Безмолвие твоего имени

Ханзо знает — ему нужно быть тихим. Столь тихим, насколько он может. Его прошлое, его навыки вора, пусть и ненадолго, еще больше укрепили эту мысль. Любой неверный шаг, и ты обречен. Его сны громкие. Ханзо кричит беззвучно. Его сны яркие. Алые, словно лепестки маков. Черные, словно их сердцевина. Ханзо не слышит тишины. Только отчаянный вопль тех бесчисленных душ, что пытают демоны. Его кожа плавится от жара. Сухой воздух мучительно бьет по выжженным легким. Его веки заливает алым вновь и вновь. Но он не может умереть. Его пытки длятся вечность. Он чувствует боль. Не физическую — душевную. Слезы сгорают дотла, оставляя за собой пылающий след из ярости и горя. Метеор скорби, что расколет небеса. Он разрывает на части своих мучителей — лишь для того, чтобы встретиться с ними на следующий день. Ханзо открывает глаза, и холодный пот заливает его лоб. Он стирает его и переворачивается на другой бок, зная, что остаток ночи пройдет в блаженном забытье. Огонь длится только, пока его сон первый. Если он проснется посреди ночи, то следующая половина будет мирной. Он попадет на другую сторону. Важно проснуться единожды. Всего лишь проснуться и провести тем самым грань между адом и раем. Хорошо, что наяву он тихий. Хорошо, что его боль никому не слышна. Он никогда не рассказывал никому о своих снах. Ни товарищам в школе, еще когда родители были живы, ни юным соклановцам такого же молодого клана. Он раньше думал, что так у всех. Всем снятся алые небеса и уродливые демоны. Всем снится белое безмолвие вечного льда и тихое отчаяние потери. И лишь позже узнал, что столь яркие сны не приходят никому каждую ночь. Он ненавидит спать ровно в такой же степени, как и любит. Иногда его сны яркие по-другому. В них много синего. Вечерние сумерки, звезды, сверкающие на шелке небесного полотна. Холод. Успокаивающий и не смертельный. Чья-то рука скользит по его щеке, и Ханзо знает — он обожает того, кто сейчас прикасается к нему. Он закрывает глаза, слушает шум крови в своих ушах. Если поднести ладони к ушной раковине, можно услышать море. Глаза — неземные, синие, как волны океана, как изморозь вечного льда, как морская бездна. Он помнит эти глаза. Они должны быть холодны. Но в них пылает тот же огонь, что и у Ханзо. Огонь любви. Ханзо не рассказывает никому об этих снах. Потому что нет смысла. Над ним посмеются другие мальчишки, обзовут девчонкой, мечтающей о принце. Он никогда не видел кого-то с синими глазами. Он мечтает о ком-то, кто иноземного происхождения? Это, наверное, глупо. Вот только сам Ханзо над собой не смеется. Слишком сакральные эти сны, чтобы высмеивать их при свете дня. Он прячет их не потому что стыдится, а потому что они слишком личные, слишком… его. Его родной город расположен на морском побережье. Ханзо часто убегает на пляж, рассматривая гальку и серые волны. Чайки шумят в вышине. Облака белые и бесплотные. Ханзо смотрит на них, на то, как они бегут играючи, как воздушная бездна кружит голову не хуже морских волн, и думает о бесконечности и цикличности. Вернется ли к нему человек с глазами цвета моря? Возьмет ли он снова его прохладные ладони в свои? Ханзо отчего-то уверен в том, что да. Потому что этот человек принадлежит ему. Он просто знает это. Как принадлежат ему его сны. Ханзо запускает воздушного змея и улыбается, не боясь соленых брызг. Он отпускает змея и загадывает желания. Пусть тот человек его найдёт. Пусть он никогда не забывает его. Кошмары сочатся кровью сквозь его веки. И Ханзо прячется под кроватью, когда к ним приходят якудза, которым задолжал его отец. Его родители беззащитны перед преступниками. А в свои двенадцать Ханзо не ждал ничего плохого. Кто-то из бандитов находит его. Ханзо зажмуривается, но мужчина прижимает палец к губам и качает головой, когда главарь спрашивает о том, был ли кто-то еще? — Свидетелей не осталось, — уверяет бандит. — Все хорошо. Ничего не хорошо. Ханзо чувствует знакомую ярость и унижение от бессилия. Их магазинчик процветал. Отец делал украшения, а мать помогала ему. Их жизнь была такой безмятежной и мирной. Но мир оказался обманчив. Будь тихим. Ханзо превращается в тень. Ему нельзя появляться на людях. Он уезжает из города, сидя в тамбуре иногородней электрички. Он привыкает к постоянному чувству голода. Он пытается найти работу, но никто не хочет проблем с несовершеннолетними. Он знает, что воровство не одобрили бы родители. Но они мертвы, а он хочет жить. Он выполняет поручения, на удивление легко ускользая от наблюдателей, проходя сквозь охранные системы. Он кочует из одного города в другой. К пятнадцати годам он знает не только различные диалекты родного языка, но и китайский, немного корейский. Когда выживаешь, а не живешь, запомнить новую информацию становится легко, ведь от этого зависит то, будешь ли ты дышать, не говоря уже о еде. Ханзо берет задание украсть медальон с языками пламени на нем. Какой-то коллекционер дорого даст за столь древнюю реликвию. Говорят, сам бог Огня сделал эту вещь. Он прибывает в искомую деревню под покровом ночи. Он проникает в дом изумительно легко. Но хозяин слишком умело скручивает его после недолгой борьбы. Ханзо ощущает привычную ярость от унижения — от того, что кто угодно в этом проклятом мире сильнее его. Парень отпускает его. Серые глаза светятся сочувствием. И Ханзо отчего-то соглашается стать рекрутом нового клана Ширай Рю. Лишь позже он узнает, что для кражи его нанял кто-то из Лин Куэй. Мальчишка-беспризорник не вызовет подозрений. Ханзо почти забывает о прошлом. Потому что он стремился обрести дом всей своей израненной душой. Просто жить, а не выживать. Он тренируется, чтобы стать сильнее. Он не хочет никому уступать. Больше нет. Он дерется яростно, лишь бы одержать победу, лишь бы доказать, что он сможет обрести власть над обстоятельствами. Томаш, тот человек, кто принял его в ученики, кто стал его наставником, утверждает, что силу он должен обрести не ради самой силы, но ради защиты тех, кто ему дорог. Ханзо не уверен в том, что вообще понимает его слова. Миром управляет сила. Ему некого больше любить, потому что когда пришли преступники, он оказался слишком слаб. Клан даст ему кров, если он отдаст взамен свои навыки и время, а может и собственную жизнь. Ширай Рю полезны ему, а он стремится стать полезным им. Родители мертвы, и их никто не вернет. А незнакомец с синими глазами лишь плод его воображения, хотя, безусловно, желанный. Если бы не эти сны, хорошего в его жизни было бы мало. Однако он не хочет разочаровывать учителя. Наставник слишком добр и терпелив к нему. Поэтому Ханзо слушает его и запоминает его слова, хоть и несогласен с ними. Он делает все, чтобы учитель гордился им и не пожалел о том, что взял его в ученики. Он не хочет, чтобы воровство оказалось тем единственным, в чем он был мастером, в чем заключался его талант. Если бы родители знали, чем он занимался последние три года, они бы наверняка расстроились. И все же им нечего сказать сейчас. Потому что мертвые не говорят. Грандмастера Ширай Рю он видит впервые в шестнадцать. Кровь пропитывает его доспехи, но он идет уверенно и твердо, ни разу не пошатнувшись. Взгляд спокойный и равнодушный. Алые капли сочатся с рассеченного лба. Его голос ровный и негромкий, когда он приказывает учителю Смоуку собрать отряд, отмахиваясь от его просьб первым делом заглянуть в лазарет. Грандмастер постоянно на самых опасных миссиях, рвется на передовую, не жалеет себя. Он основатель клана и легендарный воин, несмотря на то, что ему еще два года до тридцати. Ханзо замирает на месте, когда с любопытством изучает его лицо. Незаметно, аккуратно, не желая привлекать его внимания. Его внешность очень гармоничная. Черты лица завораживают. Но не красота становится магнитом. Он в ступоре из-за глаз. Они золотисто-карие, однако каждая крапинка, прожилка, узор радужки, завихрение искр — все точь-в-точь глаза из снов. Они были синими, но здесь теплых оттенков. Ханзо опускает взгляд, когда лидер вскользь смотрит на него. Сердце колотится глухо, ладони вспотели от волнения. Ему сложно дышать. Отчего-то хочется подбежать к нему ближе, прижаться к его груди и плакать от облегчения, от того, что он существует. Стереть кровь с его лица, позаботиться о его ранах. Все его существо стремится к нему. Но Ханзо наяву лишь ниже опускает взор. Он никогда не плакал. Ему нужно оставаться тихим и не привлекать излишнего внимания. Это залог его выживания. Жар обдает его причудливой волной. Ханзо не смеет смотреть на него прямо. Но он не может игнорировать его присутствие. Ханзо знает, что недостоин даже думать о нем. Слишком велика пропасть между ними. И все же он наблюдает. Хоть и редко видит его. Грандмастер выглядит печальным и потерянным, и Ханзо хочется отвести прядь волос со лба нежно и спросить обеспокоенно, кого ему следует убить, какую преграду уничтожить, лишь бы взгляд его стал другим? Клан не замечает его грусти. Для остальных Куай Лян счастливый человек. Любимая жена и названный брат, доверие самого бога Огня Лю Кана, почет и уважение, легендарные миссии, в ходе которых он выбрался живым, победил в битве с самими Титанами времени. Даже сейчас он рискует собой лично, отправляясь на самые опасные и длительные миссии. Ханзо не знает, как ему помочь. Он может лишь тренироваться еще усерднее в надежде на то, что однажды будет прикрывать ему спину. Ханзо часто снятся сны о Куай Ляне. Теперь человек с синими глазами обретает лицо. Он отворачивается и говорит, что потерял себя. Что тоска его никогда не найдет утешения. Ханзо хочется сказать ему, что он принадлежит ему, так же, как и сам Ханзо принадлежит Куай Ляну. Но даже во сне он упорно молчит. Сердце бьется отчаянно-быстро, когда он просыпается. Он ощущает одновременно и счастье, и печаль. Тягу и жажду. Потому что наяву Куай Лян за тысячи миль. Наяву он никого не замечает. Не только Ханзо, но и жену, брата, других. Он смотрит сквозь, словно его больше не существует, словно он сам стал призраком в своей жизни. Ханзо не смеет дышать, когда Куай Лян пробирается на миссию мимо него. Томаш поругался с братом и запретил ему покидать Ширай Рю. Вот только можно ли что-то запретить самому лидеру клана? Ханзо караулит выход, когда пиромант смотрит на него и отрывисто говорит, что уходит. Ханзо хочется схватить его за руку, удержать, сказать, что он не должен идти один. Но он лишь почтительно кивает, не в силах произнести ни слова. Куай Лян обходит его осторожно, будто стремится оказаться подальше, и Ханзо от этого горько. Но он молчит. Он не знает, как ему быть. Его чувство настолько сильно, насколько и безответно. Он тихо выдыхает, когда воин уже уходит. Прикрывает веки. Он не знает, как жить без человека с голубыми глазами. Он не знает, как жить с тем, что тот, кто принадлежит ему, его не замечает, не помнит. А Ханзо даже неспособен заговорить с ним. И все же сны-кошмары снятся гораздо реже. Порой он видит женщину, родную до боли в груди, мальчика, к которому тянет свои руки. Его боль настолько же велика, как и любовь к ним. Женщина касается его лба губами, прижимается в целомудренном, прощальном поцелуе. Ее кожа бела и почти прозрачна, искрится, как озеро под солнечными лучами. Ее глаза смотрят с теплотой и любовью. — Хорошо, что ты счастлив снова, мой милый Ханзо, — она улыбается. — Хорошо, что ты нашел стимул жить, защищая этого криоманта. Ханзо склоняет голову в почтении. Он обвивает руками ее стан, сжимает крепко, целует ее ладони. Слезы текут с глаз, когда мальчик вслед за женщиной обнимает его за плечи, обхватывает шею, как делал это сотни раз. От этого щемит в груди. Он не знает, как жить без них. Но он знает, что всегда будет любить их, где бы они ни находились. Его ладони стремятся удержать их, не дать им раствориться в предрассветной мгле, но реальность безжалостна. Он в растерянности смаргивает настоящие прозрачные слезы, затмевающие звезды над его головой, испытывая опустошение и чувство, будто что-то важное из его груди только что безжалостно вырвали. Ханзо наяву видит эту женщину из снов. Точнее, узнает. Это Харуми, жена Куай Ляна. Он знает это. Знает точно, что это она. Но он ничего ей не говорит. Он любуется ей исподтишка, и отчего-то немалое облегчение охватывает его душу, когда он думает, что она цела и невредима. Она заботится о клане, она порой приносит попить рекрутам в тренировках, она внимательна и очень добра. Клан ее обожает. А Ханзо чувствует умиротворение. Он думает, что она не должна пострадать. Он хочет, чтобы она была счастлива. Ханзо стремится угодить ей во всем. Помогает, когда она несет корзины с дровами. Внимательно слушает ее речи про боевые приемы. Отчего-то ему с ней так тепло. Он не замирает в трепете, как при виде ее мужа. Его сердце бьется в гармонии и радости. Словно произошло величайшее чудо. Словно случилось то, о чем он так долго молился, чего хотел достичь, соглашаясь на все условия тех, кто стремился поработить его душу. Лишь бы жила она, лишь бы их сын дышал. Он улыбается ей робко, потому что помнит о субординации. Она заслуживает почтения и уважения. Она заслуживает всего. Харуми сердечна с ним. Искренне смеется и улыбается, запоминает все, что он говорил. Ханзо находит в этом исцеление от боли невнимания грандмастера к нему. Он так хотел бы, чтобы Куай Лян бросил хоть один осмысленный взгляд в его сторону. Но лидер торопится уйти на очередное опасное дело. Он молчит на упреки Томаша и упорно отворачивается от взглядов собственной жены, наполненных нежной болью. Ханзо хотел бы его возненавидеть за то, что он постоянно рискует собой и причиняет мучения тем, кто его любит, заставляя наставника и Харуми волноваться за его состояние. Его апатия невыносима. Но сама мысль о ненависти кажется кощунством. Это так странно, но ему хочется загородить пироманта от любых возможных обвинений, защитить и оправдать любые его поступки. Куай Лян же никогда не стремится оправдаться, безмолвно выслушивая и мольбы, и крики. Он просто делает то, что считает нужным. Взгляд его бесцветный и усталый. Это эгоизм. Конечно же, чистейший эгоизм и равнодушие. Он причиняет боль Харуми и даже не замечает этого, потому что поглощен своей собственной. Это уже повод для гнева. Но Ханзо не согласен. Яростно и отчаянно не согласен с собственным разумом. Куай Лян не такой, он знает это. Он не делает этого специально. Ему хочется обнять его и прошептать, что ни в чем он не виноват. Однако он лишь смотрит тоскливо ему вслед, считая дни до его возвращения. Так проходит два года. Ханзо тоскует по недостижимому, ибо все в нем взывает к пироманту, к его вниманию, к его персоне. И получает покой в приятельском общении с Харуми, ее дружелюбии, ее светлом характере. Однажды Ханзо почти выдает себя. С Харуми слишком легко и просто. Он знает ее реакции, он доверяет ей безгранично. И в один день он почти признается во влюбленности в лидера, едва останавливая свой несдержанный язык. Он точно не хотел этого говорить. Из всего нулевого количества людей, кому он мог бы это сказать, жена его объекта обожания — самый последний вариант. Даже если в прошлой жизни она была его женой. Тем более не стоит говорить. Впрочем, вариантов и вовсе не существует. Это все только в его голове. Воображение и мираж из сновидений. Он бы ни за что не признался никому в своих чувствах. Он уважает и любит ее, он не предаст ее доверия. Но Харуми лишь улыбается на его недоговоренные слова о восхищении ее мужем, во взгляде ее неподдельное тепло. Ханзо краснеет от неловкости и уже хочет уйти под любым предлогом, как появляется грандмастер. Куай Лян выглядит напряженно и снова упорно не смотрит на него. Лишь на Харуми. Ханзо ощущает укол в сердце. Но ему становится не до своей тоски, потому что он отчетливо видит, как Куай Лян морщится от боли, хватается за лоб. Его зрение затуманивается, он пошатывается. Ханзо действует на чистом инстинкте. Он ловит грандмастера, зная, что тот и раньше страдал от головных болей. Ханзо словно молнией прошибает. Куай Лян впервые смотрит на него осмысленно, в его глазах отражается изумление и потрясение. Пиромант не отшатывается. Ханзо сканирует его, но взор грандмастера проясняется. Глаза чистые и светлые, впервые за все это время они сияют. Ханзо неохотно отпускает его, но не отводит взгляда. — Я в порядке, — голос его тёплый, он впервые улыбается по-настоящему, искренне и открыто. — Все хорошо. Он уходит, а Харуми смотрит вслед супругу со странной задумчивостью. Ханзо до сих пор ощущает прикосновение к грандмастеру в своих пальцах. Странное знакомое чувство, будто он неоднократно держал его в своих объятиях. Ханзо снятся кошмары. Алый огонь, ненависть и кровь. Всегда кровь. Он видит знакомые голубые глаза, что то и дело вспыхивают золотистым. Сон слишком нечеткий и резкий. Бледная рука сжимает его горло: во взоре напротив плещется отчаяние. Ханзо хочет просить прощения долго и усердно, он готов предложить свою жизнь, которая ему и так не мила; он хочет показать, что глубоко сожалеет. И криомант отпускает его, с силой отшвырнув от себя. Слезы стекают по его лицу, он сломлен. И Ханзо клянется защищать его, клянется никогда не причинить ему боли. Он не сможет, не посмеет. Вот только он не сдерживает свое обещание. Колдун стоит, скрестив руки на груди; мерзкая ухмылка расплывается на его губах. Ханзо чувствует, как грудь его пронзают копья боли. Лживый криомант. Это он был убийцей его семьи. А Ханзо бился за него. Сражался. Даже… полюбил. Ханзо наносит удары яростно, не обращая внимания на все его слова. Он заплатит за гибель Харуми и Сатоши. Заплатит за то, что использовал вину и благородство Ханзо. За то, что заставил поверить ему. За то, что первая улыбка криоманта ему показалась светом. За то, что вероломный Лин Куэй сжал ему руку во лживом утешении, зная прекрасно, что он же и повинен в его горе. Проклятый Лин Куэй слишком хорошо притворялся невинным. Теперь Ханзо помнит все. Видения мучают его. Он вцепляется в собственный лоб и кричит от агонии. Вот знакомая до боли ладонь поднимает ледяной клинок, вот его любимая жена пытается прикрыть тело их сына, а затем лед пронзает ее хрупкую грудь и окрашивается алым. Он не понимает, как он мог это забыть. Подумать только, он клялся в верности тому, кто уничтожил все, что он любил. Он вставал перед ним на колени под тяжестью своей вины, а тот так мастерски изображал благородство, опускался рядом с ним, уверял, что они искупят свои грехи вместе. Он предал все свое прошлое этой связью, он унизил все, чему его учили в Ширай Рю. Никогда не доверять Лин Куэй. Не существует исключений в этом чертовом правиле. — Тебя одурачили, Ханзо, — умоляет Куай Лян. — Очнись. Куан Чи вкладывает тебе в голову все эти видения. Ни мой брат, ни я не прикладывали к этому руку. Прошу тебя. Ханзо стремится разорвать его на части. Ярость сжигает его дотла. — Я ненавижу тебя, — шипит он. — Ненавижу. — Это был не я. Пожалуйста, остановись. Криомант лежит поверженным и тяжело дышит. Раны его не позволят продолжить бой, пусть пока и не смертельны. Ханзо победил его. Осталось лишь нанести последний, завершающий удар. Он отчетливо помнит все. Воспоминание о гибели его семьи высечено подобно эпитафии на граните в его мозгу. — Ханзо… — шепчет Куай Лян из последних сил. Кровь стекает с уголка его губ. И Ханзо поднимает меч. Но не опускает. Пока еще не опускает, говорит он себе. И все же рука его дрожит. — Если не ты, то кто? — спрашивает он хрипло и ненавидит себя за тень надежды, мелькнувшую в его голосе. Он медлит, а Куай Лян молчит. Вот только Куан Чи раздражает затянувшийся спектакль. Поскольку Ханзо на протяжении всего этого долгого боя игнорирует все его настойчивые приказы добить врага, когда появляется такая возможность. — Это был я, — его голос торжествующий и уверенный. Он знает, что ничего ему Скорпион не сделает. Колдун всегда сильнее. Вот только он не учел, насколько Ханзо готов забрать его в ад и уничтожить. Силы его души возрастают многократно. И Куан Чи отправляется на самые дальние задворки Преисподней, откуда ему не выбраться еще очень долго. Ханзо бессмертен, возрождается как феникс из огня. Его не убить. А вот Куай Ляна… Ханзо помогает ему подняться. Шарит в сумке и достает зелье. Ему никогда не было нужно. Он стал их таскать с собой, когда поклялся защищать криоманта. Тот принимает и пьет. Он не говорит ни слова. В его взгляде нет страха. Лишь понимание. — Твоя душа слишком чиста, — Ханзо готовится вернуть его в мир живых. — Тебе нельзя оставаться в Преисподней слишком долго. Я никогда не оставлю тебя. Но сейчас ты должен идти. — Хорошо, — он кивает. Он никогда не говорит много, этот воин Лин Куэй. Но взгляд его Ханзо читает как открытую книгу. И Ханзо прикасается к нему. Обхватывает шею, прижимается лбом к его лбу. — Прости меня, — хрипло шепчет он. — Мне так жаль. Все, что я причиняю тебе, так это боль и страдания. Я бы так хотел беречь тебя. — Ты уже неоднократно спасал меня, — тихо отвечает Куай Лян. — Хорошо, что ты… не поддался заблуждению снова, — острая боль в его синих глазах терзает сердце. Ханзо сжимает его ладони. Он вспоминает брата Куай Ляна, и приступ вины заставляет его склонить голову. — Я бы никогда не смог тебя убить, — он понимает это слишком отчетливо. — Я должен был помнить, что ты неспособен на это. Я повел себя как последний глупец. — Ничего, — Куай Лян коснулся его щеки. — Когда это все выжжено в твоем разуме до мельчайшей детали, разве можно ощутить разницу? Ханзо хватает ртом воздух. Он смотрит в окно и видит Полярную звезду. Он не понимает, как он мог нарушить свою клятву. Куан Чи хотел, чтобы он ее нарушил. Откуда-то он знал о ней? Донесли ли ему демоны, что он оберегает того, кто должен быть ему злейшим врагом? Он снова глубоко вздыхает и закрывает глаза. Это всего лишь сны. И в то же время не просто сны. Ханзо набирается смелости и дерзости поговорить с Лю Каном. Если кто и ведает об этом, так именно он. Он входит в зал за несколько минут до прибытия грандмастера. Он не тратит времени на поклон. Ему важно знать. Пока не появился… любимый человек. Наказание за дерзость не пугает его. — Эти сны — правда? — его голос не несет в себе и тени сомнения. Благожелательная улыбка Лю Кана исчезает на секунду. Словно он опасается его реакции и не знает, что на это ответить. — Харуми была моей женой, а Куай Лян моим… — Ханзо осекается, когда слышит знакомые шаги. Времени слишком мало. Но ответ для него уже известен. Ему не нужны чужие подтверждения. — Ты не должен сердиться на него за то, что он женился на Харуми, — Лю Кан говорит мягко и спокойно. — Это не его вина. Он хотел быть ближе к тебе любыми способами. Он бы ни за что не сделал этого, знай он всю правду. Я понимаю твою боль, твою ярость, но если ты помнишь все, что было, то вспомни также и о дружбе, что связывала вас двоих в прошлой жизни, об уважении, что вы питали друг к другу. Не разрушай его жизнь, не поддавайся демонам мести. Ты неоднократно будешь жалеть об этом, Ханзо. Ханзо хмурится. Он ощущает себя неправильно. Лю Кан ожидает от него злобы, обиды, гнева и ярости. Которых в нем нет совершенно. Он даже не знает, что сказать. Только чувствует, как что-то в его груди сжимается от напряжения. Он злится, но не на Куай Ляна. Никогда — на него. Он хочет ударить кулаком в стену. Он хочет заставить понять его и в то же время закрыть всю свою душу на замок. Он не понимает, какие эмоции испытывает сейчас. — Ханзо, — Куай Лян не выглядит сердитым, обнаружив его в неподходящем месте. Его лицо озаряет улыбка, светлая и теплая, и Ханзо замирает, как и всегда. Он чувствует, как дыхание перехватывает от этого зрелища. Он никогда не посмел бы… — Останься здесь, я не против. Ханзо почтительно кивает и становится рядом. Эйфория смешивается с горечью. — Ты настолько сильно меня любишь? — хочется спросить ему, но он помнит главное правило своей жизни. Всегда оставаться тихим. Ханзо бесконечно крутит в голове разговор с Лю Каном. Он не помнит свою прошлую жизнь (или жизни, ее ветви?) целиком, но знает, что грандмастер и его жена были ему не чужими. Он наблюдает за Харуми, пристально, стремясь обнаружить несоответствия, убедиться в том, что она действительно была его женой. Он осознает, что это бессмысленно. В этой жизни она жена другого мужчины, и его она беззаветно любит, ему она верна. Он ищет в своем сердце горечь, тоску и ревность и удивляется, находя лишь облегчение. Если бы на месте Куай Ляна был кто-то другой… Если бы сам Ханзо еще не знал Куай Ляна или знал недостаточно долго… Все могло бы оказаться иначе. Боль, ярость, обида и гнев, ненависть к обстоятельствам. Он бы попытался заставить Харуми вспомнить его. Он бы обвинил пироманта в краже его жизни. Он бы постарался разрушить это невыносимое счастье, где его личность стерта, заменена самозванцем. Вот только это не самозванец. Это человек, которого он любит. Глубоко и безраздельно. Которому он отдал бы все без колебаний. Свое сердце, жизнь, душу, счастье. Все. А Харуми… Если бы он искал человека, который бы мог ее защитить, который оказался бы способен о ней позаботиться, так он бы сам выбрал криоманта как единственного, кому он безраздельно доверяет. Пусть в этой жизни он и не управляет льдом. Ханзо с горечью думает о том, что сам он как муж и защитник облажался. Тогда его не было рядом с женой и сыном. Он не смог их защитить. Он убил невиновного человека. Он нарушил клятву защиты тому, кто стал для него бесконечно важен. Он закрывает руками лицо, испытывая прилив отчаяния. Для чего он здесь? Почему не умер вместе с родителями? Или в темной подворотне, когда занимался воровством? Он заслужил это. Почему после всех совершенных грехов он все еще дышит? Почему Лю Кан так милосерден к нему? Он не знает ничего. Ему всего восемнадцать, но память его вмещает вечность. Он поднимает голову, когда слышит шаги Харуми. Теперь не его жены. Во взгляде ее теплота, струящаяся лучами весеннего солнца. Она мягко касается его плеча. — Ты можешь переночевать у нас. Куай Лян уже приготовил тебе спальное место. Отдохни и не тревожься ни о чем, Ханзо. Ханзо не знает, как ему быть. Стоит ли отпустить прошлое, возвращающееся к нему в виде смутных снов? Он другой человек. Его судьба принадлежит ему. Он свободен. Давно свободен. Или попытаться что-то сделать? Вот только что? Он живет клановой жизнью, он стремится быть лучшим воином, он прилежно исполняет все указания Смоука. Он принимает все приглашения Харуми или Куай Ляна. Вот только он не понимает, что ему делать с тоской, со снами, с воспоминаниями. Его тянет рассказать все Куай Ляну, однако он молчит. Он не хочет причинять ему боли. Он не хочет лишать его счастья. Если они счастливы с Харуми, если они нашли друг друга, то так тому и быть. Но что-то в груди его сжимается, когда он видит, как они смеются вместе, или как Куай Лян обнимает жену, ласково, естественно — как делал это тысячу раз. Ханзо отворачивается, словно вор, словно поймал то, что не предназначалось ему, словно он не должен был этого видеть. Он пытается относиться почтительно к их браку, напоминает себе, что в этой жизни все по-другому, и прошлое не имеет значения, но все тщетно. Он с горечью думает о том, что лицемер, ведь умирал, отчаянно шепча себе из прошлому не жить этим самым прошлым. И все же легко было говорить это, когда у него был клан, осмысленная жизнь и человек, которого он любит. Сейчас же… сейчас ничего у него нет. Его руки уже испачканы кровью, а сердце ожесточилось. Он помнит настороженный и как будто разочарованный взгляд своего учителя Томаша, когда он вернулся в шестнадцать лет из самовольной отлучки, выследив всех якудза, что пришли к его родителям в тот роковой день, и разобравшись с убийцами своей семьи. Тогда он сказал, что оказал миру услугу, и те бандиты все равно не заслуживали жизни. Печаль в глазах наставника была всепоглощающей. Но он лишь вздохнул и продолжил его тренировать. Не наказал, взял ответственность на себя, скрыл все от грандмастера. А потом Ханзо впервые увидел Куай Ляна. И осознал смысл слов Томаша в полной и абсолютной степени. Биться нужно ради того, чтобы защищать тех, кто тебе дорог. Ханзо понял, за кого он сражается. Фантом с синими глазами обрел плоть. Вот только этого не было достаточно. Куай Лян относится к нему слишком хорошо. В его глазах свет, тепло, привязанность. Он с интересом рассказывает Ханзо о том, в каких миссиях побывал, расспрашивает о его настроении, самочувствии, делится приемами. Он шутит и улыбается. А Томаш и Харуми переглядываются, обретя в отсутствие пироманта безмолвное понимание. Однажды Ханзо подслушивает их разговор. Он не хотел этого делать, однако когда он по просьбе Куай Ляна ищет брошь на крыше, которую тот потерял, умоляя не говорить Харуми, Ханзо ловит обрывки слов. И замирает на месте, поскольку слышит свое имя. — Я не понимаю, что происходит, — Томаш сидит на кухне. Он частый гость в их доме, как и Ханзо теперь. — Куай Лян впал в тоску после заточения Би-Хана, о брате не говорит ни слова, ни с кем на самом деле не говорил ни слова, избегая всех попыток ему помочь, а теперь буквально ожил из-за юноши, которого прежде и замечать не замечал? Ханзо напрягается. Он ощущает, как что-то неприятно холодит ему затылок. Подозрение. Конечно, наставник не доверяет ему. Конечно, он боится его нрава, его гнева, его поступков. Он сжимает кулаки. И задерживает дыхание. Ни к чему им знать, что он здесь. — Я боюсь за Ханзо, — продолжает Томаш. — И за брата. Как бы все не закончилось плохо. Клан шепчется, что мой ученик влюблен в тебя и даже не пытается этого скрыть для приличия. А грандмастер опасно слеп, раз поощряет такое. Я старался поговорить с братом, но он и слушать ничего не желает. Говорит, что юношеская влюбленность вполне нормальна. Сердце Ханзо пропускает удар. Куай Лян слышал о его влюбленности в Харуми? И не сказал ни слова? Не изменил своего отношения, не стал холоден из-за ревности? Более того, оправдал его? Ханзо отчего-то испытывает разочарование. Почему он не замечает его чувств? Что бы он сказал, если бы узнал всю правду? Был бы он так же сердечен? Почему ни один человек не замечает его настоящих чувств? Потому что ты сам превратился в тень. Потому что ты сам стремишься скрыться. Чтобы никто не увидел тебя настоящего. Внутренний голос слишком безжалостен. Ханзо вновь обращается в слух. Ему важно, что скажет Харуми. — Главное, что в этой дружбе ему легче, — ее голос тихий и нежный. — Он был так потерян. Я люблю его всем сердцем. Если он будет счастлив, то и я тоже. Ханзо с доброй душой. Я это знаю. Я понимаю, что ты прав, мой названный брат. Но если мы будем постоянно просчитывать все риски, то потеряем саму суть жизни. Мы не должны бояться. — Если Ханзо разочаруется в грандмастере, — Томаш говорит мрачно, — то, с учетом того, насколько он эмоционален, пусть и стремится скрыть это, все будет очень плохо. Он кипящая лава подо льдом. Однажды он расплавит этот фасад. Поверь мне. Я знаю, о чем говорю. Его ненависть будет так же сильна, как обожание. А Куай Лян… с учетом того, что он даже с братом так никогда себя не вел в лучшие дни… Боюсь, что это его сломает. Ханзо стискивает зубы. Неправда. Он никогда не возненавидит его. В его снах… Вина поднимается в его снах. Ее истоки находятся там. Сколько раз кровь Куай Ляна стекала с его ладоней? Сколько раз? Я не хотел, крутится в его голове беспомощное. Я никогда этого не хотел. Его тошнит. Он рассеянно подбирает брошь, серебрящуюся на солнце, и стремится скрыться, уйти с этой крыши, исчезнуть с чужих глаз. Куай Лян ловит его за руку, когда Ханзо достигает конца улицы, где пересохший колодец отныне пустует, а солнце клонится к закату. — Ты расстроен? — его голос обеспокоенный, глаза пристально вглядываются в его лицо. Ханзо отворачивает взор, не в силах встретиться с ним. — Что случилось? — его прикосновение жжет. Ханзо хочет отшатнуться, чтобы грандмастер не касался его рук, чтобы не пострадал от него. Он молчит. — Скажи мне, — настаивает Куай Лян. — Я сделаю все, чтобы тебе помочь. Пожалуйста, — его шепот практически умоляющий. Его пальцы слегка дрожат, Ханзо ощущает это сквозь соприкосновение. Он качает головой, слова застревают в горле. — Я нашел брошь, о которой вы просили меня… — он говорит невпопад, не задумываясь о смысле слов. Куай Лян хмурится и по-прежнему не отпускает его. — Мы уже говорили с тобой, что когда мы наедине, ты можешь обращаться ко мне на «ты», — Куай Лян выглядит расстроенным. — Но ты никогда не делаешь этого, Ханзо. — Я не… — Ханзо прочищает горло. Краска заливает лицо от близости, от того, насколько ему этого недостаточно. — Я должен проявлять уважение. Клан считает, что я и так не… — он осекается. Это лишнее. Пересказывать чужие сплетни он не хочет. — Сплетни… — Куай Лян хмурится, будто читает его мысли. — Забудь о них. Они не понимают, — глубокая складка между его бровями так и манит Ханзо прикоснуться, чтобы разгладить ее. И он почти касается, но застывает на месте. Не имеет права. Не должен. — Ты был одинок. Я поговорю со всеми, кто болтает глупости. Скажи мне, кто зачинщик. Ханзо смотрит в землю. Было проще, когда его обожание оставалось невидимым. Когда этот удивительный человек не обращал на него внимание. Хотя, он обрывает себя, уж лучше пусть он обжигает своим беспокойством, чем вернется к прежнему взгляду сквозь. Невидящему. Пустому. Печальному. Нелегко смотреть на солнце. Но как быть готовым к тому моменту, когда солнце посмотрит на тебя? — Нет смысла, — он мотает головой из стороны в сторону. — Эти сплетни… Я никогда бы не… — он задыхается. — Я никогда бы не причинил тебе вреда. Пожалуйста, поверь мне… Я бы никогда не… не осмелился бы предать твое доверие… — ему физически плохо от этой мысли. И от осознания того, что он уже это делал, пусть мир и стер воспоминания об этом. — Ханзо… — Куай Лян обхватывает его за плечи. Вынуждает посмотреть в глаза. — Успокойся… — его голос тихий, напряженный. Ханзо отчаянно стремится найти в нем недоверие. — Я знаю, у тебя нет причин мне верить, — он не может остановиться, болтает лишнее. Но ему отчаянно хочется, чтобы Куай Лян знал. — Я прикончил тех, кто убил моих родителей. В шестнадцать лет. Ослушался и сбежал. И не испытывал раскаяния. Не испытываю и сейчас, — он цедит сквозь зубы. Он сам себя закапывает. Показывает волчонка, дикого и неприручаемого. Не благородного воина клана. — Мой отец делал такие украшения… — он сжимает брошь сильнее. — Почти похожие. Я не знал тогда, кому он перешел дорогу. Родители спрятали меня и сказали не выходить, что бы ни случилось. Я убил всех, кто был там в тот день. Всех, кроме одного. Кто сказал мне: «будь тихим». Куай Лян вздрагивает. В его глазах отражается тоска. И боль. Слишком сильная. Настоящая. — Мне жаль… — его глаза блестят от непролитых слез. — Мне так жаль… Прости меня… Он втягивает Ханзо в объятие, и Ханзо замирает, не дыша, слыша быстрое сердцебиение у горла пироманта. Он обхватывает его спину, и слезы стекают с ресниц. Впервые в жизни он плачет. Родители опасались, что у него могут быть отклонения. Он вел себя странно, смотрел порой слишком внимательно и тоскливо, не жаловался на боль. Его реакции и слова в какие-то моменты были совершенно недетскими, сюрреалистичными. Родители полагали, что у него какое-то расстройство личности. Однако ни психотерапевт, ни психиатр не добился ничего из сеансов с ним. Ханзо знал, как мимикрировать под того, кто пройдет норму, как притворяться обычным ребенком. Он всегда был наблюдательным и умел правильно сопоставить все данные о любой ситуации. Куай Лян гладит его по голове, и Ханзо чувствует, как в его душе ломается огромная плотина. Он понимает, что ничего уже не будет прежним. Он разваливается в чужих сильных руках. Родных и знакомых. Вечность. Но и Куай Лян не выглядит устойчивой опорой. Его руки продолжают подрагивать, дыхание неровное, как и голос, шепчущий утешения. Когда они отрываются друг от друга, на улице уже сгущаются сумерки. Первые звезды зажигаются на небе. — Спасибо, что нашел мою брошь, — Куай Лян смущенно улыбается. — Если бы Харуми узнала… — Мы ничего ей не скажем, — Ханзо пытается скрыть за шуткой свое смятение. Он отворачивается, стирая последние слезы. — Пойдем, — Куай Лян мягко тянет его за собой. — Я заварю тебе твой любимый чай. Ты не… Я никогда не перестану доверять тебе, — выпаливает он искренне. — Я знаю, что ты… сделал то, что считал нужным… — он замолкает. — Прости меня… — он снова сбивается с мысли. — Я должен был быть рядом с тобой. Я должен был понять, что ты нуждался во мне тогда. Но я все исправлю, — шепчет он. — Обязательно. Ханзо впервые в жизни с кем-то так искренен. Впервые кто-то увидел самую мрачную его сторону и не отшатнулся. После того вечера они еще более неразлучны, их дружба крепнет. Харуми читает стихи и показывает рисунки. — Знаешь, когда нам с Куай Ляном было по четырнадцать, мы писали историю про самурая с пламенным сердцем, — она смеется искренне и светло. — У меня сохранилось все. Мы были так поглощены той историей. Ханзо чувствует укол ревности. Он не помнит, чтобы они с Харуми были близки настолько, чтобы заниматься совместным творчеством. Он не помнит почти ничего, кроме смутного ощущения утраченного рая, теплого дома, навсегда разрушенного врагами. Значит, Куай Лян доверял Харуми настолько? Значит, они настолько совместимы? Он вглядывается в рисунки и замирает с ужасом, понимая, что это отрывки из его снов. Деревня Ширай Рю, пылающая и разрушенная. Пара, держащаяся за руки. Женщина, смутно похожая на Харуми из снов. И… он сам. В той жизни. Другие черты лица, и в то же время… — Это счастливое прошлое нашего героя, — у Ханзо холодок по спине. Отчего-то эта знакомая кухня дома грандмастера, светлое пространство Харуми кажутся ему ненастоящими. — У него была любимая жена и обожаемый сын, — голос Харуми становится бесцветным. — А потом… потом наш дом стерли до самого основания… Наш род уничтожили… Воительница пыталась спасти хотя бы своего сына. Дать ему время сбежать. Но его убили… — пустота отражается в ее теплых медово-карих глазах. — Никакой надежды не осталось. Я… — она останавливается. — Тот воин был в отчаянии. Он не знал, что души его близких были рядом с ним. Сопровождали везде, но не могли сказать ни слова, ни могли защитить от всех бед, что он претерпел. — Харуми… — Ханзо сжимает ее плечо. Она перелистывает страницы. — Наш воин встретил мага-криоманта. Тот был молод и чист сердцем. Воин нашел смысл жизни в клятве защиты и искупления, поскольку жестоко отнял его брата в порыве мести. Мы с Куай Ляном часто пытались переписать эту историю. Чтобы его близкие были живы, чтобы тот маг-криомант стал его опорой. Искали альтернативные концовки, — она улыбается печально. — Взрослых так раздражало это. Особенно учитывая, что мы пробирались по ночам в комнаты друг друга, чтобы писать историю. А мои родители… Я не буду повторять то, что я от них как-то раз услышала. Ханзо сжимает кулаки. Он прекрасно понимает, что все, что отклоняется от нормы, должно быть подвергнуто порицанию. И знает уже ту историю, где в шестнадцать Куай Ляна с Харуми насильно разлучили их семьи. Видеть все свои сны, воплощенные на бумаге, не то, к чему его готовила жизнь. Он старается дышать глубоко, чтобы не отшатнуться. Он просматривает все пристально, но сразу же пользуется случаем отвлечься, когда на кухню входит Куай Лян. Его волосы мокрые, капли дождя стекают с ресниц. Куай Лян улыбается светло и счастливо. Он что-то говорит, Харуми весело отвечает, а Ханзо любуется. Тем, как легко им друг с другом. Как удивительно видеть любимых людей счастливыми. Даже если это счастье не включает его самого. — Ханзо, Куай Лян, — Харуми втягивает его в их импровизированный танец. — Давайте танцевать. Музыки нет, лишь грохот грома да стук дождя по крыше, поскрипывание ветвей под окнами, порывы завывающего ветра. Но Ханзо становится так хорошо. Он впервые так счастлив. Последний раз был… с родителями. Куай Лян и Харуми держат его ладони, их движения синхронны. Ханзо задыхается от смеха. Он никогда и не думал, что будет так веселиться. Он ощущает себя таким целостным. Возможно, после того вечера ему становится легче. Он все еще живет. Даже несмотря на все, что он натворил. Куай Лян с нетерпением дожидается их спаррингов, просит посидеть с ним в кабинете, когда заполняет отчеты, спрашивает его мнение обо всем. Их дружба, должно быть, удивительна сама по себе. Разница в возрасте у них в двенадцать лет, не говоря уже о статусе, что обязан служить непреодолимой преградой. Грандмастер и рядовой воин, проходящий обучение, априори не равны. Но Куай Лян ведет себя так, будто они одинаковы. Его улыбка по-мальчишески светлая и счастливая. — Знаешь, у меня мигрень была всю жизнь, — доверчиво сообщает он в один из вечеров. — Никто из лекарей и магов никак не мог понять, в чем причина. Говорили, что это неизлечимо. А когда появился ты и поймал меня при последнем приступе, все волшебным образом прошло. Признавайся, что ты сделал, Ханзо? — его тон мягкий и шутливый, голос звучит глубже и тише. Смех еще отголоском отражается на его губах. Но взгляд странно-серьезен, интенсивен. Ханзо не поддерживает шутливое настроение, лишь внимательно смотрит в ответ. Но не выдерживает этого теплого зрительного контакта и первым опускает взгляд. Он не знает, что на это сказать. Собственный голос снова отказывается повиноваться ему. Такие тихие вечера наедине с пиромантом становятся драгоценными. Ханзо помогает заполнять скучные отчеты и делает это со всей скрупулезностью. Он счастлив помочь. Быть полезным хотя бы в этом. В одну ночь они задерживаются допоздна. Слишком много процессов, требующих заполнения и распределения. Куай Лян предлагал ему уйти спать, однако Ханзо отказался. Он не хотел оставлять грандмастера одного. Ханзо полностью погрузился в процесс и не сразу заметил пристальный взгляд Куай Ляна на себе. Он в недоумении поднял взор и осознал, что пиромант глядит на него странно, мечтательно и завороженно, изучающе. Взгляд золотисто-карих глаз был внимательным и теплым. — Знаешь, у тебя ресницы кажутся такими длинными, когда ты опускаешь глаза вниз. Это незаметно на первый взгляд, но сейчас… — он кажется рассеянным, будто говорит во сне. — А еще ты кусаешь губу, когда расчеты в твоем понимании не сходятся. Вот в этом самом месте… сейчас покажу… — они сидят бок о бок вместе, будто ученики за партой. И, возможно, это единственное объяснение жесту Куай Ляна, когда он тянется к его лицу и касается пальцем нижней губы, слегка нажимая на нее. — Вот именно здесь ты и делаешь так… прикусываешь… это немного отвлекает… — его ласка ощущается уколом электричества. Ханзо в немом шоке смотрит на грандмастера. Кровь гулко стучит в ушах. Куай Лян выглядит болезненно-искренним и смущенным. Но руки не убирает. Ханзо внезапно осознает, что для того, чтобы заметить все это, Куай Ляну нужно было бы смотреть на него долго, часами изучать его лицо, с предельной сосредоточенностью. Он же не мог так, верно?.. Он тонет в завихрениях знакомого узора радужки. Куай Лян наклоняется ближе. А затем отводит руку и проводит ей по волосам. — Извини, я… — он кажется изумленным. Но при этом Ханзо неожиданно понимает, что пиромант извиняется не за нарушение личного пространства. А за что-то еще. Вот только за что? Он не выглядит виноватым или смущенным. Просто растерянным. Его щеки слегка розовеют, бледная кожа кажется золотистой при свете лампы. Ханзо не хочет, чтобы Куай Лян уходил в бессмысленные извинения или объяснения. Сейчас, скорее всего, скажет, что пора заканчивать с расчетами, и недосып заставляет вытворять что-то странное. — Неважно, — Куай Лян отмахивается и отодвигается от него на социально приемлемое расстояние. — Я показал, где именно. Мне кажется, это интересно, — он слегка запинается и отворачивается. Ханзо совершенно не понимает, что интересного можно в этом найти. Он пытается нахмуриться, но на губах играет странная улыбка вопреки его воле. Ему снится персиковый сад. Они с Харуми высадили его вместе десять лет назад. Эти саженцы… Как было весело им сажать их. Ведь они хотели оставить после себя наследие. Что-то, что служило бы другим и после их ухода. Харуми хватает его за руку, и они куда-то бегут. Закатные лучи греют их спины. Ханзо помнит, как Харуми плакала, когда их семья воспротивилась их браку. И как сам Ханзо стремился поговорить, доказать, что он любит ее больше жизни и ни за что не подведет. Харуми была в отчаянии, ведь ее род не интересовало, любит ли она своего мужа. Им важно было лишь чтобы она вышла замуж за правильную партию. Как же они это все решили? Ханзо помнил только свой гнев и решимость. Он не собирался отступать, особенно когда на кону стоит его счастье с любимым человеком. — Я всегда буду тебя любить, — Харуми целует его, и Ханзо просыпается. Глаза его странно-влажные. Он смотрит на дождь, хлещущий за окном. И ощущает тянущую под ребрами тоску. Когда-то он бы отдал все за то, чтобы увидеть Харуми живой еще раз. А теперь он все равно тоскует по тому, чего не вернуть. Эти сны бесконечно знакомы ему. И все же это не значит, что они уже не оказывают на него своего воздействия. Ад столь ярок, а демоны не знают предела в жестокости, хоть и ограничены в воображении. Но нет ничего хуже, чем видеть из раза в раз гибель своей семьи. Знать, что ничего он не смог. Ничего не изменил. А затем ему снится Куай Лян. Самые близкие моменты, когда его ненависть к нему начинает смягчаться. Когда в глазах криоманта не боль, а что-то еще, более трепетное и хрупкое, однако вечное. Когда на его защиту воин Лин Куэй не шипит раздраженно, а принимает, будто его и ждал на самом деле, хоть и не признавался себе во всем. Первое разделенное объятие, когда Ханзо на его обвинения и горе лишь шагнул вперед и подхватил его, держа, не давая упасть. А криомант позволил, будто все силы разом покинули его. Ханзо часто охранял его сон, а потом держал в своих руках, находя успокоение в ровном ритме его дыхания, в бьющемся живом сердце, в том, что он невредим и доверяет настолько, чтобы спать на его руках. Он помнил, как криомант доверчиво сообщал о том, что рядом с Ханзо ему не снятся кошмары. Помнил, как замер как-то, услышав собственное имя, произнесенное воином Лин Куэй во сне, без горечи, нежно, зовуще. И все лишь для того, чтобы Ханзо вновь предал его доверие. — Я не знаю, что творится с моим разумом, — сообщал Ханзо разбито. — Что реально, а что нет. Действительно ли мои воспоминания мои? Или Куан Чи внушил мне ложную жизнь, чтобы управлять мной после смерти? Я прихожу на руины своего дома и не узнаю их. Я не помню своего лица или лиц своих родителей, товарищей. Ложные воспоминания кажутся моими, а мои настоящие — фантазиями и сновидениями. Я так боюсь убить тебя под его контролем. Я никогда себя не прощу за это, если он заставит меня это сделать. Проще умереть на месте. Если тебя не будет в этом мире, то этот мир может исчезнуть, поскольку ничего больше не имеет значения, если ты погибнешь. Он далеко, но однажды он выберется из того места, куда я его отправил. И я буду готов. Ты все, что у меня есть. У меня ничего не осталось больше. Ты — мое все. Я не отдам тебя гибели, судьбе или времени. Ты мой в любви и в смерти. Вечность без тебя — самая жесточайшая пытка, какую может придумать мироздание. — Я всегда остужу твой гнев. Я буду сдерживать тебя, пока ты не поймешь правду. Я не боюсь смерти. Но я буду держать тебя, пока ты снова не станешь собой, — немногословный воин Лин Куэй в его присутствии говорил более открыто и торжественно. Серьёзно. Ханзо знал, что он честен во всем. — Моя душа всегда будет твоей. Ты Ханзо, муж Харуми и отец Сатоши, воин Ширай Рю. Это истина. И ты... мой. Сны не радуют его. Когда наяву он видит доброту Харуми и Куай Ляна по отношению к нему, их ласку, он хочет сбежать. Он подвел их обоих. Он подводил их не раз. Он не заслуживает их дружбы, их прощения, их милосердия. Он долго стоит на дозорной вышке, всматривается в черноту беззвездной ночи. Ему хочется уйти. Он должен уйти из этого клана. Раствориться во тьме. Быть одному. Потому что это единственный способ никого не подвести. Так он гарантирует, что никому не навредит. Ханзо слышит тихий рев ветра, чьи-то шаги, обрывки ночных разговоров. Он думает, что покинуть территорию Ширай Рю легко. Никто не станет преследовать его. Его даже не убьют за отступничество. Он просто исчезнет. Куай Лян и Харуми будут счастливы без него. Они идеальная пара, думает он с горечью. Они подходят друг другу. Он спускается вниз и едва не отшатывается, заметив Куай Ляна. Тот смотрит на него внимательно и не говорит ни слова. Ханзо хочет пройти мимо, найти отговорки, но останавливается напротив него. Они одного роста, замечает он. И это было и в прошлой жизни. Хотя нет, Куай Лян тогда был чуть выше. — Ночи так холодны… — тихо произносит Куай Лян. — Ты не замерз? — его голос заботлив. Ханзо качает головой. Они стоят в тихом месте, и их никто не увидит. Однако Ханзо не хочет нарушать безмолвия. Он вздрагивает от порыва холодного ветра. Либо же от чего-то еще? Он не помнит, мерз ли когда-либо прежде. Возможно, его решение уйти и добровольно лишить себя тепла заставляет мерзнуть его душу. — Ты совсем не умеешь лгать, Ханзо, — голос Куай Ляна приглушенный и теплый. — Иди сюда. Ханзо молчит, но ноги его сами делают шаг ближе. Он не может не повиноваться ему. Не потому что тот грандмастер. Просто Куай Лян всегда был тем, ради кого он бился, ради кого он дышал даже в аду. Ханзо вздрагивает, но уже не от холода, когда теплые, почти горячие руки касаются его ледяных пальцев, разминают и поглаживают костяшки и суставы, делясь теплом. — Теплообмен — хорошая штука, — Куай Лян улыбается, Ханзо знает это. Он позволяет себе раствориться в прикосновении. Тепло проникает под кожу, в самое сердце. Ему хочется сказать, что пиромант принадлежит ему, что тот клялся в этом, но он молчит. Лишь принимает ласку. — Знаешь, ты кажешься мне таким родным и близким, — шепотом говорит Куай Лян. — Это безумие, но… за свою жизнь я повидал немало странных вещей. Мне кажется, будто я знаю тебя вечность. Мне так хорошо, когда ты рядом. И Харуми тоже, я знаю это. Я полностью доверяю тебе во всем. Когда ты со мной, боль в моей душе утихает. Я не знаю, кто ты. Но одно я знаю точно — я хочу, чтобы ты был счастлив. Что я могу сделать для тебя? Скажи мне. Ханзо знает, что это эгоистично. Это переходит все границы. Но… — Обними меня, — шепчет он хрипло. — Пожалуйста. Куай Лян мягко обхватывает его спину, прижимает к себе бережно и ласково. И Ханзо осознает, что не может уйти. Даже несмотря на то, что так было бы лучше. Безопаснее для них. И все же он хочет быть рядом так же отчаянно. Принадлежать. Миссия в Преисподней оказывается настоящим испытанием для него. Он идет так уверенно, будто знает ее без всяческих карт. Он сражается с Куан Чи, здесь только начинающим свой путь. Дикая ненависть на какой-то момент перехватывает контроль. Он вспоминает, как стремился уничтожить его любой ценой. За гибель семьи и клана, за Куай Ляна и его брата. Брата, которого он погубил. Ханзо был равнодушен к Би-Хану, да и его становление Нуб-Сайботом симпатий совсем не прибавило, ведь теперь воин теней старался убить младшего брата всякий раз, когда они сталкивались. Весь клан Лин Куэй охотился за криомантом; бесчисленные враги, которым он перешел дорогу; бывшие приспешники Шао Кана. Скорпион стискивал зубы и зло усмехался, расправляясь с преследователями Куай Ляна, думая о том, что его клятва никогда не перестанет быть актуальной. Никто не посмеет отнять его у него. Никто. Он не позволит. Би-Хан в их многочисленные встречи презрительно щурился такими же белесыми, как у самого призрака, глазами, и саркастично благодарил за собственное убийство. — Если бы не ты, Ханзо, — голос его напоминал подмогильный шепот, — я бы не обрел эту силу, не раскрыл бы свой настоящий потенциал. Спасибо, — его благодарность была наполнена бесконечной издевкой и равнодушием. — Ты подведешь моего брата, — ставил точку в разговоре Нуб-Сайбот. — Ты ничто. Ты пыль, недостойная моих ног. Твой клан канул во тьму, а скоро — и ты. Ханзо мог бы сказать, что положение Лин Куэй еще хуже. Теперь это были сплошь безмозглые киборги. Но он молчал. Би-Хан давно был безразличен к судьбе своего клана. — Ты слаб, Куай Лян, раз позволяешь этому псу защищать тебя. Думаешь, он лучше меня? Он такой же, как и я. Впрочем, когда он вонзит нож тебе в спину, я буду рядом с тобой и первым посмеюсь над твоей глупостью. Потому что нельзя доверять даже… — …своей семье… — закончил Куай Лян мрачно. Криомант не терял надежды вернуть прежнего брата и не понимал, почему без контроля Куан Чи Би-Хан не обратился к свету. Тени извратили душу криоманта. Скорпион отличался в намерениях, пусть и сам был адской нежитью. Он думал о том, что тьма засела слишком глубоко, в то время как Ханзо был рожден из огня. — Я не нуждаюсь в спасении, потому что обрел совершенство. Ничто больше не ограничивает меня. Все в прошлом — эта жалкая привязанность, называемая братством; этот проклятый клан, требующий полного подчинения; Куан Чи. Никто не помешает моим планам. Я не сломлен, а потому не нуждаюсь в том, что вы называете «спасением», а я — очередными цепями. Разговоры с Нуб-Сайботом утомляли. Ханзо злился всякий раз, когда встречал его, ведь своей природы он мучительно стыдился. Своего гнева и безумия, всепоглощающего адского пламени, импульсивности и несдержанности. Видеть, как кто-то живет в извращенной гармонии с собой, было отчего-то особенно раздражающе. Но он забывал обо всем, утешая Куай Ляна. Запоздалая вина перед ним охватывала душу. Ведь это он превратил Би-Хана вот в это. Его рука. Ничья другая. И ему приходилось видеть живые последствия собственного гнева и несдержанности. Ему некого винить в характере Нуб-Сайбота, кроме себя самого. Тогда ему было все равно, что случится с миром. Вот только это оказалось иллюзией. Убийство врага не принесло ему удовлетворения. Он стал соучастником в появлении воина-тени. И это приносило сплошную горечь. Ханзо вспоминает Преисподнюю. Слишком хорошо узнает хребты и предгорья, лавовые озера, адские тропинки. Полыхающее заревом алое небо. Ханзо выслеживает Куан Чи вместе с другими молодыми воинами Ширай Рю. Он указывает направление и укрытия колдуна. Куай Лян и Лю Кан превращаются в вихрь пламени, повергающий врага огненным натиском своих атак. Ханзо не уверен в том, что передача колдуна Лю Кану эффективна. Колдун, будучи живым, непременно ускользнет. Он делится этим с грандмастером, и тот встревоженно хмурится, будто доверяет его мнению больше, чем мнению наставника. Но все же отступает, когда Лю Кан уверенно заявляет, что берет ответственность на себя. Ханзо мрачно, почти исподлобья смотрит на бога Огня. Он не оставит это так просто. Он не позволит разрушить Ширай Рю снова в этой временной линии. Если Куан Чи ускользнет, Ханзо выследит и убьет его. Он не позволит умереть Куай Ляну и Харуми, как и всему его клану. Он не позволит разрушить его дом снова. Он чувствует, что его сын возродится снова, и на этот раз он защитит его, даже если в этой жизни кровно они никак не будут связаны. Он не даст уничтожить будущее и надежду всего, что ему драгоценно. На церемонии он предельно искренен. Он получает титул Вихря за заслуги. Ханзо улыбается, ведь в двадцать лет он достойный воин. За пять лет он многого достиг. Он не может больше сдерживать свою любовь. Он клянется в вечной преданности Куай Ляну, своему лидеру. Даже если его чувства никогда не найдут отклика, он будет служить до самой смерти и защищать его брак с Харуми. Вот только Куай Лян и сам говорит серьёзно, что умрет за него тоже. Ханзо понимает, что навсегда запомнит этот миг. Он жил ради этого. И, возможно, что-то меняется необратимо. Их отношения становятся еще ближе. Харуми читает книгу вслух, о легендах появления Лин Куэй. Говорят, его создателями были криомант и пиромант. Два лучших друга. Два равных. Ханзо слушает внимательно, ресницы полуприкрыты. Он лежит на груди Куай Ляна и находит успокоение в ровном ритме его сердцебиения. Ладонь Харуми рассеянно скользит по его волосам. Она закрывает книгу и откладывает ее в сторону. — Ты же знаешь, мы всегда будем любить тебя, Ханзо, — говорит она так, будто это самая естественная и правильная вещь на свете. Ханзо тихо вздыхает в ответ. Они теперь знают. Узнали все от Лю Кана. Он это понимает. Может быть, не все, но достаточно, чтобы вспомнить его окончательно и бесповоротно. Они ближе, чем могли бы быть. Больше, чем друзья. Семья. Куай Лян касается губами его виска и ничего не говорит. Ханзо раздумывает о том, что все это слишком сложно. Но если бы ему предоставили выбор между кем-то из них двоих… Если бы этот выбор возник... Что ж, он не хочет думать об этом. Потому что, если не считать того, что для него главное, чтобы они дышали, он не хочет понимать и того, что они в его глазах не равны. Его любовь безгранично сильна к ним обоим. Он без раздумий отдаст за них жизнь. Но горько осознавать, что есть приоритет. И это не то, что он должен понимать о себе. Если бы существовал неизбежный выбор, он должен был выбрать то, к чему так отчаянно стремился, вернуть свой клан и стать прежним Ханзо. Еще бы только вспомнить, каким он тогда был. Он не хочет думать о том, что любовь слишком разная и многогранная. И все же нет двух людей в любви, к которым бы любой человек относился совершенно одинаково. Всегда будет тот, кто на долю процента важнее. И Ханзо понимает, что тот человек, кого бы он хотел выбрать, не стал бы стоять на пути к его счастью. Наоборот, отступил бы в сторону, посчитав это правильным. Он презирает себя за то, что у него нет никаких сомнений. Он должен был бы разрываться между ними, но в его сердце невыносимая ясность. Внутренний конфликт создаст разум и чувство вины, однако желание всегда будет слишком цельным. Это не то, что он должен осознавать. Он знает это. Но прячет это знание в самой глубине своей души. Об этом никто никогда не узнает. Судьба милосердна. Он может любить их обоих. И он ни за что не отдаст то, что у него есть, ни богам, ни демонам, ни проклятому Куан Чи. Ханзо слушает сердцебиение Куай Ляна и закрывает глаза, зная, что уснет без сновидений, в безмятежности. Теперь он наконец-то дома. Теперь его тоска нашла свой рай, а любовь вернулась к истокам ее возникновения. Ни одна вечность не разлучит их.