Насдвое

So please, please, please,

Let me get what I want Lord know it would be the first time

Все происходит так быстро, что Холлис даже не до конца понимает, как стул у барной стойки превращается в чужую кровать. Чужая кровать гораздо приятнее — чувствуются те же духи. Пряная сладость сейчас, кажется, везде: вьется облаком чуть сверху. На шее ощущаются особенно ярко, когда Холлис проводит кончиком носа, задевая ледяную цепочку на ключицах. Из чужой — пока — груди вырывается такое блаженное мурлыканье, что это почти льстит. Тело сверху приятно давит, незнакомые касания рук капризно тянут футболку вверх (странно, что она до сих пор на нем), колени, еще пока в джинсах, сдавливают с двух сторон, натирая тазовые косточки — очень хочется закричать, залезть в него, достать до гортани. Холлис притягивает за затылок резко, прижимает спутавшиеся волосы, целует мокро, влажно, приходится отпустить бедро, уже наполовину обнаженное, чтобы привстать. Ноги сжимают сильнее. Когда розовый свет заставляет Романа увидеть его профиль, рука с сигаретой зависает в паре сантиметров от губ. Ему хватает одного мгновения, чтобы понять — пизда. Сверкнувшие чем-то животно-кровавым глаза замечают его и жмурятся. Роман чуть не кусает сигарету, тлевшую впустую, и шустро подмигивает. Отсчет пошел. Дальше помнит только Роман: глаза, не успевшие спрятаться за светящейся желтизной кудрей, ловят его уже в другом конце зала. Губы в последний раз касаются трубочки ближайшего бокала, шепчут что-то в ухо парня рядом, скалятся — взгляд не отводит. Легкие щекочет знакомое и Роман затягивается в последний раз прежде чем коснуться чужой шеи в первый. Черные глаза, взмокшие черные глаза смотрят на него или даже немного сквозь него. Становится страшно — за себя. Ты же мой подарок. Ты же — Холлис проводит рукой по скуле, задевая волосы, начинающиеся виться от влажности в комнате — ты же мой. Кажется, за время, которое они затратили на путь из точки бар в точку его номера, прошло достаточно, чтобы узнать хотя бы что-нибудь: имя. Как тебя зовут? Господи, как неважно — не уходи, поцелуй еще раз. Ему хочется быть хорошим. Податливым. Когда они снова меняются, Холлис закрывает собой всю комнату. Даже больше: теперь мир начинается с его макушки и заканчивается ниже острых косточек. Они вертятся по кровати, вплетаясь в друг друга — Роман чувствует чужие ребра, тяжело вздымающуюся грудь, Холлис чувствует дрожащие пальцы, царапающие своими накрашенными когтями, чужое дрожащие сердце, которое останется только сожрать, как только оно покажется в чужой глотке. Когда кровать меняется на очередную твердую поверхность — такую же барную стойку только в отеле — Роман звереет, жадно хватается за руки, шею, волосы. Ладонь грубо проходит по вспотевшему лицу, по красным щекам и блестящим от слюны (и, наверное, его же спермы) губам, убирает прилипшую ко лбу челку. Сейчас Холлис — самое беззащитное существо, соленые слезы стекают к подбородку. Роман слизывает и их. В незнакомой кровати незнакомого номера Холлис сначала просыпается рядом с-. и, зарывшись носом глубже в копну волос, крепче обхватывает тело рядом, сгребая под себя. Темнота, обволакивающая пока что несуществующее для Холлиса пространство, закрывает его глаза снова, и подушка, ощущающаяся так же сладко, как десять часов назад, под тяжестью его головы становится еще мягче. В номере 1221 Роман просыпается, когда за окнами, странным образом оставшимися открытыми, только начинает светать бесконечно пасмурное небо. Тело, которое не привыкло к такому кардио, отзывается тяжестью и болью в соответствующих местах, а тело рядом — попыткой найти его ладонь. Роман свою ладонь не отдает, встает, рыскает глазами по полу: хотя бы трусы свои надеть. Утренняя влажность так убаюкивает, что хочется снова залезть под одеяло, сплести ноги, спрятаться. Роман, уже в трусах, усаживается на угол кровати, откуда до него не дотянутся, утыкаясь головой в колени. Если постараться, можно воедино сложить все вчерашнее: бар —> койка —> ночь вдвоем. Было хорошо — любили его очень красиво. Теперь, как после прихода, или, что еще хуже, передоза, Роман ощущает кромешное ничего. Врет — хочет, чтобы ему помыли голову. В незнакомой кровати незнакомого номера Холлис просыпается совершенно один. Под кроватью, в единственных оставшихся в помещении джинсах, гудит телефон, который, кажется, сдохнет, стоит его взять в руки. Белая пустота ослепляет, Холлис зарывается обратно в последнюю не упавшую на пол подушку и желает обнулить пробуждение: реальность застыла на первом оргазме десять часов назад. Традиционное утреннее исчезновение впервые расстраивает так сильно — даже разочаровывает. Вчера, сказав Нейту что-то в духе — я с ним — и действительно резво убежав к нему, Холлис оставил Нейта практически одного, за что, собственно, скоро получит. Ему хватило даже не жеста — жалкого подмигивания — чтобы вот так сбежать. Из подтверждений о том, что Холлис все еще трахал не подушку, а реального человека, можно выделить исцарапанную шею и ноющую боль гораздо ниже. Нейт пишет: 3:47 Блять ты где 8:06 Я тебя ебну 11:34 Хуесосина 11:49 Пидор Последних 10 процентов хватает только на: 13:02 Прив В ванной висело одно влажное полотенце, верхний ящик зиял пустотой через открытую дверцу, а в стандартном чайнике на кухонном островке воды не было вообще, зато валялся презик. Холлис оказался в номере абсолютно пустом и, видимо, уже скоро сдаваемом следующим — таким же. Он даже не помнит, как у них получилось подняться то десятого этажа — во втором часу ночи Холлису казалось, что ползти до номера, отказавшись от лифта, пиздец как весело. До нейта ему оставалось около десяти минут пешком — там уже можно будет зарядить телефон, помыться (блять, как мало для счастья нужно), возможно, извиниться. В инвентаре Холлиса имелся пустой кейс от наушников, грустная жопа и одна сигарета в кармане куртки. Зажигалки не обнаружилось. На улице было промозгло, возвращаться таким — будто проигравшим, потому что от тебя успели убежать — было ужасно. Ужасно смешно. — Я вчера так и не понял с кем ты ушел. Холлис только выключил фен, досушив волосы, и посмотрел на Нейта, отражающегося в зеркале: — Я тоже. Маленькое отражение Нейта удивленно исказилось и отлипло от дверного косяка: — Типа вообще? — Ну. От него вкусно пахло. Холлис наконец повернулся, оперевшись на раковину локтями — теперь Нейт был вполне реальным и пропорциональным. — И? — И мы потрахались. — Уголки губ растянулись в поганую улыбку, скорее ухмылку, глаза сощурились — опять по-хищному. — Было круто. — Ты ублюдок. — Нейт сморщился, — Здесь нельзя говорить запрещенные слова. — И все равно хихикнул. Нейт наловчился стоическому терпению и такие утренние визиты почти не удивляли: повезло, что Холлис был не в одних трусах или, что еще хуже, вообще без них. Радикальные практики радикального принятия. Холлису смешно уже не было: запрокинув голову назад и уткнувшись макушкой в стекло, он сжал губы в тонкую жалкую ниточку. — Привет. — Голос щекотно обжигает ухо — иначе просто не услышишь. Шумно. Обволакивающий кольцом чужую шею парфюм растягивает рот в улыбку — узнал. Холлис закрывает глаза на пару секунд. — Хочешь расскажу секрет? Тусня была явно не из тухлых: играл хаус, толпа еще не успела рассосаться по комнатам и туалетам для траха, травой почти не тянуло. Присутствие Холлиса здесь не объяснялось — где-то рядом Нейт, друг Нейта, друг друг Нейта, в глубине дома — сам хозяин. Хозяйка. — Хочу. — Стаканчик опускается на ближайшую плоскую поверхность без чьей-то задницы в радиусе половины метра, Холлис хлопает ресницами и, наконец, смотрит в глаза напротив. С губ медленно опускается на исчезающие в черном мехе цепочки, подмигивающую бляшку ремня и останавливается на длинных черно-красных ногтях. — Хочу, — зачем-то повторил. Роман, облизнув верхнюю губу, улыбается, чуть прячась в мехе на плече. Притягивая Холлиса за шею, почти царапает ногтями: — Мне очень понравилось. — Это не секрет. — Холлис мурчит совсем игриво, в глазах искрится второй коктейль. Роман чувствует, как горячая ладонь резво обожгла талию и перетекла в задний карман джинс. Почти игра — я снова тебя нашел, я снова тебя хочу. — Значит я тебя обманул. — Правда? — Кто кого утягивает снова не до конца ясно. На лестнице Роман чуть не падает, соскальзывая со ступеньки, громко-пьяно ржет, хватается за руку Холлиса. Вся лестница облеплена теми, кто трястись под edm уже не хочет, но искать свободную спальню еще не начал — от того, наверное, и курят с такой брезгливостью. Все вокруг вибрирует, реальность стекает куда-то вниз — прямо с перил (узорчатые лакированные перила приятно холодят пальцы), образовавшаяся дымка отрезает их от толпы снизу. Схватив чью-то сигарету Холлис сначала пробует сам, с удовольствием затягиваясь, потом сует Роману, чуть не промазывая мимо рта. Хихикают — ты снова подросток, тебя тянут в еще пока совсем незнакомое, но очень предвкушающе-сладкое, горячие ладони ловко расстегивают ширинку в первой пустой спальне. — Не, стой, — Холлис тянет его за подбородок, — Подожди, дай. — Кивает головой в странном жесте-команде. Роман поддается, и, опираясь на его же колени, раздвинутые перед ним, привстает, приближаясь лицом к лицу. Кончики пальцев немного колет. — Что дать? — Хочется прыснуть с глупости начавшегося диалога, но лицо напротив такое мягкое и совсем серьезное — у Романа чуть брови в домик не сводятся. Холлис выдыхает медленно в губы, проводит с ладони на своем бедре до шеи и притягивает к себе уже привычным касанием. Приветственный поцелуй: дай попробовать — это все еще ты? Он удовольствие растягивает: на капризные попытки Романа ускориться давит на затылок, проводит ладонью за ухо, тянет за волосы. Быстро прервав поцелуй, смотрит в глаза — напротив дышат загнанно и жадно. Холлис не пытается наиграться или подразнить, если только совсем немного — сейчас, скорее, он дразнит сам себя. Целует быстро-быстро: губы, нос, щеки, скулы, подбородок, шею, снова губы. Роман смотрит с жалостью, совсем по-собачьи — ну же, я весь здесь, я весь — твой. Твоё. — Холлис, — с губ имя срывается плаксиво, в груди внезапно искрится незнакомое — позволь. — Ластится к щеке, спускает руки вопрошающе-просяще. Сейчас Холлиса не удивляет, скорее даже не интересует, что теперь он — дурак, имя не знает — удивляет, как мягко звучит. Рука возвращается к ширинке, ловко спуская резинку с красивыми буквами calvin klein — Холлис запрокидывает голову назад. Когда Роман оказывается прямо над ним, Холлис скрещивает руки за его шеей, облизывая все с подбородка до переносицы. Тычется ртом в распахнутые губы. Роман укладывается, прячется в светлые волосы, прижимается грудью к груди — полупрозрачная блуза, давно расстёгнутая и снятая за ненадобностью (будто хоть какая-то одежда сейчас нужна), опять валяется где-то на риках.

Tiger in the cage,

He’s looking for prey

You think this a game?

Oh, you think this a game?

— Я давно на тебя в инсте смотрю, — Роман ведет по острому рельефу ребер таким же острым ногтем. Холлис в ответ мычит как-то довольно — почти сонливо. Это правда — смотрит в крысу или через репосты, кто на чьей хате, кто с кем, в чем и под чем. Хотя бар был чистой случайностью. Удачей. — Понравился? — Чувствует, как губы сомкнулись на плече. Будет засос. Холлис, найдя вибрирующий телефон, жмурится от слишком яркого света. Наугад открывает бесконечно всплывающие окошки: 21:58 Сука ты где опять 23:03 Я щас вас обоих ебну — Нам угрожают — поворачивает телефон, тот тоже жмурится, пытается прочитать. Когда слышит смешок, обратно разворачивает обратно. — Чем будем отбиваться? Роман приподнимается, как бы случайно давит коленом между ног, хихикая. Прячется в кудри, когда на него наводят вспышку — видео фиксирует пьяную реальность, где ты будто немного не для себя, немного для него. Все по-настоящему смазано: его ладонь, совсем белая, Холлис успевает взять ее своей, ржет, говорит что-то неразборчивое, глаза на камере щурятся — длинные ресницы блестят. Роман, убегая от камеры, снова льнет к губам. Проводя свободной от телефона рукой по позвонкам и тонким лопаткам, Холлис вертит как-то камеру и в конце-концов бросает на кровать. 23:36 Видео - 0:15 Нейт не отвечает даже стандартным матом. Накинув на плечи блузку, Холлис выходит первым — по наитию пытается угадать, где здесь можно припудрить носик. Рики, видимо, оставляет в подарок. Танцы снизу уплотняют звук, тела соединяются в единый организм под такой же единый рев. С лоджии видно подсвечивающийся изнутри бассейн и постоянно прыгающих в него девчонок. Сколько еще Роман пролежал на той кровати Холлис не знал и, наверное, не то, чтобы сильно интересовался. Утром, когда голова почти перестала болеть, Роман открывает инстаграм: 2hollis упомянул Вас в своей истории Цветная линия вокруг пустой белой аватарки открывается ни с разу — Роман промазал, ткнув сначала в его подписки (и, не найдя себя, все-таки вернулся), а потом, закусив губу, раз двадцать пересмотрел пятнадцати секундное видео, где в конце звонко целует Холлиса в уголок губ. Там даже не особо видно, что это он — что это именно Он, а не она. В твиттере до сих пор иногда всплывают смазанные скрины, особенно последних двух секунд. Инфоповод затянулся — за эти два месяца Холлис уже постил раз пять: много LA, один раз мелькает Прага, еще один — Чикаго. На истории, где так же видно чьи-то руки, глаза, слышно вопли и пьяную читку Холлиса, хочется ответить — хочешь я приеду. Давай я приеду. Я сейчас как раз рядом с Лос-Анджелесом, Прагой и Чикаго. Перспектива приползти к нему псиной уже не казалась унизительной — даже очень желанной. Когда Роман впервые за последние пять лет использования инстаграма что-то постнул, Холлис это лайкнул минут через пять — на Романа повесили поводок, застегнули ошейник, привязали к столбу у ближайшего walmart и пообещали-. Нет, не обещали — то, как Холлис распоряжался своей доступностью не то, что считывалось, скорее являлось прямым объяснением — привет, спасибо за секс). И скобочка. Поэтому было так просто. В общем — не было даже команды. Роман ждал сам. Его сообщения все равно бы не дошли до Холлиса — число подписок на аккаунте 2hollis всегда строго соответствовало 28 аккаунтам. Еще через месяц твиттер растаскивает новый один единственный скриншот, где: 2hollis Cute 2hollis Honey под постом какой-то девчонки. Роман закусил губу.