Солнце, что светит в аду

Вечер в отеле «Хазбин» тянулся медленно, как патока. Эмили закрыла журнал регистрации, потерла уставшие глаза и уже собиралась подняться к себе, когда вдруг кожей почувствовала чужой взгляд. Он был тяжелым, горячим, словно кто-то рассматривал ее не просто как случайную прохожую, а как загадку, которую хотел разгадать. Она подняла глаза. В дверях стоял мужчина. Высокий, невозможной красоты, от которой у Эмили перехватило дыхание. Длинные черные волосы падали на плечи, блестя в тусклом свете ламп отеля, а над головой вились массивные черные рога, острые и благородные, словно корона. Но самое главное — его глаза. Желтые, горящие изнутри, как расплавленное золото, они смотрели прямо на нее, и в них не было ни капли зла — только усталость, боль и что-то еще, глубокое и теплое, от чего у Эмили задрожали руки. За его спиной расправлялись шесть черных крыльев. Перья были такими темными, что казались вырезанными из ночного неба, без единой звезды. Эмили узнала эту ауру мгновенно — она чувствовала ее каждое утро на своих цветах. Это был падший ангел. И не просто падший — древний, сильный, несущий в себе тяжесть тысячелетий. Он смотрел на нее, не отрываясь. Эмили почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Она сделала шаг вперед, сама не зная, что хочет сказать — просто быть ближе, просто дотронуться, просто понять, кто он и почему ее душа тянется к нему, как мотылек к пламени. Но он исчез. Просто раствонился в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и горечи. Эмили замерла, протянув руку в пустоту, и почувствовала, как к глазам подступают слезы от резкой, острой потери. Он ушел. Снова ушел. Она нашла Чарли на закрытом этаже в кабинете Аластора.Эмили подошла, все еще дрожа, и, понизив голос, описала того, кого видела. Высокий, черные волосы, рога, шесть крыльев, желтые глаза. Чарли побледнела так, что даже ее розовые щеки стали белыми как мел. Чашка в ее руках дрогнула, и она поставила ее на стол, чтобы не уронить. — Эмили, — голос Чарли был хриплым, почти испуганным. — Это был Азазель. Тот самый. Падший ангел, который исчез из всех миров давным-давно. Никто не знает, где он. Никто не видел его столетиями. Говорят, он стал тенью, призраком, который бродит между Адом и Раем, нигде не находя покоя. Эмили почувствовала, как кровь прилила к щекам, заливая их алым румянцем. Она не знала, почему краснеет, но внутри все трепетало. — Где мне его найти? — спросила она, и голос выдал ее с головой — в нем звучала мольба. Чарли покачала головой, но в ее глазах зажглась хитрая, теплая искорка. — Никто не знает, где он. Азазель появляется только тогда, когда сам хочет быть увиденным. Его невозможно выследить. Невозможно позвать. Он приходит по своей воле и уходит так же. Эмили опустила взгляд, чувствуя, как надежда сменяется отчаянием. — Но, — Чарли взяла ее за руки и сжала их, заглядывая в глаза, — он пришел сюда. В этот отель. И он смотрел на тебя. Ты понимаешь, Эмили? Он пришел из-за тебя. Он захотел, чтобы именно ты его увидела. Ты заинтересовала его. Эмили подняла глаза, и ее сердце забилось так громко, что, казалось, его слышит весь отель. — Я? — прошептала она. — Но почему я? Я всего лишь… — Ты — не «всего лишь», — перебила ее Чарли с мягкой улыбкой. — Ты — добровольно падший серафим, который отказался от Рая ради любви к грешникам. Ты — свет, который не боится тьмы. И Азазель, который когда-то тоже пал по своей воле, почувствовал в тебе родственную душу. Он пришел посмотреть на тебя. И теперь, поверь мне, он будет приходить снова и снова, пока однажды не решит остаться. Эмили стояла посреди кабинета, чувствуя, как слезы текут по щекам, но впервые это были слезы не от боли. Внутри разгоралось что-то новое — надежда, смешанная с трепетом, и отчаянное, горячее желание снова увидеть эти желтые глаза, которые смотрели на нее так, словно она была единственным светом в его бесконечной тьме. Чарли обняла ее и прошептала на ухо: — Терпение, сестра. Он придет. Я чувствую это. И когда он придет, ты будешь готова. Эмили закрыла глаза и кивнула. Она будет ждать. Сколько понадобится. Каждое утро находить цветы на подоконнике и знать: он рядом. Он смотрит. И однажды, когда он будет готов, она шагнет ему навстречу и скажет все, что накопилось в ее сердце. А пока она просто будет ждать. Терпеливо. С надеждой. С любовью, которая уже начала прорастать в ее душе, как те самые цветы, что он оставлял ей каждое утро.

***

Дни тянулись один за другим, превращаясь в недели, и Эмили ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху, к каждому вздоху ветра за окном. Она просыпалась раньше обычного, чтобы первой увидеть подоконник — и каждый раз находила там свежие цветы. Белые лилии с каплями росы, алые розы, перевязанные черной лентой, или скромные полевые васильки, словно собранные где-то на границе между мирами. Она гладила их лепестки, вдыхала их запах и чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное, почти болезненное — нежность, которая не находила выхода. Эмили начала разговаривать с цветами, шептать им слова благодарности, зная, что он слышит. Она рассказывала ему о своих днях, о постояльцах, о том, как скучает по его желтым глазам, и иногда ей казалось, что воздух вокруг становится теплее, будто он стоит за ее спиной, так близко, что можно коснуться. Однажды ночью она проснулась от странного чувства — кто-то смотрел на нее. Эмили открыла глаза и замерла. В дверях ее комнаты стоял Азазель. Он не двигался, просто смотрел на нее с порога, и в лунном свете его рога отбрасывали причудливые тени на стены, делая его похожим на древнее божество, сошедшее с полотен забытых художников. Шесть крыльев были сложены за спиной, но одно из них, самое нижнее, дрожало мелкой дрожью — как у птицы, которая боится спугнуть добычу. Эмили села на кровати, не в силах произнести ни слова. Она видела, как его желтые глаза блестят в темноте, и в них плескалась такая глубокая, такая древняя тоска, что у нее сжалось сердце. «Не уходи», — прошептала она, и ее голос дрогнул, но в нем не было страха — только мольба, только отчаянная надежда. Азазель сделал шаг вперед, и она увидела, как его пальцы, длинные и бледные, судорожно сжались в кулаки, будто он боролся с желанием подойти ближе и одновременно с желанием исчезнуть. Он остановился в двух метрах от ее кровати, и в комнате повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Эмили чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела: холодный воздух, исходящий от его крыльев, смешивался с жаром, который излучало его тело, и от этого контраста у нее кружилась голова. «Почему ты прячешься?» — спросила она, и в ее голосе прозвучала боль, которую она носила в себе все эти дни. Азазель опустил голову, и она впервые увидела, как его черные волосы упали вперед, скрывая лицо. «Потому что я не знаю, как быть рядом с тобой», — ответил он, и его голос был низким, хриплым, словно он не говорил столетиями. «Я забыл, что такое свет. Я забыл, что такое касаться чего-то, что не причиняет боли. А ты — ты ослепляешь меня, Эмили. Ты слишком яркая для моей тьмы». Она встала с кровати и сделала шаг к нему. Босая, в тонкой ночной рубашке, она подошла так близко, что почувствовала запах озона и горечи, который запомнила с первой встречи. Эмили протянула руку и коснулась его щеки — ее пальцы встретили холодную, гладкую кожу, и она почувствовала, как он вздрогнул под ее прикосновением, как замерло его дыхание. «Ты не тьма, Азазель, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты — ночь. А ночь нужна, чтобы увидеть звезды. Ты подарил мне цветы. Ты смотрел на меня с такой нежностью, что мое сердце разрывается. Как ты можешь быть тьмой, если ты единственный, кто приносит мне свет?» Его глаза расширились, и она увидела, как по его щеке, по той самой, которую она гладила, скатилась одна-единственная слеза. Она была черной, как смоль, и Эмили знала — это слеза падшего ангела, слеза, которую он не проронил тысячи лет.

***

Эмили не убрала руку. Она чувствовала, как его слеза, тяжелая и холодная, медленно стекает по ее пальцу, оставляя на коже невидимый след — будто печать, которую невозможно смыть. Азазель не отводил взгляда, и в его желтых глазах она видела отражение себя — маленькую, хрупкую фигурку в лунном свете, но при этом почему-то бесконечно важную для него. «Я не думал, что смогу плакать, — прошептал он, и его голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. — Я думал, что то, что осталось от меня, слишком сухое, слишком выжженное для слез». В его словах не было жалости к себе — только удивление, почти детское, будто он заново открывал в себе способность чувствовать боль, но не ту, что раздирает плоть, а ту, что разрывает душу на миллион осколков. Эмили взяла его руку — ту, которая все еще была сжата в кулак, — и медленно разогнула его длинные, дрожащие пальцы, прижимая его ладонь к своей щеке. Его кожа была ледяной, и она почувствовала, как он затаил дыхание, словно боялся, что она исчезнет, как только он сделает лишнее движение. «Ты не сломаешь меня, — сказала она твердо, хотя внутри все дрожало от напряжения. — Ты не можешь меня сломать, потому что я уже собрана из тех кусочков, которые ты оставил. Каждый день, каждую ночь, каждую минуту, когда я видела цветы на подоконнике — я собирала себя заново, чтобы быть достойной тебя». Азазель опустился на колени. Это было так неожиданно, так резко, что Эмили вздрогнула. Он стоял перед ней на коленях, сгорбившись, опустив голову, его крылья дрожали и раскрылись, закрывая их обоих от всего мира — от лунного света, от реальности. Черные перья касались ее плеч, ее волос, обнимая ее, как плащ, сотканный из ночи. «Ты не понимаешь, — его голос звучал глухо, уткнувшись в ее ноги. — Я был изгнан из рая не за гордыню, как говорят. Меня изгнали за то, что я полюбил то, что нельзя любить. За то, что мое сердце оказалось слишком слабым для мира, где нет места состраданию. И теперь, когда я нашел тебя, я боюсь, что моя любовь снова обратится в проклятие». Эмили опустилась рядом с ним, тоже на колени, и взяла его лицо в свои ладони, заставляя поднять голову. Она посмотрела в его глаза, в которых плескалась целая вечность одиночества, и ей показалось, что она слышит голоса всех забытых им солнц, всех потерянных им звезд. «Тогда пусть это проклятие будет нашим общим, — прошептала она. — Я не боюсь ада, если там буду вместе с тобой». Он схватил ее за запястья, не больно, но крепко, и прижался лбом к ее лбу. Его дыхание обжигало, холодное и горячее одновременно, и Эмили почувствовала, как его слезы, черные и соленые, падают на ее щеки, смешиваясь с ее собственными. «Если я останусь, — сказал он, и в его голосе звучала такая борьба, что воздух вокруг них задрожал, — если я решу быть с тобой, я больше никогда не смогу уйти. Ты станешь моим якорем, моей клеткой, моим спасением и моим падением. И я не знаю, выдержишь ли ты вес моей вечности на своих плечах». Эмили мягко высвободила одну руку и провела пальцами по его рогам — они были теплыми, шероховатыми, как старая кора, и под ее прикосновением он выдохнул так, будто сдерживал этот вдох сотни лет. «Я не хочу тебя спасать, — ответила она, и в ее голосе было столько нежности, что он покачнулся, как от удара. — Я хочу быть с тобой. Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Я хочу ставить цветы в вазу и знать, что ты их выбрал. Я хочу, чтобы ты был моим утром и моей ночью. И если это сделает меня бессмертной в твоем аду — так тому и быть». Он зарычал — низко, глубоко, как зверь, который наконец позволил себе показать свою уязвимость, — и притянул ее к себе, обхватив крыльями так плотно, что мир исчез. Она чувствовала его сердце — оно билось где-то глубоко в груди, медленно и тяжело, как древний барабан, и ей казалось, что она слышит в этом ритме всю его историю: падения, битвы, потери и тысячи лет пустоты. Эмили прижалась щекой к его груди, вдыхая запах озона, дождя и чего-то сладкого, что напоминало увядшие розы. «Оставайся, — прошептала она, чувствуя, как силы покидают ее, как накатывает усталость от напряжения и от счастья, которое разрывало ее изнутри. — Не уходи больше никогда». И в ответ он произнес одно-единственное слово, такое тихое, что она едва различила его, но оно прозвучало громче любого крика — «Навсегда». И в этой темноте, под сенью его крыльев, Эмили впервые за долгие годы почувствовала, что больше не боится завтрашнего дня, потому что завтра он будет сидеть на ее подоконнике, с цветами в руках, и его желтые глаза будут гореть для нее одной — мягко, преданно и навечно.

***

Эмили вошла в свою комнату, и тишина ударила её в грудь. Пустота этого места, где ещё несколько часов назад стоял Азазель, показалась оглушительной. Она надеялась увидеть его здесь, услышать его голос, почувствовать его присутствие. Но вместо этого — только холодный свет утра, пробивающийся сквозь занавески. И вдруг её взгляд упал на подоконник. Там, в простой стеклянной вазе, стоял букет. Не тронутые временем алые розы, перевязанные чёрной лентой, и рядом — конверт из плотной бумаги. Сердце Эмили дрогнуло. Она подошла, почти не дыша, взяла конверт дрожащими пальцами и вскрыла его. Записка была короткой, но каждое слово в ней отозвалось теплом в самой глубине её души: «Сегодня, после заката. Жду тебя у старого моста в седьмом круге. Тот, кто не сбежал. Азазель». Эмили прижала записку к груди, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он остался. Он действительно остался. Он не ушёл в небеса, не исчез, как тень на рассвете. Он выбрал её. Эту мысль было трудно осознать, трудно вынести — она обжигала, но вместе с тем наполняла её невесомым счастьем. Она переоделась, взяла блокнот с именами тех, в ком остался свет — тех грешников, кого она заметила на арт-терапии, тех, чьи души ещё не погасли окончательно. Это было её тайное дело, её способ бороться с отчаянием. Она поднялась на закрытый этаж, где располагался кабинет Аластора. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился смех — звонкий, искренний смех Чарли и низкий, с хрипотцой, смех Аластора. Эмили постучалась, и через мгновение дверь распахнулась. Чарли сидела на коленях у своего мужа, обвив его шею руками. Глаза её сияли, а улыбка была такой тёплой, что Эмили на мгновение стало неловко — она словно застала чужую тайну, чужой свет, в котором не было места для тени. Аластор, как всегда, выглядел безупречно: острые скулы, лукавый прищур глаз, красный костюм, сидящий как влитой. Он небрежно крутил в пальцах свой микрофон, но во всём его облике чувствовалась та спокойная сила, что заставляла даже падших ангелов трепетать. — Эмили! — Чарли спрыгнула с колен Аластора и бросилась к ней. — Рада тебя видеть! Как прошла арт-терапия? Удалось достучаться до кого-нибудь? — Да, — Эмили протянула ей блокнот. — Тут имена. Те, в ком я увидела надежду. Они ещё не потеряны, Чарли. Правда. Чарли взяла блокнот, быстро пролистала его, и на лице её отразилась такая глубокая благодарность, что у Эмили снова сжалось сердце. Но тут Чарли подняла взгляд, хитро прищурилась, и спросила совсем другим тоном: — А как поживает Азазель? Я слышала, он вчера задерживался у тебя допоздна. Эмили почувствовала, как жар заливает её щёки. Она опустила глаза, не в силах скрыть смущение. — Откуда ты… — пролепетала она. Чарли рассмеялась, обняла её за плечи и подвела к креслу. — Милая, я хозяйка этого отеля, — сказала она, усаживаясь напротив. — И я знаю всё, что здесь происходит. Но не волнуйся, — добавила она мягче, — я ничего не говорю Аластору. Между нами, девочками. Ты же знаешь, он иногда бывает слишком… ревнивым. Аластор хмыкнул, не поднимая головы, но в его голосе послышалась усмешка: — Я всё слышу, дорогая. — И это тоже, — Чарли подмигнула Эмили. — Но серьёзно, расскажи. Как он? Ты выглядишь… — Я выгляжу так, будто у меня сердце сейчас выпрыгнет из груди, — призналась Эмили, и голос её дрогнул. — Он остался, Чарли. Он сказал мне сегодня ночью, что не уйдёт. А сейчас… я получила от него записку. Он приглашает меня на свидание. На мгновение в комнате повисла тишина. Чарли смотрела на неё с таким выражением, будто видела перед собой чудо. Она взяла руки Эмили в свои и сжала их. — О, Эмили… — прошептала она. — Ты заслужила это. Ты так долго ждала. Так долго искала того, кто увидит тебя настоящую. — Но я боюсь, — вырвалось у Эмили. — Боюсь, что это сон. Что я проснусь, и его не будет. Что всё это — лишь мой страх остаться одной, который принимает форму надежды. Чарли покачала головой. — Нет. Я знаю, что такое настоящая любовь, — она бросила взгляд на Аластора, и в этом взгляде было столько тепла, что даже воздух будто стал плотнее. — И я вижу её в твоих глазах. Азазель не сбежит. Он выбрал тебя, Эмили. А значит, он останется. Потому что такие, как он, уходят только тогда, когда им не за что держаться. А ты — ты та, за кого стоит держаться. Помни об этом. Эмили почувствовала, как слёзы всё-таки покатились по щекам. Она кивнула, вытерла их тыльной стороной ладони и улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему. — Спасибо, Чарли. — Не за что. А теперь иди, готовься. Тебе нужно выглядеть так, чтобы он забыл, как дышать. Эмили рассмеялась сквозь слёзы и вышла из кабинета, чувствуя, как внутри разгорается тот самый свет, который она так долго искала в других. Он всегда был в ней. И теперь, кажется, она наконец готова позволить ему сиять.

***

Эмили стояла перед распахнутыми дверцами гардероба, и сердце её сжималось от знакомой, но давно забытой боли. Шёлк и кружево, бархат и атлас — все эти вещи, подаренные когда-то с любовью, теперь казались чужими, как память о мире, который она отвергла. Она провела дрожащими пальцами по рубашке-платью с джинсовым корсетом — тому самому, в котором когда-то гуляла по райским садам. В нём она чувствовала себя ангелом, но ангел больше не существовал. Только сомневающаяся, потерянная женщина, которая не знает, какой личиной прикрыть свою уязвимость. Следом она взяла белый топ и воздушную юбку с вышитыми пионами — подарок Лефиафана, той, кто всё ещё верила в её свет. Эмили зажмурилась. Пионы напоминали о Рае, о цветах, что распускались под её шагами, когда она была чистой. Но теперь каждый лепесток казался напоминанием о предательстве. Нет. Всё не то. Она отбросила одежду на кровать и закрыла лицо ладонями. В этот миг дверь распахнулась, и в комнату влетела Чарли. Её глаза горели энергией — такой живой, такой земной, что у Эмили на миг перехватило дыхание. За ней, с безупречной грацией хищника, скользнул Аластор. Он нёс десять чехлов с платьями, словно рыцарь, приносящий трофеи. Чарли тут же начала выуживать наряды: пышное, как облако, красное с золотом, чёрное с корсетом, украшенное стразами. Эмили мерила их одно за другим, но каждое сидело не так: давило в груди, жало в талии, кололось на плечах. — Оно не моё, — прошептала она, когда очередное платье упало на пол. Чарли нахмурилась, но Аластор молча подошёл к шкафу. Он достал простую белую рубашку, чёрную жилетку с полосками, свободные брюки и повязал на шею алый галстук. Эмили взглянула на себя в зеркало — и впервые за долгое время не увидела ни ангела, ни падшую, ни жертву. Она увидела себя. Решительную. Сломленную, но не разбитую. — Этот наряд говорит, что ты готова идти вперёд, — тихо сказала Чарли, положив руку ей на плечо. — Не ради Рая или Ада. Ради себя. Эмили сжала край жилетки, чувствуя, как тонкая ткань впитывает тепло её ладони. В груди заныло — не болью, а чем-то тёплым и пугающим. Надеждой. Она повернулась к Чарли, и слёзы навернулись на глаза. — Спасибо, — выдохнула она. — Я так боялась, что больше никто не увидит меня настоящую. Аластор бесшумно поклонился и вышел, оставив их вдвоём. Чарли обняла Эмили так крепко, что та почувствовала биение её сердца — ровное, уверенное, живое. И в этом объятии не было ни жалости, ни осуждения. Только принятие. — Иди, — прошептала Чарли. — Азазель ждёт. И ты заслуживаешь быть счастливой. Эмили поправила галстук, провела рукой по брюкам и шагнула к двери. За ней был не просто вечер. За ней была её собственная, выстраданная свобода.

***

Музыка лилась откуда-то из самого воздуха — мягкая, тягучая, словно мед, смешанный с лунным светом. Азазель кружил Эмили в танце, и ей казалось, что весь мир сузился до двух точек: его руки на её талии и его глаза, не отпускавшие её ни на мгновение. Она чувствовала, как лепестки запутываются в её волосах, как ветер играет с полами её черной жилетки, и как бешено колотится её сердце, готовое вырваться из груди. — Ты невероятно красива, — сказал Азазель, и его голос прозвучал хрипло, словно эти слова дались ему с трудом. — Я видел сотни тысяч ангелов за свою вечность. Но такой, как ты, не было никогда. Эмили почувствовала, как щеки заливает румянец. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей, потому что внутри неё бушевал ураган из счастья и страха. Счастья — оттого, что он здесь, с ней, танцует с ней, смотрит на неё так, будто она — единственное чудо в этом мире. Страха — оттого, что она знала: такие мгновения не длятся вечно. Что-то должно было оборваться. — Азазель, — выдохнула она, когда музыка стала стихать, а лепестки начали медленно оседать на траву. — Ты серьёзно? Ты правда готов оставить… всё это? Своё место между мирами? Свою силу? Свою свободу? Он остановился и взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и она почувствовала, как он слегка дрожит. Серафим. Древний, могучий, падший по собственной воле — и он дрожал, касаясь её. — Свобода, — тихо повторил он, и в его голосе послышалась горечь. — Ты знаешь, что такое настоящая свобода, Эмили? Я думал, что знаю. Когда я покинул Рай, я думал, что обрёл её. Я пал, потому что не мог больше смотреть на их лицемерие, на их жестокость, прикрытую святостью. Я думал, что свобода — это когда ты никому не должен отчёта. Когда ты сам решаешь, где тебе быть и с кем. Он замолчал, и его глаза потемнели, словно он заглядывал в самую глубину своей души, где хранились все его шрамы. — Но я ошибался, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Я прожил здесь тысячелетия. В этом доме, на этой поляне, между Раем и Адом. Никому не нужный. Ничей. Я был свободен — и я был совершенно один. И в этой свободе не было ничего, кроме пустоты. Эмили почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она положила свою ладонь поверх его руки, всё ещё лежащей на её щеке. — И что изменилось? Он улыбнулся — такой улыбкой, от которой у неё перехватило дыхание. В ней было всё: боль, надежда, нежность и что-то похожее на молитву. — Ты, — просто сказал он. — Ты изменила всё. Я смотрел на тебя издалека. Видел, как ты сражаешься за тех, кого считаешь своими. Как ты падаешь и встаёшь. Как ты веришь в отель Хазбин, хотя весь Рай смеётся над этой затеей. И я понял, что всё это время я искал не свободу. Я искал дом. А дом — это не место. Это человек. Эмили не выдержала. Слёзы хлынули из её глаз, и она уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая запах, которого не могла описать — пахло дождём, старыми книгами и чем-то неуловимо родным. — Я боялась, что ты не придёшь, — прошептала она, и её голос срывался. — Когда я ушла из Рая, я думала, что останусь одна. Что Чарли — это всё, что у меня есть. А потом я встретила тебя, и… я не знала, что делать с этим чувством. Я думала, что недостойна. Что я слишком сломлена. Что ты — первый падший ангел, легенда, древний, мудрый, зачем тебе такая, как я? Азазель обхватил её плечи и чуть отстранил, чтобы заглянуть в глаза. Его собственные глаза блестели, и она поняла, что он тоже на грани. — Сломлена? — переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь, смешанная с нежностью. — Эмили, ты — самое цельное существо, которое я когда-либо встречал. Ты упала с небес, потеряла всё, но не потеряла себя. Ты всё ещё веришь в добро. Ты всё ещё хочешь помогать другим. Ты носишь свою боль не как проклятие, а как часть себя — и ты превращаешь её в силу. Как ты можешь быть недостойной? Это я недостоин стоять рядом с тобой. Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. — Но если ты позволишь мне остаться рядом, — его голос стал тише, интимнее, — я обещаю тебе вот что. Я не буду пытаться стать идеальным. Я не буду притворяться тем, кем не являюсь. Я буду падшим ангелом с кучей шрамов и дурных привычек. Но я буду твоим. Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду, пока ты будешь хотеть, чтобы я был рядом. Эмили всхлипнула и рассмеялась одновременно — какой-то странный, полуистерический смех, вырвавшийся из самой глубины души. — Ты невозможен, — сказала она, шмыгая носом. — Ты просто невозможен. Ты появляешься в моей жизни, разрушаешь все мои стены, говоришь такие слова, от которых у меня сердце разрывается, и… — И что? — спросил он, с улыбкой глядя на неё сверху вниз. — И я не хочу, чтобы это заканчивалось, — выдохнула она. — Я хочу, чтобы это длилось вечно. Он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, бережно, словно она была сокровищем, которое он боялся разбить. — Тогда идём, — сказала она. — Покажу тебе, что такое настоящий дом. Они пошли через поляну, и лепестки снова взметнулись в воздух от их шагов, провожая их. Где-то вдалеке зажглись огни отеля — тёплые, живые, зовущие. И Эмили вдруг поняла, что всё, что было до этого момента — боль от падения, одиночество, страхи — всё это было нужно только для того, чтобы привести её сюда. К нему. Она покрепче сжала его ладонь и улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Впервые за долгое время она знала точно: всё будет хорошо. Потому что она больше не одна. И он тоже.