти к своему столу и прекратить смотреть на волчицу такими распахнутыми глазами. Она изменилась. Стала ещё ярче, хоть краски были знакомы, но что-то во взгляде Энид попросту перевернуло планету. И прежде чем руки начнут раскладывать вещи, снимать ранец с плеч, Синклер, слегка рыкнув, начала выгонять оборотней из их комнаты. Но Уэнсдей всё равно не смотрит, всё равно старается казаться всё той же отстранённой глыбой льда и неприступности, даже когда дверь захлопывается, а чувствительные уши ловят приближающиеся шаги. Можно было бы достать лезвие ножа из рукава, остановить словами, взглядом, но вместо этого Аддамс терпеливо ждёт, пока сильные руки не обнимают её со спины, прижимая к горячему, обжигающему, сносящему всё потоками лавы, телу. — Привет, соседушка, — голос меняется, становится менее ярким, более тихим, но в то же время плотным, заставляя Аддамс применить весь свой опыт нахождения на пытках, лишь бы не вздрогнуть, что не помешало мурашкам всё равно пробежаться по спине, а сердце остановиться, чтобы тут же решительно отбивать похоронный марш её одиночеству и стоицизму. — Удивительно, как быстро ты выгнала этот сброд щенков и как они не разгромили всю комнату, — Уэнсдей не торопится поворачиваться, позволяя себе, не глядя на довольную ухмылку волчицы, насладиться крепкими объятиями и жаром. — Во-первых: ты тоже часть стаи, просто без шерсти, а во-вторых… я их не пустила на твою часть комнаты. Пришлось даже выпустить когти пару раз и рыкнуть… тоже пару раз, — Энид слегка посмеивается, и от этого звука Уэнсдей готова прямо сейчас обернуться, проводя кончиками пальцев по зажившим следам и шрамам. Волчица не врала — они заметны (и прекрасны в своём ужасном великолепии). Вместо этого Уэнсдей наконец-то вспоминает как двигаться, а потому укладывает вечно холодные ладони на кипящие жаром руки Энид, едва ли не вызывая странное шипение от соединения температур. — Я против того, чтобы входить в стаю подобных дегенератов, на которых требуется рычать, чтоб они поняли базовые правила нахождения в гостях, — Аддамс не знает, почему в душе стало намного спокойнее, когда девушка делится с ней подобным откровением вслух, а не строчками прыгающих букв на бумаге, — не хочу, говорить нечто несвойственное мне, но… хорошо, что прогнала их. — По-моему, это очень свойственная тебе фраза, просто произнесена с иным характером, — Энид посмеивается более ярко, несдержанно, вынуждая дрожать каждый орган внутри Уэнсдей, а провидица и рада. Позволяет себе легкую ухмылку и более крепкое касание ладоней, проводя по нежной коже своими грубыми кончиками пальцев, — но я рада, что ты рада. И я ужасно соскучилась по твоему запаху не с писем. Ах точно, важный аспект, о котором Уэнсдей почти забыла при встрече — они переписывались все каникулы обычными письмами. Бумажными. С кучей марок, собственным запахом и эмоциями, которые заметны опытному глазу, читаемыми от нажима ручки. Делились чувствами, позволяли себе окунуться в прошлое, где каждое письмо было будто лучом сквозь тяжелое небо, пронзая копьём самое сердце с первой же строчки. — Это звучит… неплохо. Не так уж плохо, что я писала длинные письма, мм? Ты их сохранила? — стоит ли говорить, что письма Энид хранились прямиком у черного сердца под пальто, являясь естественным грузом и ответственностью, которую приняла Уэнсдей, решившись вступить в данные отношения, которые, что удивительно (опять данная эмоция), не душили, как ожидала девушка, а напротив — наполняли силой и легкостью. — Конечно. Я… хм… — Энид напряглась и Аддамс, желая увидеть все эмоции в этих глубоких глазах, всё же оборачивается, заглядывая в их глубины и отмечая… яркое смущение, что красило щеки напротив в ярко-розовый, — о, не смотри так, это ещё более неловко, — жалобно произносит волчица, закидывая голову к потолку, лишь бы не видеть тёмные омуты своей провидицы. — Учитывая наш возраст и то, что ты оборотень, если это касается самоудовл… — Аддамс резко оказывается с чужой ладонью на губах, пока широко раскрытые глаза Энид, алые щеки и уши волчицы не оказались слишком близко. Жарко… Хорошо. — Помолчи, умоляю. Это не касается той темы, что ты решила поднять. Боже. Я просто сплю с ними под подушкой, — бурчит волчица и медленно отнимает руку от губ Уэнсдей, замечая легкую ухмылку, — …что? — Удивительно, как легко смутить ту, кто раньше был повёрнут на отношениях. Что изначально смутило тебя в данном действе с письмами? — Уэнсдей, не позволяя Энид отодвинуться, хватает её левой рукой за рукав блузки, а правой проводит кончиками пальцев по шрамам, ощущая, как сбивается собственное дыхание. Что ж, она тоже оказалась втянута в игры гормонов, пусть и не в подобном ключе, о котором говорила ранее. — Ну… Не знаю. Я помню, что мы договорились развивать отношения медленно, вдруг это слишком быстро. — Я хочу медленного развития, чтобы не сгореть во всём том, что ты мне даришь, — относительно спокойно делится Уэнсдей, впитывая новый образ Энид себе на подкорку сознания. Позволяя себе отпечатать новый облик с этими черными, достаточно заметными, акцентами, новой прической, что тоже приманивала взгляд. — Ты говоришь очень романтично, знаешь. Это мило, — наконец ладони Энид возвращаются на талию своей девушки, даря более спокойную улыбку, — итак… а ты сохранила мои письма? — Я храню каждый аспект того, что ты мне подарила. Признаться, пришлось даже пару раз выбраться в город и зайти в какую-нибудь кофейню, заказывая твои невыносимо сладкие напитки, лишь бы ощутить их аромат. Ну и послушать приторную попсу, которая просто позволяла мне ощутить связь. А письма я храню рядом с тем органом, о существовании которого, если бы не вынужденные кардиограммы, пришлось забыть. Письма во внутреннем кармане моего пальто. Скрытого внутреннего кармана, разумеется, — пусть Уэнсдей не нравятся слова, которыми её только что описала Энид, она принимает их и понимает, что это способ волчицы сказать комплимент. Может, не очень высокопарный способ, но приятный тем, что она пытается. — Нельзя быть такой, Уэнсдей. Из-за всего этого я очень хочу тебя поцеловать. Оборотни тактильные партнёры, так что… Именно поэтому твои письма были не просто под подушкой, а рядом с носом, пока я обнимала игрушки, представляя тебя. — Я менее мягкая и податливая в постели, — произносит Уэнсдей с ухмылкой, при этом её взгляд всё также светится доселе неизведанным теплом с граней сумасшествия. Такой взгляд заслуживает слишком малое количество её семьи. Теперь ещё и Энид. Замечая новую волну смущения на щеках своей девушки, ворон снова проводит кончиками пальцев по её щеке, проводя следы шрамов, пока взгляд падает на губы. — На самом деле, я думала подарить тебе кое-что… Но думаю, два подарка за один день тоже неплохо, — говоря будто сама с собой, Уэнсдей становится на носочки и тянется к Энид, которой не нужно было говорить дважды. Губы соединяются в простом касании, прикосновении, что замедляет время вокруг и выбивает кислород из лёгких. Интересная пытка, сворачивающая органы в морские узлы и царапающая треснувшими костями мышцы. Глаза закрылись против воли, но доверие к волчице слишком сильно, чтобы иметь силу сохранять бдительность. Они в их комнате. Разделяют нежный момент отношений наедине друг с другом у стола Уэнсдей. Показывают не просто словами в письмах о тоске, но и касаниями. Энид крепче прижимает Уэнсдей к своему телу, пока сама ворон укладывает прохладные ладони на шею волчицы, позволяя целоваться удобнее, дольше, наслаждаясь каждым аспектом. Это было слишком приятно, чтоб остановиться, но время неумолимо движется, а их подростковые гормоны кипят, вынуждая целовать более уверенно и на грани. — Не знаю, что за первый подарок ты имела в виду, но… Я не против и таких подарков тогда, когда ты захочешь, — почти что мурлычет Энид, прислоняясь своим лбом ко лбу Уэнсдей. — У меня только два правила: лучше делать это наедине, а также, чтобы ты не отвлекала меня во время писательского часа. Хотя бы не настолько явно, cara mia, — девушка напротив слишком счастливо улыбается, а Уэнсдей понимает, что лёгкое ожидание даже пошло им на пользу. И неважно, что будет дальше, какие испытания им пришлёт как сталкер, так и видения Уэнсдей. Они справятся вместе. Пусть с ссорами, пусть с напряжением, но они пройдут этот путь своей маленькой стаей. И когда наступит момент спасти альфу от самой себя, Уэнсдей окажется рядом, ведь иначе и быть не может. Если кто забыл, Аддамсы любят единожды, как и оборотни.