Болото

Осенний воздух Парижа был густ, как коньяк, и Арми Хаммер, промышленник, чьё имя в Америке было эквивалентно словосочетанию "большие деньги", почувствовал это с первой минуты. Его друг, Илья Курякин, встречал его с прежней, несколько театральной широтой жеста, но Арми, привыкший оценивать и анализировать все вокруг, видел: под дорогим костюмом и громким смехом скрывалась нервная дрожь в прошлом знатного человека, эмигранта, играющего ва-банк на последние фишки. Они нырнули в водоворот парижской ночи: кабаре, где девушки плясали, вскидывая юбки и демонстрируя обнаженные ноги; вернисажи, где критики с важным видом обсуждали бессмысленные мазки; театральные залы, взрывающиеся овациями. Илья говорил о грандиозных планах, о связях, о будущих контрактах, всячески оттягивая неприятный разговор о главном. Его пальцы слишком часто тянулись к серебряному портсигару, а взгляд становился остекленевшим после третьего бокала. Он очевидно, в глубине своей души, совсем не был рад визиту старого друга. Как говорят? Хочешь потерять друга - дай ему денег в долг? Что же, похоже, все к тому и шло. Арми, конечно, мог простить Илье долг, но он был богатым человеком - как раз потому, что его деньги не имели свойства улетать на ветер. Впрочем… Всё изменилось вечером в кабаке "Брюме". После ярких костюмированных выступлений, когда дым сигар лежал сизым туманом в зале, Илья, завидев среди нововошедших господ кого-то знакомого, внезапно оживился и сделал широкий жест: - Друг мой, Арми! Позволь представить жемчужину парижской сцены, восходящее солнце — месье Тимоти Шаламе! Он появился будто из этого самого дыма — хрупкий, с лицом ангела работы какого-то манерного итальянского мастера и глазами, в которых мерцала целая вселенная. Ох уж эти глаза! Огромные, зеленые, выразительные, с пушистыми ресницами были глубокими и чистыми, как горные озера. Омега. Французский еврейчик. Нежный, как фарфор. Тонкий, стройный, гибкий. Белокожий, усыпанный родинками, веснушками. С остреньким подбородочком и носиком, выдающими какую-то особенную чувствительность и пухлыми, изящными губами, будто шепчущими о томной чувственности и эротизме. У него были густые каштановые кудри, тонкая шея, костлявые запястья и изящные длинные пальчики. Арми почувствовал удар под дых, — не желание даже, а внезапную, жадную потребность обладать этой красотой, прикоснуться к этому хрупкому совершенству. Тимоти улыбнулся, и это была целая симфония. Он флиртовал с искусством виртуоза: касался края бокала Арми, поправлял воображаемую пылинку на его лацкане, смеялся тихим, грудным смешком. Между легкомысленными фразами о погоде и театре он, будто невзначай, задавал вопросы. Острые. Точно в цель. О его бизнесе, о влиянии президентских выборов на его сферу, о сложностях морских перевозок. Они играли в карты, — Тимоти проигрывал с такой грацией, что поражение казалось большей победой. Под столом его узкий лакированный ботинок раз за разом натыкался на тяжелый оксфорд Арми. Случайно? - Я такой неловкий, - смущенно отмечал он, поджимая губы и вскидывая брови. Не, определенно не случайно. Позже, в темном коридоре, ведущем в уборные, Арми, выйдя следом за омегой, не выдержал. Он прижал Тимоти к прохладной стене, ощутив под пальцами тонкий шелк подкладки. Его губы искали ответа, руки — тепла. Тимоти отвернулся. Не грубо, но строго обозначая границу. — Месье Хаммер, как досадно неприлично, — его голос был шелковистым шепотом. — Я — актер. А не омега легкого поведения. Что вы себе позволяете? Что вы, собственно, обо мне думаете? Прекратите. Но он не оттолкнул его. Он замер, будто давая тому вдохнуть свой аромат, увидеть дрожь длинных ресниц. А потом добавил, уже выскальзывая из-под тяжелой ладони: — Я открыт для дружеского общения, но вы перегибаете палку! Остаток вечера Тимоти вился вокруг других, — поправлял галстук господину Батлеру, закуривал сигарету от зажигалки Ильи, клал руку на плечо седовласого банкира. Но его взгляд раз за разом находил Арми. Уходя, он обернулся у самой двери. Взгляд, брошенный через плечо, был многообещающим, дразнящим. В карете, плывущей по спящему городу, Арми наконец спросил: — Какой он? Тимоти? Илья, до этого разглагольствовавший о своих коммерческих перспективах, вдруг смолк. Его лицо, освещенное мелькающими фонарями, исказила гримаса чистого, нефильтрованного отвращения. — Шаламе? — он фыркнул, и звук был гнилым. — Это не человек, Арми. Это — болото. Гнилое, топкое, цветущее ядовитой зеленью. Омега без стыда и совести. Алчный, нечистоплотный, беспринципный хамелеон. Он продаст всё, даже воздух, которым дышит, если почует выгоду. Арми слушал и видел не благородное негодование, а злобную, личную досаду, разъедавшую его друга изнутри. «Ему отказали», — с холодной усмешкой подумал Арми. «Вот откуда этот яд». — Говоря о принципах, — мягко перебил Арми, — о том долге, из-за которого я, собственно, и заглянул в Париж… Ты всё ещё должен мне ту сумму. Наступила тяжелая тишина. Илья сглотнул, его бравада растворилась в ночи. — Денег у меня сейчас нет, — хрипло сказал он. — Но… но есть кое-кто, кто должен мне. Почти такую же сумму. Даже чуть больше. С 17 года. — Кто? — Тот самый болотный цветочек, что тебе так приглянулся. Тимоти Шаламе. — Илья выдохнул имя с таким ядом, что воздух в карете стал горьким. — Я уже три года пытаюсь выбить сумму, но безуспешно. Он мне не возвращает. Сумму я давал без расписки, под честное слово. И он теперь отбрыкивается. Наглец. Но если уж он тебе так мил… Ступай, выбей из него мой долг. - И, помедлив, добавил с кривой улыбкой: — С твоей-то хваткой… Он, возможно, и послушается. Арми кивнул, не выражая эмоций. — Адрес. **** Особняк на улице Сен-Жермен был прекрасен. По-аристократически сдержан. Удовлетворенный чаевыми консьерж пропустил Арми в парадную и подсказал расположение квартиры месье Шаламе. Дверь открыл он сам. Тимоти. В шелковом халате черного цвета, туго приталенном и подчеркивающем изящную фигурку своего обладателя. На лице омеги не было и тени сна — только легкая, театральная усталость. — Месье Хаммер, - поправив и без того идеальный кудрявый беспорядок, выдохнул Тимоти. - Четыре часа утра. Это граничит с неприличием, — произнес он, но дверь при этом распахнул шире, приглашая внутрь. — Впрочем, для американской непосредственности, кажется, нет запретного времени. Входите. В гостиной, в слабом свете одной лампы, уже стояли два хрустальных бокала и бутылка в серебряном ведерке. Французская «непосредственность». Арми был покорен этим жестом. Он выпил, оценил вкус. - Итак, вы пришли… - томно посмотрев на Арми снизу вверх начал Тимоти, в голосе его сквозила власть и щедрая благосклонность. Арми же, причмокнув, перебил его, сбросив бомбу и полностью меняя их роли в этом спектакле: — Илья Курякин сообщил мне, что вы должны ему. Ровно ту сумму, что он должен мне. Я, с вашего позволения, удалил из этого уравнения посредника между мной и деньгами. Теперь вы должны мне. Тимоти не смутился. Он опустил глаза, и длинные ресницы отбросили тень на щеки. — Денег таких у меня сейчас нет, месье Хаммер. Каждый франк вложен в мою новую постановку. Я, с вашего позволения, не только актер. Я еще и постановщик. Костюмы от Пуаре, декорации — безумно дорогие. Это будет триумф. Но сейчас… сейчас я на мели. Арми подвинулся ближе. Его тяжелая, рука легла на шелк, покрывающий плечо Тимоти. — Деньги — пыль, — сказал он низко, осторожно спуская халат с плеча омеги, делая это настолько медленно, насколько это нужно было делать на случай, если Тимоти не захочет согласиться на его условия. — Часть суммы… я мог бы забыть. За некоторую лояльность. Тимоти не воспротивился, напротив даже, шагнул поближе, посмотрел на Арми и… поцеловал его. Позже, на черных шелковых простынях его громадной кровати, в сизом свете парижского рассвета, Тимоти, прильнув к могучей груди Арми, заговорил снова. Его палец выводил круги на коже. — Эта постановка.., у меня такие сложности сейчас. Костюмеры, эти жадные вороны, требуют аванс. Актеры бунтуют. Одолжите мне? Совсем немного. Проект будет успешен, — я верну всё. И даже остатки долга Ильи... Я с вами рассчитаюсь. Честное слово. Арми, убаюканный теплом и старательной лаской (ооо, Тимоти был очень ласков в ту ночь), пробурчал: — Вы и так должны мне неприличную сумму. Тимоти приподнялся на локте. Его лицо было серьезным. — И обязательно отдам. Но сейчас — нужно рассчитаться с людьми. Иначе всё рухнет. — Его ягодицы мягко напряглись стиснув ладонь Арми, зажатую между ними. Пальцы Арми внутри омеги начали игриво проминать горячие и все еще влажные после их недавней близости стенки, нащупывая и задевая чувствительную точку. — Ох, - прикрыв глаза, сдавленно выдохнул Тимоти, а после, будто встрепенувшись, попросил серьезно. - Одолжите мне. Верну с процентами. Всё. Голос звучал уже не томно, а настойчиво и четко. В его глубоких глазах не было и тени омега-покорности. Только холодный, ясный расчет. И Арми, пленник собственной алчности, — не к деньгам, а к этой иллюзии обладания, — кивнул. — Хорошо. Год спустя они снова сидели с Ильей в театральной ложе. На сцене бушевала бесталанная, крикливая мелодрама. В главной роли — Тимоти Шаламе. Он был красив, как грех, великолепен как актер, но постановка... — Посредственно, — скривился Арми, оглядывая полупустой зал. — Зато получил «Золотую маску». Самая респектабельная премия сезона, — мрачно проворчал Илья. На сцену летели цветы. Самый роскошный букет из орхидей Тимоти лично вручал человек, которого еще в начале постановки Арми заприметил в соседней ложе — Кайл Дженнер, американский наследник, чье состояние затмевало даже хаммеровское. Он аплодировал, не скрывая обожания. — Готов поклясться, — тихо сказал Илья, глядя, как Тимоти принимает букет с томной, отработанной улыбкой, — что премию ему купил этот американский дурачок. Илья тяжело вздохнул. Он так и не получил назад свои деньги. Арми — свои. Они обменялись взглядами — усталыми, понимающими. — Прав ты был, — прошептал Арми, отвернувшись от сияющей сцены. — Не человек. Тина болотная. - Зато сейчас с новым спонсором наверняка денежки есть, - усмехнулся Илья. - Можешь затребовать должок! **** Консьерж в фойе особняка на Сен-Жермен принял купюру с профессиональной бесстрастностью, но когда Арми шагнул к лестнице, он твердо перегородил ему путь. — Месье Шаламе не один, — произнес консьерж с чуть заметным сочувствием, будто извиняясь за неудобство. — Вам лучше подождать. Арми замер. Чувство, вспыхнувшее в груди, было острым и гадким. Он вышел на улицу, встал в тени портала напротив и закурил, превратившись в статую из гнева и терпения. Он прождал несколько часов, наблюдая, как окна квартиры на втором этаже светились теплым желтым светом, а потом погасли. Наконец, парадная дверь распахнулась, и на ступени выпорхнул Кайл Дженнер. Молодой наследник табачной фабрики насвистывал какую-то бойкую арию, его лицо сияло самодовольной ухмылкой человека, прекрасно проведшего время. Свистнув извозчику, он укатил, даже не оглянувшись. Арми бросил окурок, втоптал его в мостовую каблуком и снова пересёк улицу. Консьерж, встретив его взгляд, одобрительно подмигнул и едва заметно кивнул: Можете идти. Дверь открылась не сразу после стука. Послышалась суета, приглушенное ругательство. Когда она всё же отворилась, перед Арми предстал Тимоти, завернутый в простыню, с мокрыми, темными от воды каштановыми кудрями. Он явно только что выскочил из ванны. На его лице мелькнуло неподдельное удивление, даже досада, но уже через секунду оно сменилось игривой улыбкой и легким недоумением. — Месье Хаммер? Какими судьбами в Париже? И в такой… поздний час? — голос его звучал хрипловато, но он распахнул дверь, пропуская Арми внутрь. Арми вошел, снимая перчатки, и медленно, как оценщик на аукционе, окинул взглядом гостиную. Картина была красноречива и оскорбительна. На софе сбитые шелковые подушки, на низком столике — два пустых бокала для шампанского с оставшимися на дне следами пены, рядом — ваза с только что принесенными, еще не убранными орхидеями. В полуоткрытую дверь спальни виднелся край огромной кровати, где простыни были скомканы в бесформенную, грешную кучу. Воздух был густ, пахло дорогим табаком, алкоголем и чем-то еще пошлым, вульгарным сладковато-приторным, — духами Дженнера. — Приехал полюбоваться на ваш триумф, — произнес Арми холодно, не отрывая взгляда от смятого белья. — Я, кажется, имею на это право как непосредственный инвестор. Пора бы и дивиденды получить. Тимоти, подтягивая сползающую простыню, прошел к бару, делая вид, что ищет сигареты. — Постановка… она не для масс, Арми. Залы театров с трудом заполняются на половину, я отдаю почти все деньги на аренду. - Как же так? - притворно удивился Арми. - Тогда к чему все это было? - Я стремлюсь к величию! А это высокое искусство. Критики в восторге, — сообщил Тимоти, глядя в сторону, нервно перебирая пальцами по мраморной столешнице. — Критики не платят по счетам, — отрезал Арми, приближаясь. — Мои деньги где? — Сейчас… сейчас у меня нет такой суммы. Но позже, я обещаю… После гастролей… Арми коротко, беззвучно рассмеялся. Звук был сухим, как удар хлыста. — Так дела не ведутся, Тимоти. Мы сегодня рассчитываемся. Всё и полностью. Тимоти закусил губу, метнулся взглядом по комнате. Затем его глаза упали на массивную позолоченную статуэтку, красовавшуюся на камине — ту самую «Золотую маску». Он схватил её и протянул Арми, как ребенку погремушку. — Вот. Бери. Это стоит больше, чем твой долг. Это слава. Это был последний камень, сорвавший лавину. Арми швырнул статуэтку на ковер, где она с глухим стуком покатилась под диван. Его рука, быстрая и цепкая, впилась в запястье Тимоти. — Мне нужны мои деньги, а не твоё позолоченное тщеславие! — он рывком притянул его к себе. Тимоти вскрикнул, не от боли, а от ярости, и со всей силы залепил Арми звонкую пощечину. Мир на миг поплыл в красных вспышках. Ответ был мгновенным и звериным. Арми вцепился в мокрые каштановые патлы и, не обращая внимания на крик, потащил Тимоти через всю комнату, приговаривая сквозь стиснутые зубы: — Без денег я никуда не уйду. Ты слышишь? Никуда! В борьбе узел простыни развязался, и ткань соскользнула на пол, оставив Тимоти нагим. Он закричал, но теперь в его крике была уже не ярость, а что-то истеричное, рассчитанное: — Насилуют! Помогите! Он меня насилуют! Ужасная, холодная тишина воцарилась в голове у Арми. Он мгновенно зажал ладонью этот кричащий рот, пригвоздив Тимоти к стене. И тут произошло нечто непостижимое. Тимоти перестал вырываться. И тогда начал двигаться. Он прижался всем своим обнаженным, еще влажным от ванны телом к Арми, стал тереться о него бедрами. Его горячий, проворный язык лизнул ладонь, зажимавшую ему рот, а тонкая, с изящными костяшками рука потянулась вниз, к ширинке Арми, и принялась мять его член через ткань брюк с таким знающим, настойчивым усердием, что вся ярость в Арми взорвалась, превратившись в слепое, всепоглощающее желание. Они не дошли до спальни. Рухнули на тот самый персидский ковер, где лежала откатившаяся маска. Соитие было яростным, молчаливым, без поцелуев, больше похожим на продолжение драки — удушающие объятия, резкие толчки, царапины и укусы. *** Когда всё кончилось, они лежали, тяжело дыша, в полосе лунного света. Тимоти первым пришел в себя. Медленно, не отрывая взгляда от Арми, он опустился между его расставленных ног и, взяв в руки его полуослабевший, еще влажный член, начал вылизывать его длинными, тщательными движениями языка, не пропуская ни сантиметра, забираясь в каждую складку, обрабатывая яйца со старательностью. граничащей с дотошностью. Арми закинул голову назад, стиснув зубы, чувствуя, как волна нового, нежеланного возбуждения накрывает его снова. Снова и снова. Тимоти чувствовал это. Он перешел к головке, обволакивая её губами, дыша на неё теплым, неровным дыханием, играя кончиком языка по самому чувствительному месту. И тогда, посреди этого очередного, немыслимого и сладостного действа, раздался его голос, приглушенный, но совершенно четкий, без тени томности или игры: — Арми. Одолжи мне еще. Арми поднял голову, шокировано глядя на этого наглеца. Он не просто зализывал старый должок. Этот беспринципный гаденыш рассчитывал на новые вложения! - Для новой постановки. Этой осенью. Я всё верну. Всё, что должен. И эти новые вложения… тоже. Армии было открыл рот, но... Тимоти снова взял его в рот глубоко, заглатывая, демонстрируя сладострастное и благодарное рвение. Болото! Не коварный соблазнитель, нет. Стихийная сила, природное явление. Идеальный продукт своего времени: актёр, который живёт не на сцене, а в жизни, превращая каждое взаимодействие в спектакль с чётким расчётом на прибыль. Он не хочет богатого мужа. Он не хочет разового навара. Он хочет перманентного источника ресурсов, которым управляет только он, и который питает его бесконечное, ненасытное, жаждущее величия «Я». Он не шлюха, он безжалостный «тварец», от слова «тварь», использующий все доступные ресурсы, включая собственное тело, для роста своего проекта — самого себя. А ирония этого проекта в том, что он никогда не станет самоокупаемым, он вечно будет нуждаться в новых вливаниях. А его тело, как и его слово, — лишь красивая, пустая оболочка для этой бесконечной финансовой пирамиды. Он болото — не статичное, а живое, ползучее, питающееся чужими соками, чтобы цвести своей ядовитой, прекрасной зеленью. Его цель — вечно цвести, а все остальные — всего лишь почва. И Арми, глядя в потолок, в темноту, где плясали отблески уличных фонарей, понял, что это болото засасывает его окончательно. И у него, черт возьми, не хватит сил вырваться. Он просто закрыл глаза и позволил этому случиться.