Иллюзия луны

— Что на этот раз, Лавгуд? — послышался мрачный голос со стороны подоконника. Оттуда же тянулся шероховатый аромат парфюмированной амбры, больше напоминавший дымку от костра. — Оставила одного из Кэрроу без метлы, а другого без палочки?       Она даже не огляделась, заведомо привыкнув к чужой компании в ванной старост. Только лишь поправила белокурые локоны, зацепившиеся за серьги, и огляделась, пройдясь взглядом по потолочной лепнине.       Полумрак комнаты ей нравился. Для Луны было отдельным удовольствием наблюдать отсюда за тем, как истошно лунный свет заливался в высокие окна, прибиваясь ко дну бассейна. Это место могло потягаться с притягательностью астрономической башни.       Вытянув перед собой руку, Лавгуд заиграла пальцами в полотне лунного света, смотря за тем, как сиятельная линия игриво скользила по изломам кожи, огибая каждый перегиб неглубоких морщин.       Все это время Нотт наблюдал за ней, тихо прибившись к оконной раме. Потягивая набитый табаком сверток, он разглядывал ее лицо сквозь затянувшуюся пелену дыма, отчетливо выделяя среди него искрящиеся радужки когтевранки. — В этом нет необходимости, — заверяет она, не спуская взгляда с блика, пойманный на запястье, — это всего лишь следствие.       Он не ответил. Лишь неторопливо начал стягивать с себя мантию, выпуская густое курево с губ, клубящееся кверху. — У тебя особое разрешение на посещение ванны старост? — вскользь интересуется он, бережно откладывая накидку в угол подоконника, естественно скользнул пальцами к галстуку, сдавивший шею.       Теперь она сидела на краю ванны, непрерывно изучая водную гладь.       То ли Луна наблюдала за отражением неба, то ли за искаженным выражением лица слизеринца, но, внезапно даже для него, она всколыхнула пальцами воду, разрушив и без того волнительную тишину комнаты. — У тебя в волосах целый млечный путь, — загадочно протянула она, наклонив голову, — точно этой ночью ты был поцелован самой луной. — Неторопливо прибавила Лавгуд, улыбнувшись.       Скрип его подошвы потревожил слегка влажную плитку, а сам звук заставил ее обернуться, столкнувшись с его анфасом перед собой. И моментально его строгие черты лица утонули во мраке, спиной загородив ночной массив.       Друг о друге они знали лишь через призму чужих взглядов, а когда спотыкались сами, то лишь смотрели в глаза не больше секунды, в конечном счете проходя мимо. Луну не интересовали новые знакомства, пускай те случались и почти всегда не по ее собственной воле, но о дружбе со слизеринцем она мечтать не смела – это был даже не предел желаний, скорее то, чего она неосознанно избегала, никак не возводя в парадигме своих убеждений. Только едва ли она была сторонницей порицаний. На все есть людская воля, вразумительно заверяла себе она, выплясывая на балу в компании Драко. И не было ничего возмутительного в их мимолетных объятиях на мазурке. Удивительно, к нему она относилась даже с глубоким пониманием.       Но так не было с Теодором, рано, как и она, лишившийся матери. И если Луна была непонятой остальными, то он оказался тем, кто смотрит в другую сторону – отщепенцем среди змеиных эмблем, готовящихся к нападению. Именно это было катализатором, заставляющий ее невольно теряться в его присутствии, ведь никогда прежде он не смотрел на нее.       Так было и сейчас. Пускай его припыленная первым снегом радужка обнажилась перед ее глазами, Луна не видела свое отражение. То было лишь искажение; неистово атакующие мелкий пруд капли дождя, не дающие расправиться покрывалу под натиском ветра.       Редкие брызги родинок, созвездием протянувшиеся на скуле, неосознанно привлекли ее взор, а Нотт сгорал от раздражения, теплящееся внутри от ее вечного ребячества, вызванное детской наивностью. Та, что не была способна противостоять злу, внезапно обнажила миру оскал, пускай с откровенной нелепостью для остальных. — Признаться, я был удивлен, найдя парящую схему тайных холодов замка. — Указательный палец филигранно смотрел в потолок, подчеркивая ее оплошность. — Ты ведь не думала, что я решу умолчать о твоих визитах сюда перед Снейпом, Лунни?       На его издевательское обращение на девичьих губах выступила лишь скромная улыбка, и пока она могла ощущать его дыхание на кончике носа, эта дистанция была обосновано критической. Теодор даже наклонился, рукой припав к борту по левую сторону от Луны, невольно ощущая, как секущиеся концы длинных волос щекочут кожу, извиваясь по его запястью. — Я признательна, что ты решил сохранить мою тайну, Теодор. — Совершенно буднично протянула Лавгуд, не опуская уголки губ. — Кажется, я заимела некоторую схожесть с нарглами.       Усмешка, слетевшая с ее языка, заставила его решить, что это какая-то сумасшедшая шутка, выдуманная когтевранкой, только он не улыбнулся даже для любезности. В ответ она лишь сильнее отклонилась назад, будто бы желая спиной прибиться ко дну ванны, и вновь вгрызлась взглядом в парящие свечи, совсем не таящие даже спустя сутки.       Ее компания была утомительной и слишком уж уморительно осознавать, что он повелся на ее мелкую шалость. А все потому, что ее визиты стали обыденностью в столь тусклые времена школьной жизни.       Он разогнулся, вернув себе выправку, и осознал, что сигарета, все это время тлевшая в пальцах, погасла, ровно как и звезды, упавшие на землю. — Понятия не имею, о чем ты можешь думать. — Вскользь бросает он. Тише, чем намеревался, глядя на тонкую дорожку дыма, так и не поднявшаяся к потолку. — Твое барахтанье на суше не приведет к победе.       Луна медленно опустила взгляд к нему. Впервые после его слов и так, будто бы теперь ей была уготована сама действительность, все это время скрытая под толстой пылью из сказок и небылиц. Она не сводила глаз с его лица, драматично вытянув перед собой руку, чтобы взглянуть на него сквозь пальцы, образовавшие кольцо. Точно она пыталась ощупать его, не притрагиваясь. Почувствовать само естество.       Стоя в нескольких шагах от нее, Теодор, словно это был вызов, не сводил с нее холодного взгляда, не поддаваясь чудаческим движениям пальцев рук, редкому взмаху ресниц, натянутым уголкам губ. И только густой смог отделял их, не позволяя протянуться дальше.       Вместо ответа Луна пожала плечами. Это вышло настолько повседневно, что слизеринец больше не желал вытягивать из нее слов, довольствуясь только неловкими действиями. Эта непредсказуемость даже казалась обыденностью сурового дня, пока она не выпрямилась, соскользнув с бортика ванны.       Холодная плитка отозвалась под ее босыми ступнями едва слышным липким прикосновением. Она прошла сквозь завесу, вывалившись из горького тумана, пока он пускал кольца, оценивая влажные следы на полупрозрачной рубашке когтверанки, протянувшиеся от влажных платиновых волос, от воды показавшиеся цвета паучьей нити, серебрящейся на деревьях от утренней росы.       Пока что-то не смутило его в отражении ее глаз. — Ты ведь понимаешь, что однажды я действительно могу все рассказать Снейпу? — неуверенно бросил Теодор, отступив на полшага.       Луна кивнула, будто речь шла о погоде. — Безусловно. Тогда ванна станет просто ванной, а ты – просто Теодором. — Она на мгновение задумалась, не сводя отрешенного взгляда с его лица. — Ты, наконец, начинаешь видеть больше. Не жалко будет потерять эту способность?       Лавгуд не ждала ответа ровно также, как никто не ждал от нее сопротивления. Она только лишь завела руки за спину, покачавшись на месте взад-вперед, а после шагнула в сторону, вновь задержавшись перед ванной. — Ты мне нравишься, Теодор, — загадочно протянула она, на секунду обернувшись, чтобы зацепиться за него взглядом, — но не так, как принято – в тебе есть шарм удобства. — Она поджала губы перед тем, как добавить: — Будто омела, известная каждому своим обычаем, или порог, который нужно переступать с правой ноги.       Луна не двигалась и, казалось, даже не моргала. Замерев перед бассейном, она лишь бездумно смотрела на подсвеченное ночью дно, уповая блеску. В это время Теодор не поддавался ее негласному желанию о загадочной тишине. Избавив себя от лишних мыслей, он бросил окурок в угол комнаты, слыша, как тот протяжно зашипел. Руки прошлись по волосам, загребая назад, глаза устало прикрылись, надеясь хоть ненадолго стянуть с себя следы бессонницы, пока капля, размером с булыжник, не погрузилась вглубь ванны, заставив его обернуться.       Поломанный силуэт Лавгуд, прибившийся ко дну плитки, гротескно увеличился. Казалось, она искала что-то еще, оставленное здесь когда-то, но Теодор понимал умом, что для когтевранки не нужны оправдания – она оплот беспорядка.       Втянув в себя воздух, он боролся с желанием подорваться к ней, заставив стихнуть джентельменский импульс, проскользнувший в мышцах. А дальше послышался рваный смех.       Забавно, проносится в его голове, стоило только завидеть вьющиеся пряди, вынырнувшие на поверхность. Это сумасшествие было до того нормальным, что Нотт не мог заставить себя вернуть рассудок. Лавгуд безумна, заверял себя слизеринец, языком пройдясь по шершавой губе, ощущая прохладу, протянувшаяся со школьных коридоров, что делает ее до неуклюжего нормальной.       Прошла минута, за которую когтевранка даже не попыталась хотя бы оттолкнуться, чем и заставила его все же обхватить ее запястье, насильно вытягивая на воздух. Пальцы свободной руки нащупали еще сухое плечо его рубашки, мокрым хватом цепляясь за лоскут ткани, из-за чего он теряет равновесие, спиной прибиваясь к стенке ванны.       В перламутровом полумраке комнаты Лавгуд показалась ему привлекательной. Настолько, что зубы сводило от оскомины, пробудившая желваки на скулах. И пока он сдерживал свое замешательство, она уже сидела на бортике, теперь раскачивая ноги в водной глади в такт собственной музыке. — Мне не нужны союзники, — неожиданно говорит она в пустоту, глядя на слегка влажные волосы Теодора, потерявшие форму, — и герои мне тоже не нужны. Они слишком заметные.       Он свел на переносице брови, оглядывая ее профиль. Галстук, до этого неприглядно ослабленный, теперь извивался от колыхания воды словно ненужная удавка. Тогда он устало потянулся к пуговицам на рубашке, неторопливо выталкивая каждую. — И, тем не менее, ты водишь дружбу с Поттером, — подмечает Теодор, не сводя с нее взгляда, — хотя меня используешь как укрытие. Забавно.       На ее губах вновь заиграла мягкая улыбка – почти извинение за сказанное. — Укрытия у меня нет, — Луна выпрямилась, расправила волосы, сбросив за спину, и наклонила голову в сторону, глядя на него, — так вышло, что ты бываешь здесь чаще других.       Мокрая рука Нотта прошлась по волосам, пальцы с заметным усилием проскользнули сквозь спутанные локоны. Но слушал он предельно внимательно, не сводя пристального взгляда, даже когда пришлось стянуть с себя отяжелевшую рубаху, бросив ее на плитку. — Кэрроу начнут искать виновного, — отозвался он, пускай она не просила его мнения, — и когда найдут.. — Они не найдут меня. — Перебила Луна тихо, улыбнувшись. Простая формальность или же фантастическая нелепость: он не знал, но подплыл ближе, замерев перед ее коленями, блестящие от влаги под ледяным светом. — Они найдут ошибки, неточности, случайности. — Стоило пальцам случайно притронуться к его руке, сжимающие борт по обе стороны от нее, она невольно вздрогнула, от неожиданности пожав плечами. Точно вернула себе флегматичность движений. — Это очень утомительно – воевать с тем, что нельзя наказать. — Веришь в свою безнаказанность? — усмехается он, взглянув исподлобья. — Конечно, никто не будет подозревать Лунни – это был бы верх маразма.       Она улыбнулась. Впервые со смешком, мягко прокатившийся по комнате теплым сорвавшимся голосом, на что Теодор сощурился, пытаясь найти эту эмоцию – обиду. Но когтевранка была предельно спокойна. Все такая же, какая и всегда. — Я в сговоре с нарглами,  — припоминает Лавгуд, поднявшись на ноги, — а, значит, никто не может знать, что пропадет следующим.       Нотт кивает к ее ступням – босым, мокрым, оставляющим небольшие следы от каждого шага. — Видимо, сегодня была твоя обувь.       Она рассмеялась, прикрыв глаза от улыбки. — Боюсь, Теодор, ты прав, — сказала Лавгуд, подобравшись к двери, и обернулась, напоследок бросив: — Если однажды решишь рассказать все Снейпу – сделай это в полнолуние. Тогда тебе будет казаться, что поступаешь правильно.       Дверь закрылась, пропустив внутрь прохладу замка, оставив его одного.       На месте, где сидела Луна, оставались лишь капли, спустившиеся с волос, и тепло ног, еще сохранившееся после ее ухода. И Теодор лишь закрыл глаза, спиной упав в воду.              Проклятья больше не давались. И без того то, к чему он не питал большой любви, теперь выходило через силу. Нельзя было больше сбросить с палочки хотя бы круциатус в немощного гриффиндорца, наблюдая за тем, в каких муках корчится лицо Логботтома, щекой прилипший к паркету.       Кэрроу, которая раньше наблюдала за ним с превеликим удовольствием, теперь смотрела со скукой и разочарованием, даже когда слабый зеленый луч, наконец, вывалился из палочки. Остановившись прямо перед Теодором, кончик ее древка впился в грудь, отодвинув галстук, и на лице заиграло яркое недовольство, отразившееся в оскале – то ли ухмылка, то ли насмешка. — Тебе его жалко? — интересуется Алекто, сильнее впив палочку. — Жалко же, верно? Настолько, что хочется утереть слюни рукавом мантии?       Он сглатывает, переводя взгляд к ее лицу. — А теперь запомните, что никто не заслуживает пощады. — Обратилась она к классу, звонко смеясь. — Круцио!       Электрический разряд, взбудораживший сердце, всего лишь на мгновение остановил его ритмичный ход. Теодор отшатнулся, успев ухватиться за край парты, а из угла комнаты, укрытый первородной тьмой, за ним наблюдал Малфой, сложив в бездействии руки.       Их взгляды пересеклись, но никто ничего друг от друга не требовал. Эта была лишь непогрешимая условность их выборов, об который каждый споткнулся по-своему, что позволило вернуться себе самообладание. Теодор выпрямился, дернул за мантию, поправляя мешковатую ткань, и снова взглянул в Алекто. Та уже не интересовалась им, с устрашающим вызовом скользнув к Невилу, до сих пор пытающийся отдышаться от проклятия. — Вставай. — Требовательным тоном изрекает Кэрроу, палочкой указав на его место.       Гриффиндорец слушается, находя в себе на это силы, уже оказываясь возле ее кафедры, как в него прилетает очередной круциатус, но уже с меньшей силой. Это заставило его только согнуться, болезненно схватившись за грудь.       Все притихли. Никогда Алекто не допускала ошибок; разве можно это назвать ошибкой? пожалуй. Всегда идеально резко, с ненужным выпадом господства над жертвой и необъяснимой жаждой крови, что только заставляло содрогаться первокурсников. Но теперь все иначе – проклятье ослабело, пускай она не допускала подобной мысли.       Тогда она бросила круциатус снова. Вложив больше самых низменных чувств к отпрыску предателей крови, палочка в ладони отзывалась легкой вибрацией – как доказательство мощи проклятья, ударившее в грудную клетку. Но Невилл ощущал лишь неприятный спазм, сокращавший мышцы, и больше ничего.       В этот момент Теодор понял, что это не просто ошибка – это искажение, другая трактовка непростительной магии. И то, что под нее попали те, кто сталкивался с ней в природе, навивало его лишь на одну мысль: Лавгуд что-то учудила.       Ему нужно было собраться.       Не дождавшись колокола, громогласно провозглашающий о конце занятий, он вывалился из класса Кэрроу под всеобщий гул и шибкие проклятия в спину, волоча за собой сброшенную мантию. Спустя мгновение Нотт стоял в центре ванны старост, наблюдая за тем, как знакомая ему когтевранка была подвешена под потолком, разглядывая парящие записи. Видимо, те самые, которые он видел ранее. — Твоих рук дело? — спрашивает Теодор, оставив в углу свои вещи.       Луна оставалась верна себе – взгляд перебирал хаос конспектов и разных схем, палочка извивалась вокруг одной из рун, все те же босые ступни попеременно менялись, покачиваясь в воздухе, доказывая увлеченность своим делом. И только когда слизеринец замельтешил перед ее носом, замерев под одним из листов, она, наконец, взглянула сквозь бумаги, улыбнувшись.       Глупая улыбка Лавгуд не поменялась. Разве ее можно в чем-то уличить? — Мозгошмыги указывают на то, что ты опечален. — Сочувственно осведомила его ведьма, впервые за все время сведя на переносице брови. В следующую секунду она уже парила перед его лицом, так и не выпустив из руки пергаментные листы, обеспокоено обведя левый висок Теодора пальцем. — Здесь их было много в тот день, когда тебе не удавалось сварить зелье удачи. — Как много ты знаешь? — интересуется он, перехватив ее запястье.       Она пожала плечами. — Чары парения? — кивает к ней Нотт. — Верно, — воодушевилась Луна, выбравшись из его хватки, вновь ретировавшись ближе к свечам, — невообразимо приятно. Хочешь попробовать?       В руках когтевранки уже была палочка, грозящая сотворить заклинание. — Воздержусь. — Бросает он, возвращаясь к прошлой теме. — Ты что-то сделала с палочкой Кэрроу? — Что-то случилось с палочкой профессора Кэрроу? — переспросила она в своей флегматичной манере. — Прошу, расскажи подробней, Теодор. — Мне ли рассказывать?       Наконец, она убрала бумаги, спускаясь вниз, но ноги так и не коснулись плитки, оставляя предпочтение парящему заклинанию. — Формулы имеют возможность меняться. — Загадочно протягивает она, приманивая к себе один из конспектов. — Возможно, формула ее проклятия дала сбой. — У магии не бывает формул.       В ответ Луна пожимает плечами, подхватив его за руки, и теперь они вдвоем оказались под потолком. В этот момент ответственные за правопорядки в школе оказались в ванной старост, нестерпимо оглядываясь.       Теодор не скрывал удивления, взглянув на чудаковатую приятельницу, на что она лишь улыбнулась, подплыв ближе. — Никогда не думала, что узнаю своих нарглов в лицо. — Шепнула ему в ухо Лавгуд, оставив горячее дыхание на его мочке. Нотт сглотнул, взглянув вниз.       Двое когтевранцев, держащих в руках пестрые вещи своей сокурсницы, с довольными лицами швырнули зачарованные очки и обувь в воду, переглянувшись. Это был даже не верх издевательства, но все же слизеринец покосился на Луну, продолжившая сохранять беспристрастное лицо.       Стоило им в хохоте покинуть комнату, как Нотт поморщился, спустившись вниз. — Оставь, — бросает она, оставаясь парить над ним.       Он не ответил, усаживаясь на подоконник – тот же, что и вчера. Вынув наружу сигарету, Теодор закурил, глядя вверх.       Длинная юбка Лавгуд скромно обвивала силуэт своей хозяйки, покорно сохраняя приватность. Даже когда она перевернулась на спину, подол покорно ластился к коленям, щекоча кожу. — Снова что-то заметил? — не бросив в него взгляда, поинтересовалась она, переворачивая вырванную страницу. — Твои ноги, Лавгуд.       Лист в пальцах дрогнул, замерев, и сама Луна огляделась через плечо, наклонив голову в сторону.       Смятение. Теодор распознал это сразу, стоило взгляду слегка поникнуть, потому выпустил в ее сторону кольцо из дыма, разбившееся об девичий локоть. В ответ она снова склонила голову набок, едва ли не прячась за волосами, скользнувшие по переносице. — Мои ноги... — вторит колдунья, вскользь очертив виднеющиеся в таком положении бледные икры. — ..они иногда забывают, что должны стоять на земле, — тихо закончила она, словно нашла верное слово, и вновь отвела взгляд.       Повисла пауза – хрупкая, как стекло, по которому еще не ударили, но уже занесли руку.       Теодор понял не сразу. Сначала – по слишком ровному дыханию. Потом – по тому, как она чуть сильнее сжала пергамент, будто тот мог удержать ее в воздухе. И лишь после – по странной аккуратности, с которой она держалась, избегая резких движений. Его замечание дало в ней сбой. Тот самый, который он не ожидал увидеть, но который оказалось приятнее всего наблюдать. — Ты давно так паришь? — спросил он с ленцой в голосе, будто сбавляя градус неловкости. — С тех пор, как стало удобнее не касаться. — Ответила Луна после короткой заминки. — Плитка холодная. А холод... он иногда мешает думать.       Он затушил сигарету о край подоконника, не сводя с нее взгляда. — Это из-за наказаний, — сказал он не вопросом.       Она не отрицала. И это было куда красноречивее любого признания. — Они считают, что если повторять одно и то же, — Луна медленно развернулась в воздухе, — то смысл обязательно встанет на место. Но у смысла, знаешь ли, есть привычка ускользать.       Она улыбнулась – все той же будничной улыбкой, но теперь в ней появилась трещина. Почти незаметная. Почти.       Теодор соскользнул с подоконника и встал под ней, так близко, что между ними оставалось лишь расстояние, позволенное гравитацией. — Ты заходишь слишком далеко, — произнес он глухо, — Кэрроу уже не злятся. Они ищут. — Значит, скоро найдут что-нибудь другое, — спокойно ответила она, — обычно так и бывает.       Он хотел сказать: не тебя. Но понял, что это было бы ложью.       В этот момент за дверью раздались шаги – тяжелые, уверенные, не случайные. Луна замерла, и заклинание дрогнуло: она чуть просела в воздухе, едва заметно, но Теодор это увидел. И понял. — Луна, — впервые назвал он ее по имени без насмешки и холода, — если ты исчезнешь...       Она посмотрела на него сверху вниз – долго, внимательно, будто стараясь запомнить. — Тогда ты будешь знать, что это не иллюзия, — тихо закончила она, — и что иногда молчание – тоже выбор. Просто не всегда правильный.       Шаги приблизились. Луна плавно опустилась к полу, и в этот раз ступни все же коснулись плитки. Она быстро собрала конспекты, сунула часть в нишу под ванной, часть – в карман мантии. — Не приходи сюда какое-то время, — добавила она уже шепотом. — Здесь станет слишком... обыденно.       Дверь распахнулась, коридор проглотил ее силуэт в себе. А спустя несколько дней в Хогвартсе заметят странное: уроки Кэрроу снова станут работать – грубо, больно, без сбоев. И только одной вещи будет не хватать: Луны Лавгуд больше не будут видеть ни в коридорах, ни в ванной старост. Остался только клочок пергаментного листа, застрявший между плит.

«Некоторые вещи нельзя остановить. Но можно сделать так, чтобы они больше никого не убеждали.»

      Теодор перечитывал написанное снова и снова, будто читал прощание, замаскированное под очередную странность. И в это мгновение посмотрел в воду, впервые за все время не найдя отражения полночи. Только себя – сохранившийся осколок прошлого.