Двойной пас

Над тренировочным полем «Милана» стоял звонкий, многоголосый гул. Тэхен неподвижно замер в центральном круге, наблюдая за тем, как мальчишки отрабатывают упражнение на удержание мяча. В руках у него был планшет, но взгляд скользил мимо схем — он чувствовал ритм игры кожей, как когда-то чувствовал его в Сеуле, за секунду до решающего паса. — Джузеппе, не торопись! — Тэхен вскинул руку, и его голос, чистый и звонкий, перекрыл шум. — Мяч не враг, которого нужно скорее выпнуть. Это продолжение твоей ноги. Жди, пока коридор откроется сам. Маленький итальянец кивнул и замер, заставляя защитника дернуться в сторону. Тэхен едва заметно улыбнулся. Ему нравилось это состояние — быть дирижером, не касаясь струн. — Теперь все ко мне! — Свисток Тэхена поставил точку в упражнении. Дети облепили его мгновенно. Они смотрели на него снизу вверх, жадно ловя каждое движение. Тэхен опустился на одно колено, становясь с ними одного роста. Он взял мяч и начал медленно вращать его на кончиках пальцев. — Сегодня вы были хороши, — произнес он, и в его глазах блеснуло то самое мягкое тепло, которое дети ценили больше любых наград. — Но помните: поле не прощает эгоизма. Если твой партнер в лучшей позиции — отдай. Твоя слава — это успех того, кто забьет с твоего паса. Понятно? — Да, Маэстро! — хором отозвались мальчишки. Тэхен похлопал Джузеппе по плечу и жестом отправил всех в раздевалку. Он еще долго собирал конусы и мячи в большую сетку. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая траву в глубокий изумрудный цвет. Тэхен вдохнул этот запах — смесь скошенного дерна и вечерней прохлады. Закончив с инвентарем, он зашел в тренерскую, переоделся в легкий темно-синий джемпер и прямые брюки. Накинув на плечо сумку, Тэхен вышел из ворот базы. Воздух Милана обволакивал его привычным уютом. Он достал ключи, направляясь к своей машине, припаркованной чуть поодаль под раскидистым платаном. Щелчок центрального замка отозвался в тишине коротким звуком. Тэхен уже взялся за ручку двери, когда за его спиной раздался шорох гравия и тихий, почти неразличимый голос: — Тэхен-а… Голос был корейским. Хрупким, надломленным и до боли знакомым — из той жизни, которую он заколотил досками в самом темном подвале своей памяти. Тэхен замер. Его пальцы одеревенели на ручке двери. Секунду он стоял, зажмурившись, надеясь, что это слуховая галлюцинация, порожденная бессонными ночами над новостями из Сеула. Но звук повторился — на этот раз громче и с отчетливым всхлипом: — Тэхен… Это я. Тэхен медленно, очень медленно обернулся. В нескольких метрах от него, в тени дерева, стояла девушка. Она была бледной, в одежде, которая казалась слишком легкой для октябрьского вечера. Она мелко дрожала, прижимая к груди небольшой рюкзак, и смотрела на него так, словно видела призрака. Тэхен смотрел на нее и не верил своим глазам. Прошло столько лет, она вытянулась, повзрослела, но эти глаза — огромные, миндалевидные, точно такие же, как у него самого — были неоспоримы. — Суми? — Его голос прозвучал как хруст сухого листа. Девушка сделала неуверенный шаг вперед. Она всхлипнула, закрывая рот ладонью, и по ее щекам хлынули слезы. — Я нашла тебя… — прошептала она, срываясь на плач. Тэхен стоял, не в силах пошевелиться. Перед ним была его маленькая сестра, которую он оставил ребенком в том холодном доме в Тэгу. Суми, которая была единственным чистым воспоминанием о его семье. Она проделала путь через океаны, нашла его на окраине чужого города и теперь стояла здесь, олицетворяя собой всё то прошлое, от которого он так отчаянно пытался спастись. Тэхен бросил сумку прямо на землю и в два шага преодолел расстояние между ними. Он обхватил ее за плечи, и Суми тут же уткнулась лицом в его грудь, содрогаясь от рыданий. — Тише, маленькая моя, тише… — шептал Тэхен, прижимая ее к себе так крепко, словно боялся, что она растворится в сумерках. В этот момент в Милане для него не осталось ни футбола, ни Алессандро, ни тишины. Была только эта дрожащая девочка в его руках и осознание того, что стена, которую он строил два года, окончательно рухнула.

***

Вечерний Милан зажигал свои первые огни, превращая узкие улочки в лабиринт из мягкого золотого света и длинных теней. Тэхен вел машину почти механически, его руки на руле все еще мелко дрожали. Рядом, на пассажирском сиденье, свернувшись калачиком в его кашемировом джемпере, сидела Суми. Она не переставала плакать — тихо, навзрыд, словно из нее выходила вся горечь последних лет. Тэхен то и дело протягивал руку, накрывая ее ладонь своей, и каждый раз Суми судорожно вцеплялась в его пальцы. Они остановились у небольшого, скрытого в глубине квартала кафе. Внутри было пусто и уютно, пахло ванилью и свежемолотым кофе. Как только они сели за дальний столик в полумраке, плотина окончательно рухнула. Они снова обнялись, не обращая внимания на редких посетителей. Тэхен гладил сестру по волосам, вдыхая родной запах, и его собственные слезы капали на ее плечо. — Боже, Суми… ты здесь, — шептал он, отстраняясь, чтобы в сотый раз вглядеться в ее лицо. — Ты так выросла. Когда первые эмоции немного утихли, и перед ними появились чашки с горячим какао, Тэхен глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе голос. — Рассказывай всё. Как дома? Как отец… мама? Дедушка? Суми шмыгнула носом, вытирая щеки салфеткой. — С ними всё нормально, Тэхен-а. Отец всё такой же угрюмый, дедушка ворчит на погоду. Они… они живут своей жизнью. Тэхен помедлил, его взгляд на мгновение потяжелел. — А Донхёк? Суми резко замолчала, внимательно вглядываясь в лицо брата. Она увидела, как дрогнули его ресницы, как напряглись скулы. — Он получил по заслугам, — твердо произнесла она. — И я вижу, ты уже всё знаешь. Донхёк заслужил всё, что с ним сейчас происходит. Каждую секунду в этой камере. Он предал тебя, брат. И за это нет прощения. Тэхен молча кивнул, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком. Справедливость была на вкус как пепел, но осознание того, что его сестренка на его стороне, давало силы дышать. — Суми, — Тэхен подался вперед, — но как ты здесь оказалась? Почему не позвонила? Если ты знала, где я, значит, у тебя был мой номер. Почему ты просто явилась на базу? Суми вдруг загадочно улыбнулась — той самой искренней, чуть лукавой улыбкой, которая была их общей семейной чертой. — Хотела увидеть твое лицо, когда ты меня увидишь. — Это безумие! — Тэхен всплеснул руками, его голос сорвался на шепот от волнения. — Тебе всего семнадцать! Как родители тебя отпустили одну в Италию? Это же другой конец света! — Эй! — Суми шутливо надула губы и выпрямилась. — Мне УЖЕ семнадцать! Я взрослая, Тэхен-а. Тэхен невольно усмехнулся, узнавая в ней тот самый упрямый характер, который когда-то заставлял ее защищать его перед отцом. Но смех быстро угас. — И всё же… где ты остановилась? Кто помог тебе с билетами, с визой? Суми сделала глоток какао и посмотрела на брата серьезно. — Я сбежала из дома сразу после того, как вышло интервью Донхёка. Я не могла там больше оставаться, слушать их проклятия в твой адрес. Я поехала в Сеул… и нашла Чонгука. Тэхен почувствовал, как сердце пропустило удар. Имя Чонгука, произнесенное ею так буднично, отозвалось в ушах звоном. — Ты… нашла его? — Да. От него я и узнала, где ты прячешься. Я наотрез отказалась возвращаться в Тэгу, устроила настоящую забастовку. Сказала, что если он меня не заберет, я буду жить на вокзале. Чонгуку-оппе просто пришлось взять меня с собой. Тэхен замер, его лицо медленно бледнело. В голове не укладывалось. — Постой… Как это «взять с собой»? Родители… они бы заявили в полицию! — Он с ними поговорил, Тэхен-а, — Суми мягко накрыла его руку своей. — Я не знаю, что именно он им сказал и сколько денег предложил или какими связями пригрозил, но он убедил их, что мне будет лучше учиться за границей. Он оформил все документы, визу, опекунство для выезда… Он всё организовал. Тэхен откинулся на спинку стула, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться слишком быстро. Чонгук. Тот самый Чонгук, которого он оставил в прошлом, не просто очистил его имя, уничтожив Мунхо и Донхёка. Он нашел его сестру, усмирил их деспотичного отца и привез Суми сюда, в Милан, чтобы вернуть Тэхену частичку его сердца. Этот масштаб преданности оглушал. — Значит, ты приехала… — Тэхен сглотнул, боясь произнести это вслух. — Вместе с ним? Он здесь? В Милане? Суми кивнула, и Тэхен увидел, как она засияла. — Да. Мы приехали вместе. Чонгук-оппа помог мне поступить в университет здесь, недалеко, на подготовительные курсы. А еще… я помогаю ему с ребенком. — Помогаешь? — Тэхен окончательно запутался. — Чонгуку? — Брат, ты бы видел его с Харин! — Суми восторженно всплеснула руками. — Чонгук — самый потрясающий отец в мире. Харин всего два года, но она такая чудесная… маленькое солнышко. Она копия папы, такая же упрямая и смешная. Чонгук с нее пылинки сдувает. Он сам меняет ей подгузники, сам укачивает по ночам, если она капризничает. Он никого к ней не подпускает, кроме меня. Он такой… другой, Тэхен. Спокойный, серьезный. Но когда он смотрит на дочку — он просто тает. Тэхен слушал, и каждое слово сестры врезалось в него, как осколок льда. Чонгук здесь. С ребенком. — Постой, Суми… Я не понимаю. Что он делает здесь с ребенком? А как же Соён? Она… она тоже здесь? — Тэхен почувствовал, как внутри всё сжалось от одной мысли о встрече с «идеальной женой» Чонгука. Суми на мгновение замялась, глядя на брата с сочувствием. — Я не знаю, где она, Тэхен-а. Честно. Я ее ни разу не видела. Тэхен нахмурился, его удивление росло с каждой секундой. — Как это — не видела? Она ведь его жена… мать Харин. — Тэхен-а, — Суми вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза. — Я не знаю всех подробностей их личной жизни. Но из новостей я знаю точно одно: они не женились. Свадьбы не было. Харин живет только с ним. Тэхен замер, его лицо стало абсолютно белым. Окружающие звуки кафе — звон ложечек, приглушенный смех — слились в один монотонный гул. Чонгук не женился. Чонгук один с ребенком в Милане. Чонгук привез ему сестру.

***

Милан за окном кафе окончательно погрузился в свои любимые сумерки — цвет глубокого индиго с вкраплениями неонового золота. Тэхен и Суми вышли на улицу, и прохладный вечерний воздух тут же ударил в лицо, принося с собой долгожданную легкость. Они брели по узким тротуарам Бреры, и казалось, что два года разлуки сжались в одно мгновение. Суми, почуяв свободу и защиту брата, начала без умолку болтать, размахивая руками. Она пародировала их школьную учительницу из Тэгу, вспоминала, как Тэхен в детстве прятал от нее конфеты, а она всё равно их находила. Тэхен смеялся — громко, искренне, запрокидывая голову к небу. Он подхватил ее под локоть, и они начали дурачиться, перепрыгивая через тени на брусчатке, как маленькие дети. — Посмотри на себя! — хохотала Суми, когда Тэхен попытался исполнить шуточное па из итальянского танца прямо посреди площади. — Милан сделал из тебя настоящего пижона, а прыгаешь всё так же неуклюже! — Эй! Я — уважаемый тренер! — Тэхен в шутку нахмурился, а потом внезапно подхватил сестру и закружил ее, пока у обоих не закружилась голова. На какой-то миг он забыл обо всем: о Мунхо, о новостях из Сеула, о Алессандро, который наверняка ждал его дома. Была только эта маленькая девочка, которая пахла домом и детством. Когда они дошли до угла, где стояла машина Тэхена, он остановился и мягко обнял ее за плечи. — Послушай, Суми... Поехали ко мне? — В его голосе была робкая надежда. — Останься сегодня у меня. Я приготовлю тебе настоящий итальянский ужин. Мы можем проболтать до самого рассвета, я покажу тебе свои фотографии... Суми замерла, и в ее глазах промелькнула тень сожаления. Она порывисто обняла брата, уткнувшись носом в его плечо, но качнула головой. — Я очень хочу, Тэхен-а. Честно. Обязательно в другой раз, я обещаю! Мы теперь так близко, я буду приходить к тебе каждый день, если позволишь. Но сегодня... сегодня мне нужно вернуться домой. Тэхен нахмурился, не сразу понимая, почему «дом» Суми находится не у него. — Почему так официально? У тебя комендантский час? Суми шмыгнула носом и слабо улыбнулась. — Почти. Чонгуку-оппе очень нужна помощь с Харин. Она сегодня капризничала, когда я уходила, у нее, кажется, режутся зубки. Он один просто не справится, он слишком сильно переживает из-за каждой ее слезинки. А завтра... — она поправила лямку рюкзака, — завтра мой первый настоящий день в университете. Я не могу проспать. Чонгук так старался, чтобы меня зачислили в эту группу, я не хочу его подводить. Тэхен замер. Имя Чонгука снова прозвучало в воздухе, закрепляя реальность: его сестра живет с ним. Она часть его новой, сложной жизни. Она видит его каждое утро, видит, как он ухаживает за ребенком, как он устает. — Понимаю... — тихо произнес Тэхен, и его взгляд стал задумчивым. — Ты права. Университет — это важно. Он открыл ей дверцу машины, чтобы подвезти до адреса, который она назвала. Весь путь они болтали не умолкая. Тэхен смотрел на профиль сестры и думал о том, что Чонгук, оказывается, всё это время строил для Суми то будущее, которое сам Тэхен когда-то не смог ей дать. Когда машина затормозила у элитного жилого комплекса, Тэхен посмотрел на светящиеся окна верхних этажей. Где-то там, за этим стеклом, Чонгук сейчас укачивал маленькую девочку, Харин. Девочку, которая, по словам Суми, была его копией. — Мы скоро увидимся? — Суми прильнула к нему для последнего объятия. — Очень скоро, маленькая, — Тэхен поцеловал ее в макушку. — Беги. Помогай своему «оппе». Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла за тяжелыми дверями холла. Тэхен остался один в тишине салона. Он крепко сжал руль, глядя на свои руки. Мир, который он считал разделенным на «до» и «после», окончательно смешался. И где-то в глубине души, за слоями страха и удивления, начало просыпаться опасное, обжигающее любопытство: каков он теперь — Чонгук, ставший отцом-одиночкой в чужом городе? Тэхен завел мотор и медленно тронулся с места, направляясь к Алессандро, но мысли его всё еще оставались там, на верхнем этаже, где горел свет в окне человека, который так и не научился отпускать.

***

На кухне палаццо Моретти этим вечером не просто готовили ужин — здесь праздновали возвращение жизни. Тэхен не шел, он почти парил между мраморным островом и плитой, и каждое его движение было наполнено такой брызжущей, неудержимой энергией, которой Алессандро не видел в нем за все это время. Тэхен шинковал зелень, и ритмичный стук ножа по доске казался мелодией его личного триумфа. Он то и дело откладывал приборы, чтобы всплеснуть руками, его глаза лучились первобытным, почти детским восторгом, а на губах играла та самая широкая, открытая улыбка, которая делала его лицо абсолютно светлым. — Алессандро, ты только представь! — Тэхен обернулся к нему, прижимая ладони к пылающим щекам, которые раскраснелись то ли от жара плиты, то ли от избытка чувств. — Она здесь! Моя Суми, в Милане! Я до сих пор чувствую, как она пахнет… домом, детством. Это как будто мне вернули часть души, которую я считал навсегда потерянной! Она так выросла, Алессандро, ты бы видел её глаза! Он рассмеялся — звонко, чисто, запрокидывая голову назад. Этот смех, свободный от вечной тени печали, заполнял всё пространство кухни, отражаясь от высоких сводчатых потолков. Тэхен подхватил полотенце и в шутливом порыве крутанулся на месте, едва не сбив сотейник, его движения были легкими и по-мальчишески озорными. — Я чувствую себя таким… легким! Словно с плеч сняли многотонный груз, который я таскал годами. Я так счастлив, Алессандро! По-настоящему счастлив! Весь этот вечер, каждое слово Суми — это как самый лучший подарок в моей жизни. Алессандро смотрел на него, и в его сердце, разливалось ответное, глубокое тепло. Он видел, как Тэхен расцветает буквально на глазах, как расправляются его плечи, как исчезает та, едва заметная, морщинка тревоги, которая всегда жила в уголках его глаз. Итальянец не мог не заразиться этой радостью. Он отложил бокал с вином и подошел ближе, мягко обнимая Тэхена за талию со спины, прижимаясь щекой к его плечу. — Я вижу, Маэстро, — негромко произнес Алессандро, и в его голосе звучала искренняя, неприкрытая гордость. — Я вижу, как ты сияешь. Твоё счастье — это самое красивое, что я когда-либо реставрировал в этом городе. Я бесконечно рад за тебя, Кими. Ты заслужил каждый этот миг радости, каждую улыбку своей сестры. Тэхен обернулся в его руках, сияя так ярко, что Алессандро невольно улыбнулся в ответ, любуясь этим преображением. — Спасибо тебе, — прошептал Тэхен, зарываясь лицом в его плечо и содрогаясь теперь уже от радостных, легких всхлипов. — Спасибо, что ты рядом. Что разделяешь это со мной. Сегодня такой великий день… я просто не могу перестать улыбаться! Алессандро крепче прижал его к себе, целуя в макушку. На кухне, под аккомпанемент шкварчащего масла и аромат спелых томатов, два человека праздновали победу света. Для Алессандро не было ничего важнее этой искры в глазах Тэхена, и он был готов на всё, чтобы этот свет больше никогда не угасал.

***

На массивном дубовом столе мерцали свечи в тяжелых подсвечниках, отражаясь в бокалах с густым рубиновым вином. Тэхен почти не прикоснулся к своему ризотто — слова переполняли его, вырываясь наружу вместе с восторженным смехом и широкими жестами. Он сидел напротив Алессандро, подавшись вперед, и его глаза сияли ярче пламени свечей. — Ты бы видел её в детстве, Алессандро! — Тэхен подпер подбородок ладонями, и на его лице расплылась мечтательная, бесконечно нежная улыбка. — Она была крошечной, с такими же непослушными волосами, как у меня сейчас. Помню, как она всюду следовала за мной хвостиком. Когда я тренировался на пыльном пустыре в Тэгу, она садилась на старую покрышку и серьезно так кивала после каждого моего удара, будто была моим личным тренером. Тэхен тихо рассмеялся, качая головой. — Однажды я спрятал её любимую куклу на дереве, просто чтобы подразнить. Она не плакала. Она дождалась, пока я усну, и раскрасила мои любимые бутсы в розовый цвет маминой помадой. Отец тогда страшно ругался, а она сидела в углу и победно улыбалась мне. Она всегда была такой... с характером. Настоящий кремень в кружевном платьице. Алессандро слушал, не прерывая, подперев щеку рукой. Он любовался тем, как оживают черты Тэхена, когда тот говорит о доме без привычной горечи. В этот момент Маэстро был старшим братом, чей мир наконец-то начал склеиваться по кусочкам. — Суми — это всё, что у меня осталось настоящего от той жизни, — прошептал Тэхен, и его голос на мгновение дрогнул от избытка чувств. — Видеть её здесь, в Милане, слышать её смех... это чудо, в которое я до сих пор боюсь поверить. Алессандро медленно отставил бокал и накрыл ладонь Тэхена своей. Его взгляд стал глубоким и очень серьезным, лишенным всякой светской иронии. — Кими, послушай меня, — негромко начал итальянец. — Твоя сестра не должна просто «приходить в гости». Она проделала огромный путь, чтобы найти тебя. И я не хочу, чтобы ты считал минуты до её ухода каждый раз, когда она заглядывает к нам. Тэхен замер, внимательно вглядываясь в лицо партнера. — Пригласи её завтра же, — продолжал Алессандро, и на его губах появилась та самая благородная, уверенная улыбка. — И не просто на ужин. В этом доме слишком много пустых комнат, которые давно ждут жизни. Я хочу, чтобы Суми жила здесь, с нами. Рядом с братом. Под моей и твоей защитой. Ей не нужно искать работу или жилье, пока у неё есть мы. Тэхен на мгновение перестал дышать. Он смотрел на Алессандро широко распахнутыми глазами, в которых шок медленно сменялся ослепительной, неистовой радостью. Предложение Алессандро было настолько великодушным, настолько правильным, что мир вокруг Тэхена словно окончательно встал на свои места. — Алессандро... ты серьезно? — голос Тэхена сорвался на счастливый шепот. — Ты правда хочешь, чтобы она жила здесь? С нами? — Конечно, — Алессандро нежно погладил его пальцы. — Семья — это не то, от чего нужно бежать, если эта семья любит тебя. Суми — твоя кровь. А значит, она часть и моего дома тоже. Я хочу видеть тебя счастливым каждый день, а не только по субботам после ваших встреч в кафе. Тэхен сорвался со своего места, едва не опрокинув стул, и в мгновение ока оказался рядом с Алессандро. Он опустился на колени прямо на ковер, обхватывая итальянца за талию и утыкаясь лицом в его колени. Его плечи содрогались от беззвучного, очищающего смеха, смешанного со слезами абсолютного восторга. — Ты невозможный... — всхлипывал Тэхен, сжимая кашемировую ткань джемпера Алессандро. — Спасибо... Боже, спасибо тебе! Ты даже не представляешь, что это значит для меня. Иметь её рядом, видеть, как она растет, учится... в безопасности, здесь... Алессандро запустил руку в волосы Тэхена, ласково перебирая пряди. — Теперь всё будет иначе, Маэстро. Теперь наш дом стал еще больше. Тэхен поднял сияющее лицо, и в этом взгляде Алессандро увидел столько преданности, сколько не купишь ни за какие миллионы мира. Тэхен был абсолютно, оглушительно счастлив. Его сестра будет рядом. Его имя чисто. И рядом с ним был мужчина, который понимал ценность семьи лучше, чем кто-либо другой.

***

Дверь ванной комнаты мягко отворилась, выпуская в спальню облако влажного пара, пахнущего сандалом и свежестью. Тэхен вышел, вытирая волосы белым полотенцем. На нем были только свободные пижамные штаны, а по золотистой коже груди все еще сбегали редкие капли воды, поблескивая в мягком свете прикроватных ламп. Алессандро полулежал на высоких подушках, сосредоточенно читая увесистый том по истории венецианской архитектуры. Тонкая оправа очков для чтения придавала его лицу строгость и ту особую интеллектуальную глубину, которая всегда завораживала Тэхена. Увидев своего Маэстро, Алессандро медленно отложил книгу на одеяло, и его взгляд мгновенно потеплел, наполняясь нескрываемым обожанием. Тэхен подошел к кровати и опустился на край, матрас мягко просел под его весом. Он не спешил ложиться. Его пальцы, всё еще влажные, осторожно коснулись дужек очков Алессандро. Он медленно снял их, глядя прямо в голубые, как предрассветное небо, глаза итальянца. — Ты даже не представляешь, насколько ты сексуален в них, синьор Моретти, — прошептал Тэхен, откладывая очки на тумбочку. — Настоящий профессор, который вот-вот накажет своего нерадивого студента. Алессандро негромко рассмеялся, этот низкий, рокочущий звук отозвался вибрацией в груди Тэхена. Он притянул парня к себе, и Тэхен охотно нырнул под одеяло, прижимаясь к его теплому боку. Их поцелуй начался медленно, почти лениво, как дегустация дорогого вина. Алессандро обхватил лицо Тэхена ладонями, его пальцы зарылись в еще влажные волосы на затылке. Это было глубокое, властное и одновременно невероятно нежное прикосновение. Тэхен выдохнул в его губы, чувствуя вкус мятной пасты и тепла. Поцелуй становился жарче, настойчивее; в нем смешались благодарность этого дня и та страсть, которая за два года ни на миг не угасла между ними. Алессандро целовал его так, словно каждый раз заново открывал для себя сокровище, а Тэхен отвечал с той искренностью, на которую способен только человек, нашедший свой истинный дом. Когда они наконец отстранились друг от друга, Тэхен положил голову на плечо Алессандро, слушая, как выравнивается их общее дыхание. В комнате воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь далеким шумом засыпающего Милана. — Кими, — негромко произнес Алессандро, переплетая свои пальцы с пальцами Тэхена. — Я много думал и думаю будет правильно, если мы… Тэхен замер, кожей чувствуя серьезность момента. — Чонгук… Он проделал колоссальную работу. Очистить твое имя, уничтожить такого человека, как Мунхо, привезти твою сестру сюда... Это поступки мужчины, который заслуживает уважения. Алессандро замолчал на секунду, глядя в потолок, а затем продолжил, тщательно подбирая слова: — Я хочу, чтобы завтра на ужине была не только Суми. Пригласи и Чонгука тоже. Я хочу познакомиться с человеком, который вернул моему Маэстро его жизнь. Мы должны поблагодарить его за всё, что он сделал для тебя. Это будет... правильно. Тэхен резко замер, и его сердце на мгновение перестало биться, а затем пустилось вскачь. Первое, что вспыхнуло в его мозгу ослепительной вспышкой: «Я не готов». Встреча с Чонгуком? Здесь, в этом доме? Прямо сейчас, когда он только начал осознавать, что его прошлое больше не враждебно? Тэхен почувствовал, как ладони мгновенно стали влажными. Он представил Чонгука — повзрослевшего, серьезного, с маленькой Харин на руках — стоящим в этой самой гостиной. Мысль о том, чтобы увидеть его взгляд, услышать его голос в пространстве, которое принадлежало Алессандро, вызывала почти физическую дрожь. Тэхен не знал, что ждать от этой встречи. Сможет ли он вести себя непринужденно? Не взорвется ли между ними то самое напряжение, которое когда-то уничтожило их обоих? Но, глядя на спокойное, благородное лицо Алессандро, Тэхен понял: тот прав. Бесконечно прав. Бегать вечно — значит признать, что прошлое всё еще имеет над тобой власть. Чонгук совершил невозможное ради него. Он вернул ему сестру, он вернул ему честь. Не поблагодарить его лично было бы проявлением трусости, которой в новом «Маэстро Киме» больше не было места. — Всё, что было между нами... мы должны оставить там, в прошлом, — тихо, почти про себя произнес Тэхен. — Ты прав, Алессандро. У него теперь своя жизнь, у меня — своя. Мы больше не те мальчишки из раздевалки. Тэхен поднял глаза на партнера, и в его взгляде Алессандро увидел борьбу, которая заканчивалась победой достоинства над страхом. — Будет правильно, если мы останемся хотя бы приятелями. Ради Суми. Ради того, что он сделал. Я... я напишу ему завтра утром. Алессандро крепче прижал его к себе, целуя в макушку. Он знал, чего стоило Тэхену это решение, и его уважение к своему Маэстро выросло еще больше. В ту ночь в палаццо Моретти горел свет до самого рассвета — Тэхен не мог уснуть, планируя, как он обставит комнату для Суми. Как пройдет встреча с Чонгуком? Изменился ли он?

***

Утро в миланских апартаментах Чонгука не имело ничего общего со стерильной тишиной его сеульского офиса. Здесь воздух был пропитан не запахом дорогого парфюма и кондиционеров, а ароматом поджаренного кунжутного масла, острого кимчи и детской присыпки. Солнечные лучи врывались в огромные панорамные окна, отражаясь от светлого паркета, по которому уже вовсю топали маленькие босые ножки. — Харин-а, стой! — Чонгук, одетый в простую серую футболку и домашние штаны, пытался поймать дочку, которая с визгом носилась вокруг дивана, зажав в кулачке розовую резинку для волос. — Нам нужно сделать «хвостики», иначе дедушка по видеосвязи решит, что ты превратилась в маленького львенка! Харин, которой едва исполнилось два года, звонко расхохоталась и, резко затормозив, врезалась в колени отца. Чонгук подхватил её, подбрасывая в воздух, от чего девочка залилась еще более восторженным смехом. — Оппа, если ты её сейчас не усадишь, завтрак остынет! — донесся с кухни голос Суми. Она вовсю хозяйничала у плиты, ловко переворачивая на сковороде золотистые корейские блинчики чжон. На ней был забавный фартук с лимонами, а волосы собраны в небрежный пучок. Суми выглядела абсолютно счастливой — после вчерашней встречи с братом её движения стали легкими, а в голосе постоянно слышались напевы какой-то модной итальянской песенки. — Мы идем, командир Суми! — отозвался Чонгук, усаживая дочку на высокий стул. Он вооружился расческой и с ювелирной осторожностью начал разделять мягкие, темные пряди Харин. Харин то и дело вертелась, пытаясь дотянуться до папиного носа. — Папа, бона! — шутливо нахмурилась малышка, хотя Чонгук едва касался её волос. — Прости, принцесса. Почти готово, — он осторожно закрепил резинку и поцеловал её в макушку. В этот момент Суми вошла в столовую, неся поднос с дымящимися мисками риса и ароматным супом. — Харин-а, смотри, что тетя Суми приготовила! Твой любимый рис с водорослями! — И-и-и! — Харин захлопала в ладоши, создавая в комнате еще больше радостного шума. Апартаменты наполнились звуками настоящей семьи: звон палочек о фарфор, детское лепетание и непрекращающиеся подколы Суми. Чонгук с аппетитом ел домашнюю еду, чувствуя, как внутри него разливается чувство покоя. — Знаешь, оппа, — Суми хитро прищурилась, подкладывая Харин кусочек омлета. — Тэхен вчера был так удивлен, когда узнал, что ты сам за ней ухаживаешь. Он думал, у тебя тут целый штат прислуги. Чонгук на мгновение замер с ложкой в руке. Имя Тэхена в устах Суми теперь звучало легально, открыто, и от этого сердце каждый раз делало лишний удар. — Пусть привыкает, — усмехнулся Чонгук, глядя на дочку. — Я справляюсь. Хотя без тебя, мелкая, я бы точно перепутал соль с сахаром в её каше. — Вот видишь! Ты без меня пропадешь! — Суми рассмеялась, и Харин тут же подхватила её смех, хотя и не понимала причины. Чонгук смотрел на них обеих — на свою сестренку по духу и на свою дочь — и понимал: это утро в Милане стоит всех его прошлых побед. Он был в хорошем настроении, он был полон сил, и где-то глубоко внутри он чувствовал, что сегодня случится что-то, что окончательно изменит направление его жизни. Солнечный свет в столовой стал как будто еще ярче, когда телефон на краю стола коротко, требовательно завибрировал. Чонгук, только что смеявшийся над очередной проделкой Харин, машинально протянул руку к аппарату. Экран вспыхнул, и на нем высветилось уведомление из мессенджера от незнакомого номера. Чонгук разблокировал телефон, и мир вокруг него мгновенно перестал существовать. Суета завтрака, детский лепет, звон посуды — всё превратилось в белый шум, стоило его глазам коснуться первых слов. «Привет, Чонгук. Это Тэхен. Суми дала мне твой номер. Я хотел поблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня и для неё. Если ты не против, я хотел бы пригласить тебя и твою дочку сегодня к нам на ужин. Приходите к семи. Буду ждать вас». Чонгук перечитал сообщение один раз. Затем второй. Пятый. Его пальцы онемели, сжимая корпус телефона так сильно, что костяшки побелели. Он не верил собственным глазам. Буквы на экране расплывались, превращаясь в драгоценные искры. Тэхен. Это был Тэхен. Тот самый, который молчал два долгих, выжженных года. Тот, чье имя Чонгук шептал в пустоту каждой бессонной ночи. — Оппа? Ты чего застыл? Овсянка Харин сейчас превратится в клейстер, — подала голос Суми, подозрительно прищурившись. Чонгук медленно поднял голову. На его лице отразилась такая гамма чувств, что Суми на мгновение испугалась: шок, неверие и, наконец, ослепительное, почти безумное счастье, которое прорвалось наружу через широкую, мальчишескую улыбку. — Он написал мне… — выдохнул Чонгук, и его голос сорвался от избытка чувств. — Суми, он пригласил нас на ужин! Тэхен позвал нас к себе! Он вскочил со стула с такой силой, что тот едва не опрокинулся. Чонгук подлетел к Суми, которая как раз убирала тарелку, и, не помня себя от восторга, подхватил её на руки, закружив по всей кухне. — А-а-а! Оппа, поставь меня! Ты меня сейчас уронишь! — визжала от смеха Суми, колотя его кулачками по плечам, но в её глазах сияло торжество. — Он пригласил нас! Ты понимаешь?! — Чонгук смеялся во весь голос, и в этом смехе была вся та боль, которая копилась годами и теперь окончательно выходила наружу. — Он хочет увидеть Харин! Он хочет увидеть меня! Харин, видя общее безумие, начала громко хлопать в ладоши и подпрыгивать на своем стульчике, выкрикивая: «Папа кружи! Папа весело!». Чонгук наконец поставил Суми на пол, тяжело дыша и не переставая улыбаться. Его лицо светилось такой чистотой и радостью, словно ему снова было восемнадцать и он только что забил свой первый решающий гол. — Я знала, что он напишет, — Суми победно поправила фартук, хитро глядя на Чонгука. — Он вчера ночью просил твой номер. Я отправила ему в три часа ночи, когда поняла, что он точно не спит и переваривает всё, что я на него вывалила. Чонгук снова уткнулся в экран, впитывая каждое слово приглашения. Его «золотая десятка» звала его. Путь, который он проделал из Сеула в Милан, через суды, скандалы и полное одиночество, наконец-то привел его к этой точке — к сообщению из семи строк, которое значило для него больше, чем весь мир. — Ужин в семь… — прошептал Чонгук, лихорадочно соображая. — Суми, нам нужно собраться! Харин нужно самое красивое платье! И мне… что мне надеть? Боже, я волнуюсь как первоклассник. Он подхватил Харин на руки, прижимая её к себе, и начал осыпать её поцелуями. — Слышишь, малышка? Сегодня ты познакомишься с самым важным человеком в жизни папы. Мы идем к дяде Тэхену! Весь оставшийся день в апартаментах Чонгука прошел в режиме радостной суматохи. Чонгук насвистывал ту самую итальянскую мелодию, которую услышал вчера, и чувствовал, что сегодня — тот самый день, когда его сердце наконец-то вернется домой.

***

Милан после полудня окончательно превратился в декорацию к самому счастливому фильму в жизни Чонгука. Воздух звенел от солнечного света, а небо над куполом Дуомо было таким пронзительно-голубым, что казалось нарисованным. Чонгук припарковал свой черный внедорожник прямо у величественных ворот университета. Харин, пристегнутая в своем кресле, увлеченно рассматривала проходящих мимо студентов, прижимая к щеке любимого плюшевого тигра. Когда двери учебного заведения распахнулись и в толпе показалась Суми, Чонгук коротко нажал на клаксон. — Тетя Суми! — Харин забила ножками по сиденью, завидев знакомую фигурку. Суми, сияющая и запыхавшаяся после лекции, запрыгнула в машину, обдавая салон запахом новой бумаги и юношеского азарта. — Оппа, ты не представляешь! Здесь всё такое… старинное! Я чувствовала себя героиней «Гарри Поттера», — затараторила она, но, взглянув на Чонгука, осеклась. — Боже, ты до сих пор так светишься? Твоя улыбка скоро ослепит водителей на встречной. — Поехали, мелкая, — Чонгук рассмеялся, выруливая в сторону Квадрилатеро-делла-Мода. — У нас великая миссия. Нам нужно выглядеть так, чтобы Тэхен понял: мы не просто выжили, мы победили. Шоппинг в Милане — это всегда искусство, но сегодня для Чонгука это был акт священнодействия. Они начали с детского бутика «Pinco Pallino». Чонгук, который обычно закрывал сделки на миллиарды за десять минут, здесь превратился в самого придирчивого клиента. Он перебрал десятки платьев, щупая шелк и атлас, пока его взгляд не упал на нежно-персиковое платье из многослойного фатина с крошечным жемчугом на пояске. — Это оно, — выдохнул он, прикладывая наряд к Харин. — Она будет в нем как маленькое облако. Для себя Чонгук выбрал лаконичность: темно-синий костюм от «Armani», который сидел на нем как вторая кожа, подчеркивая разворот плеч и ту самую новую, взрослую стать. Белоснежная сорочка и шелковый платок в кармане — ничего лишнего, только безупречный вкус мужчины, который знает свою цену. Суми он буквально заставил выбрать элегантное изумрудное платье-футляр. — Оппа, это слишком дорого! — шептала она, глядя на ценник. — Суми, не существует слова «дорого». Существует только слово «достойно». Но самым важным этапом стал выбор подарков. Чонгук не хотел просто «принести что-то». Он искал вещи, которые говорили бы без слов. В винном погребе «Enoteca Duomo» он долго советовался со старым сомелье. — Мне нужно что-то... с историей. Что-то, что созревало долго и стало только лучше от времени, — объяснял Чонгук. В итоге в подарочную упаковку легла пыльная бутылка «Brunello di Montalcino» урожая того года, когда они с Тэхеном впервые вышли на поле вместе. Это был его личный шифр. Но самым важным был подарок лично для Тэхена... Чонгук зашел в ювелирный бутик «Damiani». Он долго смотрел на витрины, пока не увидел изящную брошь в виде пера, усыпанную крошечными черными бриллиантами. Она была хрупкой, но острой, как талант Тэхена, и такой же редкой. — Заверните, — коротко бросил он, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения момента, когда он прикоснётся к ткани его пиджака. Подготовка дома заняла оставшиеся два часа. Чонгук лично следил, как Суми помогает Харин надеть новые лакированные туфельки. В апартаментах стояла суета: запах лака для волос, шуршание пакетов и непрекращающийся смех. Когда Харин наконец была готова — с двумя идеальными хвостиками и в своем персиковом платье, — она подошла к зеркалу и важно поправила юбку. — Папа, я касивая? Чонгук опустился перед ней на одно колено, поправляя воротничок своего пиджака. Он выглядел сокрушительно: мощный, уверенный, с тем самым мягким блеском в глазах, который появлялся только рядом с дочерью. — Ты самая красивая девочка в мире, Харин-а. Он подхватил Харин на руки, Суми взяла пакеты с вином и брошью, и они вышли к машине. Он нажал на педаль газа, направляясь в сторону дома Тэхена, навстречу своему самому главному вечеру за последние два года.

***

Палаццо Моретти тем временем превращалось в храм ожидания. Воздух в гостиной был пропитан ароматом восковых свечей и едва уловимым шлейфом дорогого вина — Алессандро открыл бутылку заранее, чтобы оно «подышало». Но Тэхену казалось, что дышать не может он сам. После того как утром он отправил сообщение, его состояние напоминало предматчевую лихорадку, умноженную на бесконечность. Он несколько раз перечитывал краткий ответ Чонгука: «Привет. Мы будем. Спасибо, Тэ». Эти четыре слова жгли экран телефона, заставляя сердце совершать кульбиты. Тэхен метался по дому, проверяя каждую мелочь. Он лично переставил вазу с цветами на обеденном столе семь раз, пока Алессандро мягко не перехватил его руки. — Кими, успокойся. Всё идеально. Ты превратишь этот ужин в генеральную репетицию коронации, если не выдохнешь, — итальянец улыбнулся, притягивая его к себе. — Иди приведи себя в порядок. Это поможет тебе собраться. Тэхен кивнул и ушел в спальню. Подготовка к этому вечеру была для него своего рода броней. Он долго стоял в гардеробной, перебирая вешалки. Ему не хотелось выглядеть вызывающе или слишком официально. Он хотел показать Чонгуку, что он — это всё еще он, но уже другой: нашедший покой, уверенный и счастливый. В итоге выбор пал на мягкий джемпер из тончайшего кашемира глубокого винного цвета — он подчеркивал теплоту его кожи и делал образ уютным. Прямые черные брюки и любимые лоферы завершили наряд. Тэхен внимательно всмотрелся в зеркало. Он выглядел безупречно, но в глазах всё равно плескалось то самое волнение, которое невозможно скрыть никаким дорогим брендом. — Так, Маэстро, соберись, — прошептал он своему отражению. — Ты просто принимаешь старого друга. Он нанес на запястья капельку парфюма — тонкий аромат сандала и цитруса, который стал его визитной карточкой в Милане. Затем он занялся столом. Тэхен подготовил особенный уголок для Харин: поставил красивую детскую тарелку с рисунком и положил рядом маленькую серебряную ложечку. Мысль о том, что в этом доме скоро зазвучит детский смех, вызывала у него странную, щемящую нежность. Алессандро вышел в гостиную в классических брюках и легкой рубашке, выглядя как всегда благородно и расслабленно. Он подошел к Тэхену, который в десятый раз поправлял салфетки. — Ты выглядишь потрясающе, Кими. Этот цвет тебе очень идет, — Алессандро обнял его со спины, и Тэхен почувствовал, как напряжение в плечах начинает немного отпускать. — Помни, я рядом. Мы просто поужинаем. — Я знаю, — Тэхен накрыл руки Алессандро своими. — Просто... я не видел его два года. И я не знаю, каким он стал отцом. Суми так восторженно о нем рассказывала. — Мы скоро это узнаем, — Алессандро взглянул на старинные напольные часы. — Без пяти семь. Они будут с минуты на минуту. Тэхен глубоко вдохнул, расправляя плечи. Он подошел к окну, глядя на пустую улицу. Внутри него натягивалась та самая струна, о которой в это же время думал Чонгук на другом конце города. Звук гонга в прихожей раздался ровно в семь. Громкий, требовательный, лишенный всякого сомнения. Тэхен замер. Его взгляд встретился со спокойным взглядом Алессандро. — Иди, — мягко сказал итальянец. — Встречай гостей. Тэхен медленно направился к двери. Каждый шаг отзывался гулом в ушах. Он коснулся ручки двери, помедлил секунду, закрывая глаза, и резко открыл её. На пороге стоял Чонгук. Тэхен ожидал увидеть призрака из прошлого, но перед ним стоял мужчина. Мощный, в безупречном синем костюме, с Харин на руках — маленьким персиковым чудом, которое доверчиво прижималось к его плечу. За ними сияла Суми в изумрудном платье. Воздух в прихожей мгновенно стал плотным. Взгляды Тэхена и Чонгука встретились, и в эту секунду всё — Милан, палаццо, Алессандро — отошло на второй план. Остались только два года тишины и этот первый, невыносимо долгий взгляд. — Привет, Тэхен, — негромко произнес Чонгук. Тэхен почувствовал, как у него перехватило дыхание, но он нашел в себе силы улыбнуться — искренне и тепло. — Привет... Проходите. Мы очень ждали вас. Воздух в прихожей палаццо, до этого момента казавшийся Тэхену целебным и легким, мгновенно загустел, превращаясь в невидимый свинец, сдавливающий легкие. Чонгук стоял на пороге, прижимая к себе Харин так крепко, словно она была его единственным спасательным кругом в разбушевавшемся океане. В его глазах, еще секунду назад сиявших мальчишеским, безумным восторгом, застыло оцепенение. Он смотрел на Тэхена — своего Тэхена, в этом уютном винном джемпере, домашнего и пахнущего покоем, — но боковым зрением уловил движение за его спиной. Из мягкого полумрака гостиной, залитой светом свечей, вышел мужчина. Алессандро двигался с той самой небрежной, потомственной грацией, которая выдавала в нем хозяина этого пространства. Он не прятался. Он подошел к Тэхену и с естественностью человека, имеющего на это полное, неоспоримое право, положил ладонь ему на поясницу, слегка привлекая к себе. В этот миг иллюзия Чонгука, которую он бережно выстраивал два года в холодной постели, рассыпалась в пыль. Он представлял Тэхена одиноким, тоскующим, ждущим спасения. Он рисовал картины, где он ворвется в его жизнь и исправит всё. Но реальность ударила его под дых: Тэхен не ждал. Тэхен жил. С другим. Суми замерла рядом, её радость погасла. Она видела, как лицо Чонгука сереет, превращаясь в посмертную маску его надежд. — Это Алессандро, — голос Тэхена прозвучал мягко, но для Чонгука это был грохот обрушившейся скалы. — Мой… близкий человек. — Рад познакомиться, Чонгук, — Алессандро протянул руку. Его голос, бархатистый и глубокий, окончательно запечатал ловушку. — Мы много слышали о вас. Спасибо, что пришли. Чонгук смотрел на протянутую ладонь, и ему казалось, что если он сейчас заговорит, из горла вырвется не приветствие, а хрип умирающего. Он механически пожал руку. Кожа итальянца была теплой, уверенной. Кожа человека, который каждую ночь засыпает рядом с Тэхеном, который касается его, когда тот смеется, который защищает его покой. Мир вокруг Чонгука начал медленно вращаться. Дорогой костюм Armani вдруг стал тесным, удушающим саваном. Каждая деталь этого палаццо — блеск хрусталя, запах дорогого парфюма Алессандро, небрежный жест Тэхена — кричала ему: «Ты опоздал! Ты всё променял на трусость!». — Суми, возьми Харин, — прохрипел Чонгук. Его движения были резкими, ломаными. — Я… мне нужно помыть руки. Простите. Он почти бегом скрылся в коридоре. Оказавшись в ванной, он захлопнул дверь и провернул защелку. Звук замка отрезал его от мира, где он больше не был нужен. Чонгук не дошел до раковины. Его ноги подкосились, и он сполз по кафельной стене, рухнув на пол. Боль была такой физической, такой острой, что он невольно согнулся пополам. Брошь-перо в кармане пиджака — подарок, который он выбирал с замиранием сердца — колола его через ткань, как насмешка. Бутылка вина, выбранная с таким трепетом, теперь казалась надгробием на могиле его мечтаний. Чонгук зажмурился, и первые слезы, горячие и горькие, обожгли щеки. Он судорожно запихнул кулак в рот, до боли впиваясь зубами в кожу, в костяшки пальцев. Он кусал себя, пытаясь заглушить тот утробный, воющий стон, который рвался из самой глубины его растерзанного естества. Его плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Он сидел на холодном полу чужого, идеального дома, и захлебывался осознанием того, что он сам, своими руками, разрушил их общее небо. Два года назад он выбрал молчание. Он выбрал репутацию, долг, страх перед отцом. Он оставил Тэхена одного на той заправке, в том аду, решив, что вернется за ним «потом». А «потом» не наступило. Тэхен не стал его ждать. И за что ему было ждать? За ту трусость, с которой Чонгук смотрел, как его уничтожают? За ту медлительность, с которой он решался на спасение? Каждый всхлип отдавался в ушах приговором: «Ты сам отдал его. Ты сам позволил другому мужчине стать его миром». Он представлял, как Алессандро утешал Тэхена в те ночи, когда тот плакал от кошмаров. Как Алессандро учил его снова улыбаться, пока Чонгук в Сеуле просто ждал удобного момента. За дверью послышался топот маленьких ножек Харин и её звонкий голосок: «Папа? Где папа?». Чонгук замер, сильнее вгрызаясь в кулак, чувствуя вкус собственной крови. Ему хотелось закричать, содрать с себя этот дорогой костюм, вырвать это сердце, которое теперь было лишь бесполезным куском мяса. Он потерял Тэхена навсегда. Не из-за расстояния. А из-за того, что он оказался слишком мелким для такой огромной любви. Тэхен принадлежал этому дому. Этому покою. Этому человеку. А Чонгук… Чонгук принадлежал только своей боли и холодному кафелю в ванной комнате, где он впервые осознал, что его жизнь официально закончилась два года назад на обочине шоссе.

***

Чонгук включил ледяную воду. Он жадно плескал её в лицо, пытаясь смыть следы позора, следы этой минутной слабости, которая вывернула его наизнанку. Кожа на костяшках пальцев горела — багровые отметины от собственных зубов отчетливо проступали на правой руке. Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал: покрасневшие глаза, мертвенная бледность и этот невыносимый, застывший в зрачках ужас человека, который только что осознал масштаб своей потери. Он потянулся к карману пиджака, где лежала маленькая бархатная коробочка с брошью. Пальцы коснулись мягкой ткани, и Чонгука обдало новой волной боли. Это перо... Оно было символом его надежды на то, что Тэхен снова расправит крылья рядом с ним. Но сейчас, в этом доме, под присмотром этого безупречного итальянца, подарок казался нелепым, почти оскорбительным. Дарить это Тэхену сейчас — всё равно что признаваться в любви у алтаря, где он венчается с другим. Это было бы актом эгоизма, попыткой напомнить о себе там, где его больше не ждали. Чонгук крепко сжал коробочку в кулаке, чувствуя острые края, а затем решительно засунул её в самый глубокий внутренний карман, поближе к сердцу. «Нет. Не сегодня. Никогда». Этот подарок останется с ним, как напоминание о том, что он опоздал навсегда. Он вытер лицо полотенцем, сделал несколько глубоких вдохов, заставляя свои легкие работать, и поправил пиджак. Маска «Золотого мальчика», холодного и непоколебимого Чонгука, медленно возвращалась на место, хотя за ней скрывались одни лишь руины. Когда он вышел в гостиную, его встретила сцена, от которой в груди снова что-то с треском лопнуло. Харин стояла у дивана, вцепившись крошечными пальчиками в ладонь Тэхена, и что-то восторженно лепетала, показывая на свою новую заколку. Тэхен сидел перед ней на корточках, его лицо светилось такой запредельной нежностью, что Чонгуку захотелось зажмуриться. — Папа! — Харин обернулась, завидев отца. — Смоти, Тэ! Тэхен поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Чонгука, и на мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно потрескивание свечей. Тэхен заметил. Он заметил и неестественную бледность Чонгука, и то, как тот прячет правую руку, и эту новую, звенящую пустоту в его взгляде. Но он промолчал, лишь мягко погладил Харин по голове. — Чонгук, присаживайся, — голос Алессандро вывел всех из оцепенения. Итальянец стоял у обеденного стола, разливая вино по бокалам. — Суми уже рассказала нам, как вы сегодня выбирали наряд для этой маленькой принцессы. Потрясающий вкус. Чонгук прошел к столу, его движения были механическими. Он сел на предложенное место, оказавшись прямо напротив Тэхена. Суми суетливо передала Алессандро бутылку вина, которую они принесли. — Это «Брунелло», — выдавил из себя Чонгук, глядя на бутылку, но не на Тэхена. — Урожай того года, когда... когда мы познакомились. Тэхен, который как раз подсаживал Харин на высокий стул рядом с собой, замер. Он узнал этот год. Он понял этот шифр. Его пальцы на мгновение дрогнули, сжимая край скатерти, но Алессандро, не заметив, кивнул. — Редкий экземпляр. Спасибо, Чонгук. Это очень символично — пить вино с историей в такой вечер. Ужин начался. Звон приборов, изысканные ароматы итальянской кухни, вежливая беседа... Для всех это был красивый вечер в палаццо. Для Чонгука это была пытка. Он видел, как Тэхен невзначай поправляет салфетку Харин, как он улыбается ей, как Харин доверчиво тянется к нему за кусочком хлеба. Это должна была быть их жизнь. Это должна была быть их дочь. Но каждый раз, когда Алессандро накрывал ладонь Тэхена своей или подливал ему воды, Чонгук чувствовал, как внутри него проворачивается нож. — Вы надолго в Милане, Чонгук? — спросил Алессандро, глядя на него со смесью вежливости и того самого спокойствия, которое так бесило Чонгука. Чонгук поднял глаза, и в его взгляде на секунду промелькнула та старая, хищная искра. — Пока не закончу все дела. Я привык доводить всё до конца. Чего бы мне это ни стоило. Тэхен поднял голову, и их взгляды снова столкнулись. В глазах Тэхена была мольба. Мольба не разрушать этот хрупкий мир, который он так долго строил. Чонгук сглотнул горечь. Он проиграл этот матч еще до его начала. Единственное, что он мог сделать сейчас — это уйти достойно, оставив брошь в кармане, а свою любовь — в той ванной комнате на холодном кафельном полу.

***

Тишина в палаццо после ухода гостей казалась почти осязаемой, тяжелой и многослойной. Чонгук уехал полчаса назад, забрав с собой спящую на его плече Харин и ту странную, звенящую тоску, которая незримо присутствовала за столом. Суми стояла посреди просторной гостиной. Предложение Алессандро и Тэхена переехать к ним, озвученное в конце вечера, застало её врасплох. Она видела, как вспыхнули глаза Тэхена — в них была мольба и бесконечная любовь. Но в ту же секунду она почувствовала, как сердце сжалось от боли за Чонгука. Оставить его одного в тех огромных, теперь пустых апартаментах? Оставить Харин, которая привыкла просыпаться под её смех? Чонгук, заметив её колебания, лишь мягко коснулся её плеча перед уходом. Его голос был севшим, но твердым: «Соглашайся, мелкая. Это твой брат. Твоя семья. Я справлюсь, у меня есть няня на примете, а ты должна быть там, где твой дом. Иди к нему». Эти слова стали решающими, хотя Суми видела, чего ему стоило это напускное спокойствие. — Идем? Я покажу тебе твою комнату, — Тэхен мягко обнял её за плечи, прерывая её мысли. Они поднялись на второй этаж. Тэхен открыл массивную дверь в конце коридора. Комната была залита лунным светом: высокие потолки с лепниной, огромная кровать с балдахином и окно, выходящее в тихий сад. — Боже, Тэхен-а… это похоже на замок принцессы, — выдохнула Суми, проходя внутрь. Тэхен улыбнулся и, не удержавшись, повалился на кровать прямо в одежде. Суми тут же легла рядом, как они делали это давным-давно в Тэгу, когда прятались от гнева отца. Они долго лежали молча, глядя в потолок, на котором плясали тени от деревьев. — Ну, рассказывай, — Тэхен повернул голову к сестре. — Как тебе Алессандро? Только честно. Суми прикусила губу, подбирая слова. — Он… он удивительный, брат. Очень добрый. Я видела, как он смотрит на тебя — так смотрят на что-то очень хрупкое и драгоценное. И он невероятно умный. Его рассказы об искусстве… я слушала, раскрыв рот. И, конечно, он очень красивый. Настоящий итальянский аристократ. Тэхен удовлетворенно прикрыл глаза. — Да, он такой, Суми. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Суми долго не решалась задать следующий вопрос, но любопытство и беспокойство за брата пересилили. — Тэхен-а… — она замялась, перебирая пальцами край покрывала. — Ты счастлив? По-настоящему? Тэхен не ответил сразу. Он смотрел в окно, где над Миланом застыла холодная луна. Перед глазами на мгновение вспыхнул образ Чонгука — его побелевшие костяшки пальцев, его взгляд, полный невыносимой, выжженной боли, и то, как он прижимал к себе дочь. — Да, Суми, — наконец произнес он, и его голос был тихим, но лишенным всякого сомнения. — Я счастлив. Здесь, в этом доме, я впервые за много лет чувствую, что я на своем месте. — И если бы у тебя была возможность… — Суми затаила дыхание. — Ты хотел бы сейчас что-нибудь поменять в своей жизни? Вернуться назад, что-то исправить? Пойти другим путем? Тэхен глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди разливается странная смесь тепла и легкой грусти. Он вспомнил шоссе, запах футбольного поля в Сеуле и ту невозможную, яростную любовь, которая когда-то его почти сожгла. А потом он вспомнил руки Алессандро, его поддержку и этот мирный, предсказуемый Милан. — Нет, — твердо сказал Тэхен, и на его губах появилась слабая, умиротворенная улыбка. — Я не хочу ничего менять. Всё, что произошло, привело меня в эту точку. И эта точка… она идеальна. Я дома, Суми. И ты теперь со мной. Большего мне не нужно. Суми прижалась к его плечу, закрывая глаза. Она хотела верить ему. Хотела верить, что это сердце больше не болит. Но где-то в глубине души она знала: этот ужин был не концом, а лишь началом новой, куда более сложной главы.

***

Чонгук не стал зажигать свет. В полумраке, освещенном лишь холодным сиянием миланских фонарей, он перенес спящую Харин на свою огромную кровать. Ему жизненно необходимо было чувствовать её тепло, её дыхание — единственное живое доказательство того, что его мир не рассыпался окончательно. Харин заворочалась, приоткрыла сонные глаза и крепко обхватила его шею своей крохотной ручкой. — Папа… казку… — прошептала она, путаясь в словах от сонливости. Чонгук сглотнул тяжелый, острый ком в горле. Его сердце сейчас напоминало открытую рану, которую посыпали солью, но он заставил себя заговорить. Голос был хриплым, надломленным, едва различимым в тишине спальни. — Жил-был один охотник… — начал он, глядя в пустоту потолка. — Он очень долго искал свою звезду. Он прошел через шторма, через темные леса и высокие горы. Он думал, что если он спасет весь мир, то звезда снова будет светить только ему… Первая слеза сорвалась и обожгла висок. За ней — вторая. Чонгук больше не мог сдерживаться. Перед глазами стоял Тэхен в объятиях Алессандро, их общий дом, их общая, чужая для Чонгука гармония. — Охотник нашел свою звезду… — Чонгук замолчал, захлебываясь беззвучным рыданием. Его плечи содрогались. — Но звезда… она уже светила другому небу. Она нашла себе другой дом, где ей тепло и спокойно. И охотнику… охотнику больше нет места… Слезы текли непрерывным потоком, капая на подушку. Чонгук закрыл лицо рукой, пытаясь сдержать стон, который рвался из самой груди. Он чувствовал себя ничтожным, опоздавшим, ненужным. Вдруг он почувствовал на своей щеке что-то теплое. Харин приподнялась на локте, глядя на отца своими огромными глазами, в которых отражался лунный свет. Маленькие пухлые пальчики коснулись его лица, неловко вытирая влагу. — Папа, бона? — испуганно пролепетала она, видя, как папа плачет. — Не пачь, папа. Она прижалась своим лобиком к его лбу и, вспомнив сказку, которую он не закончил, прошептала на своем детском языке, пытаясь утешить его: — Папа… Охотик… он найдет… свою дезду. Охотик найдет дезду. Она ткнула пальчиком ему в грудь, прямо туда, где под ребрами болело больше всего. — Папа, Харин дезда. Харин дезда. Не пачь. Чонгук зажмурился, и новая волна рыданий сотрясла его тело. Он подхватил дочь, прижимая её к себе с такой силой, словно она была его последней связью с жизнью. Он зарылся лицом в её мягкие волосы и наконец-то дал себе волю по-настоящему выплакаться. Харин не испугалась его слез. Она продолжала гладить его по голове, тихонько дуя на его мокрые глаза и шепча: «Харин дезда». В ту ночь Чонгук понял: Тэхен нашел свой покой под чужим небом. Но здесь, в темноте миланской квартиры, у него осталась его собственная маленькая звезда, которая единственная во всей вселенной любила его просто за то, что он есть.