Почему чайки не спят по ночам?

Холодный ветер дул с моря. Мутные волны разбивались о скалы, превращаясь в облака серой пены. До вершины утёса долетали крики чаек, круживших над водой в поисках зазевавшихся рыбёшек. – Вы всегда любили драму, доктор Лектер, – Уилл нервно заправляет кудрявую прядь, которая лезет в глаза. Зря он надел это пальто. Дурацкий галстук сжимает горло. Самое глупое, что он может сейчас сделать – снять его. Ему хотелось выглядеть уверенно, бесстрашно. Это просто разговор с бывшим психотерапевтом. Он начинает развязывать галстук. – Не суетитесь, Уилл, вампирам некуда бежать, смерть их всё равно не догонит, – доктор Лектор выглядит безупречно, как и при их первой встрече. «У Вас проблемы со вкусом?» – первая фраза, обращённая к нему лично. Конечно, у него есть проблемы со вкусом – жизнь, в принципе, штука нелицеприятная. Идеально выглаженный бежевый костюм, джемпер и белая рубашка. Единственная вещь, которая делала его реальным – нелепый бейджик с красной буквой «V». Визитёр. Заглянул в цирк среднего уровня паршивости, также известный как Федеральное Бюро Расследований, и почему-то решил не просто остаться на представление, а стать его главной звездой. Аплодисменты, доктор Лектор, из Вас получился превосходный клоун. – Я скорее дрессировщик, Уилл. Очевидно, твой, – он кривит губы, отчего морщинки вокруг глаз становятся глубже, – создатель не успел посвятить тебя в основы нашего этикета. Он вынимает руку из кармана своего дорогого пальто и протягивает её к лицу Уилла, почти касаясь щеки. Уилл борется с предательским желанием склонить голову навстречу и провести языком по тонкой коже запястья. Ему всегда было интересно, какие у Ганнибала пальцы: грубые, в мозолях – как у настоящего мясника, – или мягкие, холеные руки художника, творца, создателя. – Я могу читать твои мысли, так же, как и ты мои. Во всяком случае, со временем научишься. И да, у меня не бывает мозолей, Уилл. Ганнибал всегда был выше ростом, что не мешало ему носить ботинки на каблуке – разумеется, из итальянской кожи. Уилл до сих пор надеется, что пострадала какая-нибудь корова, может, лошадь, а не чрезмерно говорливый профессор истории. Чтобы снять с него кожу, сначала было необходимо иссушить тело, выкачать кровь до последней капли. Где Ганнибал хранит ее? Бочки? Бутылки? Выпивает ли сразу или настаивает, как вино? Может сейчас в кармане его пальто спрятан пузырёк. Пары капель должно хватить. Ганнибал стоит на самом краю обрыва, загораживая собой всё пространство. Не видно ни моря, ни пены, ни чаек – только вызов в карих глазах. – Никогда не задумывался о цвете собственных глаз. Твоя наблюдательность поразительна, Уилл. – Они карие большую часть времени, а на свету зеленые и в сумерках совсем чёрные. Тогда кажется, что остаются только зрачки, – Уилл наконец-то развязывает галстук и нервно начинает наматывать его вокруг ладони. И почему об этом надо было заговорить сейчас? Глупо. – Это что-то вампирское? Мои глаза тоже почернеют? Ганнибал смеётся – последний раз таким счастливым он видел его много лет назад, за ужином. При свечах. Свечи были лишними. – Освещение, Уилл, важная часть сервировки. Люди так полагаются на зрение, что забывают о запахе, вкусе, звуке. Нет смысла смотреть на блюдо, если не можешь его почувствовать. А свечи прекрасно, – он делает паузу, – отвлекают. Так кажется, ты выразился. – Я говорил о глазах, – как же это жалко. Теперь доктор Лектор подумает, что он прокручивал в голове каждый их диалог, анализировал каждую реплику, даже ходил в библиотеку, чтобы больше узнать о Лебеде и Лиде. – Леде, мистер Грэм. – При всем уважении, доктор Лектор, не могли бы Вы перестать читать мои мысли и перейти к делу, – Уилл по привычке обхватывает себя руками, забыв, что больше не чувствует холод, – Вы согласились на встречу, после чего мы два часа ехали на Север, к какому-то утёсу на краю мира. – Всего лишь Нью-Фаундленд, – Ганнибал уже не может сдержать улыбку. – Я и говорю, край мира. Чтобы что? Загадочно постоять на краю обрыва? Над водой раздается пронзительный крик чайки. Замечательно, теперь он посмешище даже для птиц. – Тяжело устоять, Уилл. Ты тщательно скрывал свои мысли даже от самого себя. Стены, которые ты возводил в своём сознании, поражают. Эти бесконечные коридоры, картотеки и закоулки. Блуждать по ним было истинным удовольствием. А сейчас, когда ты думаешь только о крови, ты ведь думаешь о ней? – лицо Ганнибала могло показаться сочувствующим, если бы из-под дрожащих губ не выглядывали клыки, а в глазах не горело желание. – Не совсем желание, скорее интерес, Уилл, я правда постараюсь закрыться, но ты буквально кричишь. Прежний мир рушится, в коридорах проваливаются полы, стены искажаются и рассыпаются в пыль. Это прекрасно Уилл, – Ганнибал широко улыбается, в его глазах загорается безумие. Шаг навстречу Уиллу, маленькие камни из-под ног срываются в пропасть, – как бы я хотел, чтобы ты понял это. Уилл редко смущался в своей жизни, другие люди не пытались быть удобными, он отвечал взаимностью. Странно было бы начать смущаться в посмертии. Но его руки дрожат не от холода, ветер треплет кудрявые волосы, а глаза пытаются найти кричащую чайку, лишь бы не смотреть в бездонные зрачки Ганнибала. … Глаза действительно отвлекали. Они завораживали его. Уилл списывал изменение цвета радужки на оптическую иллюзию. В первый раз, когда Уилл заметил это, Ганнибал внимательно слушал его признание. Уилл видел Гаррета Джейкоба Хоббса в кошмарах, оставаясь наедине со своими страхами. Когда в могиле на месте жертвы возникло тело в окровавленной рубашке со стеклянными глазами, на секунду Грэму показалось, что в этом лесу только они вдвоем. Вокруг шелест листвы и пение птиц. Нос заполнял сладкий трупный запах, смешивающийся с ароматом грибов. «Вы подменили жертву убийцы тем, кто едва ли считается Вашей жертвой». Не стоило врываться к нему в кабинет без стука. Хоббс не его жертва, он просто мудак, сумасшедший. Наверняка его преследовали галлюцинации. Как и тебя, Уилл. – Строение гриба и головного мозга человека – это сеть запутанных связей, – конечно, доктор Лектор, уж Вам ли не знать. Разговор о микологии с лечащим психиатром не входил в бинго Уилла на этот год. – Может, ему нравится их способность образовывать связи так, как не может мозг человека. – Ваш может, – к чему был этот комплимент? Уилл чувствовал, как гудит его сознание. Одновременно он находился в холодном кабинете с бордовыми стенами и на солнечной опушке. А перед ним был труп. Вампиры же восстают из мёртвых, так что чисто технически они покойники. Мы покойники. – Так вот что ищет фермер. Некую связь, – Ганнибал посмотрел ему прямо в глаза, – Мёртвое, порождающее жизнь и вновь погибающее, чтобы возродиться. Бесконечный цикл перерождений, – он облизнул пересохшие губы, обнажив удивительно острые клыки. Что за освещение в этом кабинете. – Бесконечный до того самого момента, пока кто-то не раскопает твой огород, – Уилл привык к грандиозным идеям убийц. Некоторые из них были самыми обыкновенными безумцами. Другие выдумывали невероятную философию, попытки разобраться в которой напоминали ему первые университетские годы и ночные бдения над Гегелем. Может, доступ к образованию и не такая хорошая идея. Фермер был одним из «недопонятых гениев». – Подумайте, мистер Грэм. Люди возомнили себя высшими существами, королями мира. Но их жизни такие хрупкие, – он на секунду замолк, – наши жизни. – странная оговорка, доктор Лектор. Вы слишком нервничаете. Это противоестественно. – Ломкие кости, тонкая кожа, даже Вы могли бы прокусить её. Четыре литра крови. Небольшая рана на бедре в нужном месте, и человек мёртв. Человека может убить образование клеток, которое невозможно обнаружить без микроскопа. – Да, мы хрупкие, циничные эгоисты до мозга и костей. Но мы способны мыслить – по крайней мере, некоторые из нас. – Мысли людей, мистер Грэм, сводятся к трем вещам: дом, еда и секс, – и это говорит дипломированный специалист, – Люди слишком простые, по крайней мере, некоторые из нас, – ухмыльнулся Ганнибал, – Но только не Вы. Ваш мозг поразителен. Нашему фермеру достаточно было бы только взглянуть на Вас, чтобы понять: никакие трубки, никакая аппаратура не сможет постичь гениальность Вашего сознания. Постоянно возникающие ассоциации, непрерывно формирующиеся связи. Такое не предназначено для человека. Вы – нечто большее. – Я болен, доктор Лектор, – поэтому, чёрт возьми, он здесь. В этом душном, вычурном, красном кабинете напротив человека с дурацким красным галстуком. – Вы здесь, мистер Грэм, потому что Вы мой друг. … Луна показалась из-за облаков. Болезненный свет хлынул на неспокойную гладь моря. Почему чайки не спят ночью? – Вы много раз пытались залезть ко мне в голову, доктор Лектор, и куда это нас привело? – он широко раскидывает руки, сбрасывая накопившееся напряжение, жухлая трава стелется по склону, покорно следуя накатывающим волнам северного ветра. Разбитая полицейская машина, на которой они приехали, одиноко стоит в начале тропинки, ведущей к обрыву. – Я постоянно видел Вас при дневном свете. Разве вампиры не превращаются в пыль на солнце. Как минимум должны поджариваться, – он криво ухмыляется. Сейчас бы удавиться галстуком. – Древние вампиры, вроде меня, со временем перестают страдать от солнца. Однако Вам с наступлением рассвета необходимо будет найти укрытие, ­– ветер трепет дорогой кашемировый шарф, обнажая шею. Грэм неосознанно тянется к нему. – Твои чувства обострены, Уилл. Ты видишь больше, чувствуешь ярче. Хотя… – Ганнибал мягко улыбается, – тебе не привыкать. Люди, в отличие от нас, никогда не смогут понять, как мир огромен, но при этом несовершенен. Они живут в сладкой паутине лжи. Разве что художники или поэты способны на мгновение почувствовать реальность мира. Они называют это «божественным откровением». Бог, – он криво усмехается, – человеческая игрушка, изобретённая для оправдания своей ничтожности. Им дано прикоснуться к истине, а они на коленях вымаливают прощение за грехи, которых не совершали. Андреа Мантенья, Эрколе де Роберти, Сандро Боттичелли – можешь ли ты представить их без уродливых оков религии? – Но разве они не рисовали иконы? – Они были вынуждены, Уилл. Скрывались за богобоязненными масками приличия, – на секунду в глазах Ганнибал вспыхнула ярость, – творили не благодаря церкви, а вопреки. … В детстве Уилл редко бывал в музеях. Неловкие поездки с классом, шарканье слишком больших для него ботинок, купленных, как обычно, на вырост, по отполированному паркету. Имена, даты, названия городов. Их еще можно было понять, каталогизировать, но вопрос: «Что ты чувствуешь, смотря на эту картину?» и его ответ «Ничего» ни раз заставляли его вскакивать на кровати ночью в бесконечных попытках заснуть и зубами сдирать до крови нежную кожу вокруг ногтей. Он возненавидел живопись. Жалкая пародия на реальность, сплошное притворство, бессмысленное повторение одного и того же. Опять грустный мужик в балахоне сидит на камне в пустыне, опять бородатый дед приносит в жертву своего сына, а сын возвращается и на коленях молит о прощении. Уилл избегал музеев до встречи с Ганнибалом. Доктор Лектор, равнодушный ко всему, был влюблен в искусство, украшая им каждый сантиметр своей жизни. Грэм зарабатывал неплохо, но перспектива тратить такие деньги на кусок старой бумаги в рамке вводила его в ступор. Ганнибала нельзя было назвать нерациональным в денежном отношении. Смог же он накопить на особняк в центре Балтимора. «Во имя искусства, мистер Грэм». Во имя искусства Уилл готов был пройти десятки километров по рельсам в пиджаке и рубашке. Во имя искусства он был готов произнести слова, которые в другое время посчитал бы вычурными и потому пустыми. – Ты и я, мы начинаем сливаться, – за его жалкой попыткой признать поражение наблюдал не только Ганнибал, но и две прекрасные девушки с золотыми волосами. Та, что в цветочном платье, обняла рукой живот, защищая зреющий плод и по-матерински, тепло, шептала: «Это не поражение, а принятие». Вторая, склонив голову набок, смотрела прямо в глаза Уилла и ждала следующего слова. Она не осуждала, ей было все равно. Первый раз он чувствовал искусство. – Никто из нас не переживет расставание. – Это будет тяжелейшим испытанием, Уилл. Но мы не одиноки. Венере всегда есть дело до земных забот. Она заставляет пуститься в пляс граций, она направляет стрелу купидона, она повелевает Зефиру, сошедшему с ума от тоски, украсть Хлорис, она превращает нимфу в весну, которая, затаив дыхание, слушает первые удары сердца своего дитя. Любовь бессмертна, Уилл. Она начало и конец всему, – больше притворяться не получится. Уилл должен был признаться, хотя бы самому себе: они не врач и пациент, они не убийца и жертва, они не существуют по отдельности. Слияние. Симбиоз двух искалеченных душ. Более идиотского понятия, конечно, в его словарном запасе не оказалось. – Великие художники прошлого знали, что такое вечность, Уилл. Образы, созданные сотни лет назад, до сих пор говорят с нами. Они заняли своё место в истории, потому что могли выразить истину в её совершенной форме. Их образ мысли не измеряется днями, годами или столетиями. Каждый из этих художников творил во имя вечности. Вот всё, что имеет смысл. Вечность. Бессмертие. … Ночь подходит к концу. Цепляясь за выступы скалы, она уползает в темноту гротов. Кровавая полоса просачивается сквозь горизонт. … Шесть часов назад его укусили. В шею. Он уверен, что Долархайд выбрал это место, потому что на нём сохранился запах Ганнибала. Докторам приходится касаться своих пациентов, даже если эти доктора психиатры, даже если они наняты не для того, чтобы заправлять выбившиеся пряди за уши своих пациентов. Уилл привык к боли, в одной из своих безвкусных статеек Фредди Лаундс написала: «Путь нашего героя заключается в известном меме: жизнь – боль». Читателям понравилось, Уилл Грэм смирился. Он часто бывал в больницах, тюрьмах и университетах. Одним словом, Уилл был уверен, что знает о боли все. Однако к Дару Долархайда он не был готов. Точно, Темный Дар Зубной Феи. Спасибо, можно было обойтись наличкой под подушку. Кажется, гениальная идея обратить Уилла пришла Фрэнсису в процессе. Если бы только он согласился принять помощь Ганнибала, а не приказал ему бежать на другой конец страны. – Дальше я сам, это твой шанс скрыться от полиции. Машина ждёт Вас, доктор Лектор. – Это то, чего ты хочешь, Уилл? – Мы почти поймали Долархайда, ты выполнил свою часть сделки. Я справлюсь один. Полиция быстро найдет нас. А я не смогу во второй раз смотреть на то, как тебя сажают в клетку, – мужчины не плачут, его отец ни разу не плакал. Но отец никогда не был до безумия... – Ты переоцениваешь полицию, Уилл. Как и всегда, – Ганнибал улыбнулся и, будто повинуясь внутреннему порыву, протянул руку к лицу Уилла, но неловко одёрнул себя на полпути, – Бери машину. В двух часах езды отсюда в сторону берега есть дом. Мой дом. За статуэткой оленя на камине спрятан пистолет. Лучше встретить Долархайда там, чем посреди шоссе. Руки тряслись не от холода. Пока Ганнибал давал краткие указания, Уилл никак не мог перестать думать о том, насколько уместным будет подойти и обнять его – можно просто пожать руку, хлопнуть по плечу. Он часто так делал с коллегами, которые ему нравились, то есть почти ни с кем. – Ключ под ковриком. Удачи, Уилл, – Ганнибал протянул ему руку для пожатия, но после секундной задержки, шагнул вперед и крепко обнял Уилла. Пальцы скользили вдоль позвоночника, – я всегда рядом, Уилл, где бы ты ни был. Уилл сел в полицейскую машину. Он не будет оборачиваться, потому что это бесполезно, и, возможно, потому что Ганнибал увидит красные от слез глаза. Это их конец. То самое расставание, которое никто из них не должен пережить. Доктор Лектор часто врал ему, но это, действительно тяжелейшее испытание: смотреть как центр твоего мира – ось, вокруг которой крутились последние пять лет твоей жизни, – машет рукой на прощание. Когда Долархайд начал ломать ему кости, Уилл был почти благодарен. Можно было услышать хруст левого предплечья: локтевой сустав не выдержал, а рука вывернулась под неестественным углом. Знакомый хруст, заглушающий отчаянный крик загнанного оленя: он остался, просто остался. После всех этих писем, просьб о встрече и сорвавшихся телефонных звонков. Он. Просто. Остался. Там, посреди шоссе. Когда его фигура исчезла из зеркала заднего вида, Уилл сильнее нажал на газ. Ключ под ковриком, пистолет за статуэткой. Долархайд не заставил себя ждать. Он двигался слишком быстро, неестественно быстро. Не замедлила даже пуля в ноге – единственный выстрел, который только раззадорил его. Почему он не истекает кровью? В ответ Долархайд сломал ему ногу. Смерть казалась блаженством. Первый раз за всю осознанную жизнь, рой мыслей затих, осталась одна – заполнившая всё его существование: «Наконец-то закончилось». Фрэнсису это показалось забавным. «Это только начало, мистер Грэм». И не соврал. Боль от укуса разливалась по всему телу, заражая каждую клетку. Долархайд не просто впился зубами в приступе ярости – он пил его кровь, жадно глотая. Уилл прохрипел: «Я думал, вы блестите как диско-шары…». Он не успел закончить свою фразу. Долархайд неожиданно отстранился, прокусил своё запястье, а, в следующую секунду, Уилл уже захлёбывался его кровью. Хруст костей больше не успокаивал, а ужасал. Они срастались, отвратительно скрипя, разрывая сухожилия, которые затягивались тугими узлами. Когда процесс закончился, тьма наконец сжалилась над Уиллом и утащила в свои объятия. Четыре часа назад он проснулся на деревянном полу. В доме царил полумрак, рядом стояла наполненная до краев тарелка. Справа лежала серебряная ложка и салфетка, свёрнутая в виде розочки. Уилл в своей жизни видел много крови, поэтому убедить себя в том, что эта бурая, вязкая субстанция всего лишь желе, не было никакой возможности. Он пытался. Отчаянно. Единственное, что было странным, если опустить все события последних 24 часов, а также факт существования вампиров, кровь пахла изысканно. Так бы сказал Ганнибал. Если говорить проще, очень аппетитно. Он не мог превратиться в жалкую пародию Эдвина, Эдгара, Эдмунда… У вампиров, несмотря на трагичное прошлое, есть харизма и серебристый Вольво, а не подержанная развалюха, доставшаяся от отца в наследство. В желудке заурчало. Мысли о любой еде сопровождались рвотными позывами. Может, это один из его кошмаров. Уилл помнил, что в таких случаях надо принять правила новой реальности, и сон скоро закончится. Кровь медленно разливалась по пищеводу, согревая всё тело. Слизнув последние капли со дна миски, Уилл вытер губы салфеткой и попытался встать. Следующий час прошел в попытках выкарабкаться из сна: щипки сменились на глухие удары об стену. Он остановился только когда на месте аккуратной кирпичной кладки зияла дыра. На инструктаже ФБР по принципу действий в чрезвычайных обстоятельствах такие обстоятельства не обсуждались. Никто в этой конторе не может сделать работу добросовестно. Звонки бывшим Уилл презирал. Уставший тон, нравоучительные интонации, просьба принять успокоительное. В конце концов, Ганнибал не был его бывшим, разве что бывшим психотерапевтом, который бросил его посреди шоссе после романтичной попытки организовать ДТП ради их общего спасения. Роль принцессы в беде всегда удавалась Уиллу лучше, чем роль рыцаря на белом коне. Этот звонок не считался. Три часа назад Ганнибал ответил после первого гудка. – Вампиры существуют, – если начинать разговор, то сразу с козырей. – Где ты, Уилл? – его голос даже не дрогнул. – В доме, – молчание затягивалось. – Мне нужны подробности, Уилл, я не ясновидец. Мир точно сошел с ума. Или это сон, на что надежд все меньше. – В Вашем собственном доме, доктор Лектор. Ключ под ковриком, припоминаете? Только что выпил тарелку крови. Безумие менее увлекательно, чем мне казалось. – Никуда не уходите, Уилл. Я буду через 30 минут. Пока Уилл ждал Ганнибала, он зачем-то привёл себя в порядок. Вещи в шкафах были слишком велики, но его собственная одежда висела кровавыми лохмотьями. Ганнибал ценит профессионализм. Наверное. В пальто и рубашке, которые Грэм выудил из гардероба, он походил на школьника, ограбившего старшего брата. Может галстук исправит ситуацию? Два с половиной часа назад они ехали на разбитой полицейской машине, которую Ганнибал вёл с невозмутимым видом. Естественно, пальто на нём сидело прекрасно, а шарф глубокого синего цвета трепетал на сквозняке. Когда он успел переодеться? А главное, где? – Закройте окно. Простудимся. – Ты больше никогда не заболеешь, мой друг, – слишком быстро ответил Ганнибал, поднимая стекло. – Куда мы едем? – воздух в салоне потеплел, а к запаху бензина добавился странный железный привкус. – Поговорить, ты же хотел узнать, что с тобой происходит. Если кратко: ты вампир… Как и я. Теперь будешь пить кровь, гулять ночью и избегать чеснока. Две правды, одна ложь. Займите себя разгадыванием этой мудреной загадки, мистер Грэм, а то сойдете с ума от беспокойства. До обрыва осталось полчаса. – Складывалось ощущение, что эта речь была заготовлена и тщательно отрепетирована перед зеркалом, если вампиры могут в них отражаться. Ганнибал тихо хмыкнул под нос. – Если Вы не заметили, то у Вашего дома тоже был обрыв. Ганнибал – вампир. Все это время он был вампиром. Жаль, не удосужился упомянуть столь незначительную деталь где-то между «У тебя энцефалит» и «Я убийца-каннибал». – Тот обрыв не подходит для наших разговоров. Там закончилась твоя жизнь, Уилл. Мы ищем место для начала твоей смерти. И, да, я надеялся, ты сам догадаешься. Раньше Уилл не любил задавать вопросы, но смерть сделала его бесстрашнее. – Мы везем с собой труп? В багажнике, если я не ошибаюсь, – железный запах крови заполнил салон машины. Запах крови, которую Уилл раньше не мог выносить. – Урок номер один. Вампиры хорошо распознают запахи – почти так же, как любимые тобой собаки. – Собаки не ломают кости и не пьют кровь, – Уилл знал, что Ганнибал не даст ему простых ответов, надежда на ответы «средней сложности» таяла на глазах. – Но они готовы на все ради членов своей стаи. Волчью природу не способен сломить даже человек, – Уилл перестал удивляться: тот, кто способен цитировать Данте наизусть, даже из собак сделает нравоучительный урок о вероломстве человека, – Псы не любят вампиров. Мы хищники пострашнее. Что касается трупа, это наш с тобой старый знакомый. Я шёл по шоссе, на котором ты оставил меня. По пути меня нагнал Долархайд и, кажется, окончательно сойдя с ума, пытался стрелять. Стоит ли говорить, что у него не было шансов. Я учуял твою кровь на нём и боялся, что произошло неизбежное. Ты позвонил, подтвердив мои догадки. Уилл, мне очень жаль, – человек с такой мечтательной улыбкой не мог испытывать жалость. – Зачем он поехал искать тебя? – Месть, безумие или все вместе? – Ганнибал раздражительно повел плечами. – Прежде всего, он ведь был зол на меня. Но, даже если так, неужели он нашел тебя посреди шоссе? Как? По запаху? – Мне кажется, Уилл, ты пока не до конца представляешь, на что способны вампиры. Главное, все позади, мы справимся. Вместе – как и должно было быть с самого начала, – Ганнибал перевел взгляд на Уилла: в этих глазах было столько надежды, столько тепла. – Я, наверное, должен поблагодарить тебя – я бы не смог взглянуть на этого человека. Не после того, что он сделал со мной, – Уилл понизил голос почти до шёпота, дело было не в пережитой боли, а в ощущении всепоглощающей беспомощности. Он ничего не мог с этим сделать. Просто смотрел, как Алана уходит за дверь, потому что он никогда не будет идеальным для неё. Просто смотрел, как Алана лежит на асфальте в брызгах стекла. Просто смотрел, как нож скользит по тонкой шее Эбигейл. Просто смотрел, как жизнь покидает тело Эбигейл на холодном кухонном полу. Просто смотрел, как Долархайд забирает его жизнь – жизнь, которую Уилл никогда не считал достойной продолжения. Долархайд забрал нечто большее – его сущность, подменив незнакомой, пугающей, шепчущей: тебе нужна только кровь, – я бы не смог убить его, Ганнибал. Он забрал слишком многое. – Я знаю, Уилл. Оставшиеся полчаса были заполнены свистом ветра, тихим гудением мотора и спокойствием, которое становилось невыносимым. Чайки кричат все громче. Зарево разливается над морем, смешиваясь с предрассветной серостью неба. Шелестит трава. Уилл рассеянно спрашивает: – Куда это нас привело? Полицейская машина блестит в предрассветных сумерках около начала тропы. Скоро небо прорежут первые солнечные лучи. Вряд ли они смогут найти укрытие. Как же хочется пить. Ганнибал медленно, как перед диким животным, опускается на колени, закатывает рукав своего дорого пальто и одним резким движением заточенного ногтя делает порез на запястье. Запах чужой крови манит Уилла, он садится рядом с Ганнибалом и неуверенно, будто спрашивая разрешения, берет его за тонкие пальцы, на которых в самом деле нет ни единой мозоли. Вкус крови одурманивает его, он глухо стонет, пытаясь сильнее прижаться и пить, пить. Ганнибал мягко взъерошивает его волосы и нежно гладит по затылку свободной рукой. Наклонившись ближе к Уиллу, он шепчет: – Это привело нас друг к другу. Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента. Больше никаких преград, только ты и хаос. Сначала он захлестнёт тебя, как волны у подножья этой скалы, ты будешь отчаянно пытаться выплыть, чтобы глотнуть воздуха, пока не поймешь: тебе не нужен кислород. Перед тобой простирается вечность, бесконечный океан времени замер, его волны не смогут коснуться тебя. Сейчас сам в этом убедишься. Ганнибал аккуратно берёт Уилла за подбородок, вынуждая ослабить укус и посмотреть наверх, прямо в бездонные черные глаза. Грэм облизывает губы, стараясь не растратить ни единой капли драгоценной крови. Ганнибал улыбается искренне, почти по-детски. Не отводя глаз, он встает, протягивает Уилл руку и делает шаг к краю обрыва. – Доверься мне, прыжок – наше единственное спасение. Природа пробуждается, мыши копошатся в высокой траве, слышится одинокая трель поспешившего жаворонка. Мир оживает, готовясь к обновлению. Страха не осталось. Ганнибал не был с ним честным до самого конца. Ложь, подмена фактов, сокрытие улик, – он будет продолжать лгать ему, даже если Уилл научится читать мысли. Но так ли это важно, если он наконец-то станет собой. Он больше никогда в жизни не будет беспомощным. Он больше не будет растерянно стоять не в силах помочь своей дочери, истекающей кровью на холодном полу разгромленной кухни. Ради этого он готов вынести еще одну ложь. Уилл подходит к краю обрыва, раскидывает руки и делает шаг вперед. Уже в полете он чувствует, как нежные пальцы создателя переплетаются с его.

…

Приехавшие на место полицейские нашли разбитую машину, в багажнике которой лежало то, что осталось от Долархайда. Все 206 костей в его теле были переломаны с хирургической точностью. На заднем сидении было обнаружено записывающее устройство из кармана одного из убитых в аварии полицейских. Джек никому не доверил расшифровку. Ему надо было услышать всё самому в одиночестве рабочего кабинета. Отрывок из расшифровки телефонного разговора Ганнибала Лектора и Фрэнсиса Долархайда: Ф. Долархайд: …но Дракон не остановится, сколько еще людей в жертву я должен принести ему? Г. Лектор: Вы правы, Фрэнсис. Но я могу помочь Вам контролировать Дракона. Ф. Долархайд: Я готов на все. Г. Лектор: Тогда Вам придется довериться мне и точно следовать всем моим указаниям. Мне понадобится всего 30 минут с Вами наедине, без свидетелей и без камер. Уверяю Вас, такой случай скоро предоставится. Ф. Долархайд: Это невозможно, доктор Лектор, Он слишком силён. Г. Лектор: Дракон накажет Вас за сомнения, не бойтесь и ждите. Джек перевернул лист в папке. Доктор Чилтон прослушивал много разговоров, но, кажется, не те, которые действительно имели значение. Расшифровка с записывающего устройства офицера М. [20:07] Ф. Долархайд: Садитесь в машину. Г. Лектер: Я уже подумал, что вы забыли о нашем соглашении. Ф. Долархайд: Пришлось подождать, пока Грэм уедет. Он мог что-то заподозрить. Г. Лектер: Мистер Грэм – моя проблема, Фрэнсис. В будущем прошу Вас не заставлять меня ждать. Не будем терять время. Закройте глаза, сделайте глубокий вдох и приготовьтесь к воссоединению с Драконом. Звуки, которые услышал Джек, не могли принадлежать человеку. Он видел смерть, был лично знаком с ней после долгих месяцев, проведенных у кровати своей жены, но даже тогда он не испытывал ледяного ужаса, сжимающего теперь его горло. Он не хотел слушать дальше, но это был его долг. Долг перед собой, долг перед Уиллом. Ф. Долархайд: Почему мне так больно? Г. Лектер: Ты хотел разбудить Дракона. Он не прощает слабости. Ф. Долархайд: Я чувствую, как огонь разливается по моим венам. Я так хочу пить. Г. Лектер: Чтобы завершить превращение, тебе нужно во второй раз испить моей крови – теперь в лучах предрассветного солнца. Ф. Долархайд: Но этого не было в древних текстах. Г. Лектер: Насколько полезными оказались эти тексты? Я твой создатель, ты должен беспрекословно подчиняться, иначе дракон сожжет тебя изнутри. Я пытаюсь помочь, Фрэнсис. И тогда мы сможем очистить этот мир вместе. Они будут бояться, пресмыкаться перед нашим могуществом. Взамен я прошу самую малость. Ф. Долархайд: Почему просто не убить его? Он же причинил Вам столько боли. Г. Лектер: Фрэнсис, боль – это начало, она – предвестница великих изменений. Не её ли ты чувствуешь сейчас? Ф. Долархайд: Я должен укусить его? Г. Лектер: Иссуши его, а на пороге смерти дай выпить своей крови. Это запустит процесс. Потом возвращайся, и я выполню своё обещание. Мы оставим машину недалеко от дома, но придётся пройтись пешком. Главное – не покалечь его в процессе, иначе это может помешать ритуалу. Ф. Долархайд: Дракона не всегда можно контролировать. Г. Лектер: Самое время научиться, Фрэнсис. [23:15] *хлопок двери* Ф. Долархайд: Я не мог остановиться, всё вышло из-под контроля, кровь была слишком сладкая. Дракон жаждал большего. Г. Лектер: Он долго мучался? Ф. Долархайд: Надеюсь. Он подстрелил мне ногу. Г. Лектер: Приношу извинения за причинённые неудобства. Дракон исцелил тебя, как я и обещал. Я вижу, твоя жажда почти прошла. А теперь, закройте глаза, Фрэнсис, мне необходимо подготовиться к заключительному этапу священного обряда. Вот так, руки на колени, глубокий вдох и… Джек провел рукой по лбу, стирая пот, и сделал заметку на полях: «Запись с 23:15 до 1:48 является уликой по делу об особенно жестоких пытках, ставших причиной смерти Фрэнсиса Долархайда». [02:03] У. Грэм *слышны сильные помехи*: Вампиры существуют. Г. Лектер: Где ты, Уилл? *запись прерывается* Джек не хотел пить. Стакан виски остался нетронутым. Пистолет в нижнем ящике стола. Но он его не достоин.