Громче слов

      В комнате пахло застарелой гарью и сыростью — тяжелый, липкий запах остаточной проклятой энергии перемешивался с привкусом невысказанной боли. Сугуру сидел на краю кровати, ссутулившись так, будто на его плечи давило само небо. Его лицо, всегда спокойное, сейчас казалось пепельной маской, а взгляд был выжжен изнутри — там, за зрачками, осталась лишь выжженная пустыня. На языке оседал знакомый, тошнотворный вкус сырой плоти и старой крови — фантомное послевкусие поглощенных проклятий, которое не вымыть никаким чаем. В груди, где-то под ребрами, ворочалось что-то холодное и острое, мешая сделать полноценный вдох. Каждый глоток воздуха ощущался как наждачная бумага. — Хватит запираться, — голос Годжо разрезал тишину, но в нем не было привычного вызова. Сатору сделал шаг вперед — осторожный, вкрадчивый, совсем не в его манере. Он замер в паре футов, не решаясь нарушить личное пространство, которое Сугуру выстроил вокруг себя, словно кокон. — Я же вижу, что тебе тошно. Ты таскаешь это дерьмо в себе неделями, не спишь, почти не ешь. Сатору чуть склонил голову, пытаясь поймать этот отсутствующий взгляд, и в его голосе прорезалась непривычная, пугающая серьезность: — Ты правда думаешь, что я слепой, Сугуру? — Оставь меня в покое, Сатору, — голос Гето прозвучал пугающе тихо, почти безжизненно, словно он говорил из глубокого колодца. — Это не то, что ты можешь понять. Тебе всё дается легко. Твой мир стерильно чист, Сатору. А мой… Сугуру не договорил, лишь дернул углом губ в болезненной усмешке. Во рту снова возник привкус рвоты и гнилого пота — вечное послевкусие его «предназначения». — «Не могу понять»? — Сатору вспыхнул. Обида обожгла его изнутри — резкая, несправедливая, она вскипела в груди горячим свинцом. Годжо сделал еще шаг, сокращая дистанцию, игнорируя всё, чему его учила бесконечность. Он предлагал Сугуру всё: свою безграничную силу, свое безраздельное внимание, саму свою жизнь, а в ответ раз за разом натыкался на глухой, непроницаемый щит. — Ты серьезно сейчас? Мы «сильнейшие» — вместе, Сугуру! — его голос сорвался на высокой ноте. — Нет никакого «твоего» и «моего» мира. Есть только наш! — Есть, — Сугуру наконец поднял голову. В его глазах, когда-то теплых, теперь плескалась холодная, арктическая ярость, перемешанная с липким отвращением. Сатору на мгновение показалось, что на него смотрит незнакомец. — Уходи. Ты только раздражаешь меня своим присутствием. Твой оптимизм… он пахнет фальшью. Он душит меня, Сатору. Просто уйди и дай мне захлебнуться в этой тишине одному. Сатору замер, словно получил сокрушительный удар под дых. «Раздражаешь». «Уходи». Эти слова не просто задели — они вошли под кожу, вскрывая вены глубже любых проклятых техник. В горле встал колючий, сухой ком, а пальцы против воли сжались в кулаки до белых костяшек. Обида — чистая, детская, первобытная — смешалась с неистовым, почти животным желанием доказать, что он не просто фоновый «шум». Что он — часть самого Сугуру, его вторая половина, его отражение. — Значит, блять, раздражаю? — голос Сатору вибрировал от сдерживаемой ярости. В два широких шага он преодолел разделявшую их пропасть. Пальцы вцепились в плечи Сугуру, сминая ткань формы, и грубо, по-настоящему зло встряхнули его. — Значит, хочешь тишины?! Он рванул Сугуру вверх, заставляя подняться, и одним движением впечатал его в стену. Глухой удар лопатками о бетон отозвался эхом в пустой комнате. Сатору навис сверху, лишая возможности вздохнуть, лишая пространства для маневра. За барьером бесконечности, в самой глубине шести глаз, бушевал первобытный шторм. Ему было больно. Ему было до одури страшно за этого человека, и эта боль требовала выхода — грубого, честного, разрушительного. — Посмотри на меня! — выдохнул он почти в самые губы Гето, обжигая его своим рваным дыханием. — Я никуда не уйду. Слышишь? Даже если ты будешь ненавидеть меня, я буду здесь. Сугуру разомкнул губы, чтобы выплюнуть очередное резкое слово, окончательно выжечь мосты и оттолкнуть Сатору прочь, но Годжо не оставил ему ни единого шанса. Дистанция, выстроенная из недомолвок и лжи, схлопнулась в одно мгновение. Мир вокруг перестал существовать, схлопнулся до размеров этой душной комнаты, оставив их двоих в звенящей, лопающейся по швам тишине. Сатору подался вперед, вжимаясь губами в губы Гето, ломая невидимую стену, которую они возводили годами, кирпичик за кирпичиком. Поцелуй, начавшийся как отчаянная, почти безумная попытка заглушить невысказанный крик, мгновенно перерос во что-то большее — в исповедь, в клятву, в приговор. Годжо, ведомый лихорадочным, собственническим инстинктом, взял инициативу в свои руки. Он целовал с жадностью утопающего, словно через этот контакт пытался вырвать, выпить из него всю ту вязкую тьму, которую Гето глотал день за днем вместе с проклятиями. Он кусал его, сминая сопротивление, требуя ответа, вкладывая в этот жест всё свое первобытное «моё». Сугуру ответил не сразу — лишь через мгновение, которое показалось вечностью, он издал тихий, надрывный выдох, больше похожий на стон раненого зверя. Его пальцы судорожно вцепились в высокий воротник формы Годжо, накручивая ткань на кулаки так сильно, что швы едва не трещали пополам. Всё его сопротивление, вся его выверенная годами броня рухнула, осыпаясь к ногам жалким карточным домиком. Их губы сплелись в долгом, болезненно-настойчивом касании. Сатору углубил поцелуй — жадно, властно, по-хозяйски исследуя его рот языком, — Сугуру перестал бороться. Он ответил с той же неистовой, разрушительной силой, выплескивая в это движение всё свое отчаяние. Поцелуй был похож на долгожданное примирение и одновременно на окончательную капитуляцию перед неизбежным. Вкус Сатору — терпкий, ледяной, отдающий сладкой свежестью бескрайнего неба — смешивался с горьким, пепельным привкусом проклятий, въевшимся в самую суть Сугуру. Словно свет и тьма пытались поглотить друг друга, не зная, где заканчивается один и начинается другой. Гето подался вперед, всем телом вжимаясь в Сатору, ища в этом столкновении хотя бы секундное избавление от самого себя — прикосновение на грани с настоящей, острой болью. Они целовались так, словно в легких разом закончился весь кислород, а этот лихорадочный обмен дыханием был единственным способом не захлебнуться. Это было больше, чем страсть. Это было признание в абсолютной слабости, в едком страхе потерять себя и друг друга — во всём том яде, который они копили и прятали за улыбками годами. В каждом жадном движении языка, в каждом прерывистом, сорванном стоне, тонувшем в их общем дыхании, сквозило чистое, беспримесное отчаяние. Они оба чувствовали кожей: этот момент хрупок, как тонкий лед над бездной. Стоит остановиться, разомкнуть руки — и пропасть между ними разверзнется вновь, становясь еще шире, еще безнадежнее. Они целовались долго, до онемения губ, чувствуя, как мир за пределами этой комнаты перестает иметь значение, оставляя только их двоих — связанных, сломленных, но наконец-то настоящих. Сатору действовал почти грубо, ведомый тем первобытным страхом, что, если он отпустит Сугуру хотя бы на секунду, тот снова скроется за своей ледяной маской. Он сильнее вжался всем телом в Гето, впечатывая его в стену, словно пытаясь физически слиться с ним, стать его кожей, его броней. Одна ладонь Сугуру жестко вплелась в белые волосы, оттягивая их назад, чтобы получить еще больше доступа, еще больше власти в этом поцелуе, а вторая — мертвой хваткой вцепилась в плечо Сатору, сминая ткань формы. Когда их языки снова столкнулись — влажно, горячо, с неистовым напором — Сугуру почувствовал, как в груди что-то с треском лопается. Вся его выстроенная логика, всё его отвращение к миру и себе самому сгорало в этом жаре. Поцелуй стал требовательным, взрослым, почти болезненным. Они кусали друг друга за губы, до металлического привкуса крови, который тут же смывался новым глубоким касанием. Пальцы Гето на затылке Годжо дрожали, но он не ослаблял хватку, заставляя Сатору глубже вдыхать запах своего пепельного отчаяния. В этом хаосе прикосновений, в этом безумном сплетении языков и прерывистых выдохов Сатору вдруг почувствовал, как по щеке Сугуру скатилась одинокая горячая влага. Она обожгла его кожу сильнее, чем любая техника. Это был предел. Это была точка невозврата. Они продолжали терзать губы друг друга, не в силах остановиться, словно этот поцелуй был единственной нитью, удерживающей их над бездной, которая вот-вот должна была их поглотить. Накал достиг того предела, когда воздуха в легких физически перестало хватать, но ни один из них не решался разорвать этот контакт первым. Это было похоже на агонию — сладкую, тягучую и невыносимо честную. Сатору переместил ладони с плеч Сугуру на его лицо, грубовато обхватив скулы и заставляя Гето полностью сосредоточиться на себе. Его большие пальцы с силой надавили на челюсть Сугуру, вынуждая того еще шире открывать рот для глубоких, жадных движений языка. В этом жесте было столько собственничества и отчаянной мольбы, что у Гето перед глазами поплыли круги. Сугуру, ведомый тем же порывом, рванул Годжо на себя, почти лишая его равновесия. Он больше не пытался казаться спокойным. Из горла вырвался хриплый, утробный звук, когда их зубы снова столкнулись, а языки сплелись в каком-то безумном, влажном танце, игнорирующем всё, кроме этого момента. Гето вжимался в Сатору так сильно, что чувствовал каждый удар его сердца сквозь слои плотной ткани — быстрый, рваный, загнанный ритм. Они буквально захлебывались друг другом. Сатору, обычно недосягаемый со своей бесконечностью, сейчас был полностью открыт, уязвим и неистово жаждал этой близости. Его пальцы скользнули вниз, к шее Сугуру, чувствуя, как под кожей бьется пульс — такой же лихорадочный, как и его собственный. Их губы нехотя расстались, замирая в ничтожном расстоянии друг от друга. Стоило им сделать вдох, как тишина комнаты обрушилась на них, став оглушительной. Их лбы соприкоснулись, дыхание — обжигающее и частое — перемешивалось в пространстве между ними. Губы обоих припухли и горели, а в глазах, которые наконец встретились, не осталось места для лжи. — Еще раз скажешь мне уйти, — прохрипел Сатору, его голос сорвался на низкий, вибрирующий шепот, — и я уничтожу эту комнату вместе с нами. Слышишь? Никогда больше не смей меня прогонять. Сугуру молчал, глядя в бездонную синеву шести глаз, в которых сейчас отражалось всё его собственное безумие. Он протянул руку, медленно, почти осторожно касаясь губ Сатору, на которых всё еще блестела влага от их поцелуя. Сугуру не ответил словами. Он сам сократил те жалкие миллиметры, что разделяли их губы, впиваясь в Сатору с такой яростью, будто хотел выжечь этим поцелуем всю горечь последних недель. Это не было продолжением — это был взрыв. Его рука переместилась с затылка Сатору на его горло, не сжимая, но властно фиксируя, заставляя Годжо полностью подчиниться этому порыву. Сатору ответил мгновенно: его пальцы, до этого сжимавшие лицо Гето, переместились ниже, с силой вцепляясь в его талию и притягивая к себе так плотно, что между их телами не осталось места даже для воздуха. Второй раунд был еще более отчаянным. Их языки сталкивались в жадной, почти первобытной борьбе, исследуя каждый уголок, пробуя на вкус эту смесь мяты, пепла и соленой влаги слез. Гето кусал губы Сатору, доводя его до глухого рычания, которое вибрировало в груди обоих. Сатору втягивая нижнюю губу Сугуру, буквально выпивая его выдохи. Стены комнаты, казалось, вибрировали от их сокрушительной энергии. Годжо в какой-то момент перехватил руки Сугуру, прижимая их к стене над его головой, чтобы лишить любой возможности отстраниться, и навалился всем весом, углубляя поцелуй до предела. Влажные, рваные звуки, тяжелое дыхание и стук сердец, бьющихся в одном бешеном ритме — этот хаос казался единственным правильным порядком вещей. Когда они, наконец, по-настоящему остановились, не в силах больше бороться с нехваткой кислорода, мир вокруг них окончательно перестал существовать. Они стояли, тяжело дыша друг другу в губы. — Не уходи, — едва слышно, но свинцово-тяжело выдохнул Сугуру, наконец признавая свое поражение.