Двойной пас

Ночь за окном казалась густой и непроницаемой, как остывший кофе. Чонгук сидел в кабинете своих апартаментов, освещенный лишь мертвенно-бледным светом двух мониторов. На нем была простая темная футболка, открывающая напряженные плечи, и домашние брюки. Он выглядел изнуренным, а его взгляд был прикован к лицам на экране. На одном мониторе застыло лицо его брата, Чон Чжихёна, на другом — строгий профиль адвоката Минхо. Между Миланом и Сеулом лежали тысячи километров и восемь часов разницы, но напряжение, вибрирующее в динамиках, делало это расстояние ничтожным. — Чонгук, ты меня слышишь? — голос Чжихёна прозвучал глухо, с характерными цифровыми помехами. — В Сеуле сейчас семь утра. Прокуратура только что закончила финальное согласование обвинительного заключения. Мунхо не просто прижат к стене — он замурован. Адвокат Минхо поправил очки, его пальцы быстро перебирали стопку документов, шелест которых отчетливо доносился из динамиков. — Мы расширили доказательную базу, господин Чон, — официально начал Минхо. — Нашли записи из закрытого филиала банка в Каннаме. Мунхо использовал счета клуба для оплаты «услуг» третьим лицам, вовлекая несовершеннолетнего Тэхена в коррупционные схемы. Это уже не просто моральный облик. Это статья о торговле людьми и злоупотреблении властью с отягчающими обстоятельствами. Прокуратура настроена на максимальный срок. Чонгук прикрыл глаза, потирая переносицу. Образ Мунхо — этого лощеного хищника — на мгновение возник перед ним, вызывая приступ тошноты. — Как город? — хрипло спросил Чонгук. — Что пишут? — Город в ярости, — Чжихён невесело усмехнулся. — Фанаты «Metropolitan» дежурят у здания суда. Имя Тэхена сейчас на устах у каждого, но тон изменился. Это больше не насмешки. Это коллективное чувство вины. Страна осознала, что семь лет наблюдала за тем, как уничтожают гения и аплодировала палачу. Мунхо пытался подать на апелляцию по состоянию здоровья, но судья отклонил запрос. Ему не дадут выйти под залог. — Теперь о главном, Чонгук, — Минхо вывел на экран документ с гербовой печатью. — Процесс начинается через две недели. Тэхен — ключевая фигура. Без его официальных показаний как главной жертвы и свидетеля, обвинение в совращении может стать зыбким. Судья Ким назначил закрытые слушания. Полная конфиденциальность. Ни прессы, ни посторонних, ни утечек. Только коллегия, адвокаты и участники. Чонгук подался вперед, вглядываясь в строчки юридического текста. — Ему нужно возвращаться? — в этом вопросе было столько затаенного страха. — Нет, мы выбили исключительное право на дистанционное участие, — пояснил Минхо. — Прямое включение из консульства в Милане по защищенному каналу. Ему не придется видеть лицо Мунхо вживую. Но он должен говорить. Он должен подтвердить каждый эпизод, каждый перевод, каждое прикосновение. Это будет тяжело, господин Чон. Психологически это вернет его в тот ад, от которого он бежал. Чонгук крепко сжал пальцы, чувствуя, как внутри всё напрягается от осознания грядущего. Он вспомнил последние встречи с Тэхеном. Тот только начал дышать. Он только что закрыл эту дверь, доверившись Алессандро и тишине своего нового дома. И теперь Чонгук должен был прийти и сорвать эту дверь с петель, заставляя Тэхена снова пережить свое самое страшное унижение перед судьями. — Чонгук, ты должен подготовить его, — голос брата стал мягче. — Мунхо нанял самых зубастых адвокатов. Они будут пытаться выставить всё как «взаимную выгоду». Они будут копаться в его прошлом, задавать грязные вопросы. Тэхен должен быть готов к тому, что его душу снова будут рассматривать под микроскопом, пусть и за закрытыми дверями. — Я понял, — Чонгук посмотрел в сторону детской, где безмятежно спала Харин, и его взгляд стал стальным. — Я сделаю это. — Помни, Чонгук, — добавил Минхо, — это последний бой. Если мы выиграем сейчас, Тэхен будет свободен юридически и морально навсегда. Мунхо сгниет в камере, а записи будут уничтожены по решению суда. — Мы выиграем, — отрезал Чонгук. Он отключил связь. Мониторы погасли, погружая кабинет в привычный полумрак. Чонгук откинулся на спинку кресла, глядя в окно на спящий Милан. Где-то там, в старинном палаццо, Тэхен спал в объятиях человека, который обещал ему покой. А Чонгук, как вечный вестник бури, должен был прийти и разрушить этот покой ради того единственного шанса на окончательную правду, которую Тэхен заслуживал.

***

Вечер выдался промозглым. Дождь, начавшийся еще в полдень, превратился в сплошную стену воды, которая барабанила по высоким окнам палаццо, создавая иллюзию полной изоляции от внешнего мира. Тэхен сидел в своей спальне, погруженный в полумрак. На коленях лежал планшет с тактическими схемами, а взгляд его был фокусирован на одной из них. На тумбочке уже несколько часов лежал телефон. Экран периодически вспыхивал от уведомлений, и Тэхен знал, чье имя там высвечивается. Он не брал трубку. Каждый звонок Чонгука отдавался в груди физическим дискомфортом, словно кто-то пытался вскрыть едва затянувшийся шрам. Алессандро был внизу, в кабинете, и тишина дома казалась Тэхену единственным спасением. Дверь спальни распахнулась без стука, с гулким ударом о стену. Тэхен вздрогнул, планшет едва не соскользнул на пол. В проеме стояла Суми. Её волосы были спутаны, щеки горели от гнева. Она не выглядела как младшая сестра; сейчас она была воплощением той самой суровой справедливости, от которой Тэхен пытался спрятаться за шелковыми простынями. — Ты почему не берешь трубку? — её голос прозвучал как хлыст, разрезая тишину комнаты. Тэхен медленно выпрямился, стараясь сохранить остатки самообладания. — Суми, уже поздно. Мы же договорились… — К черту твои договоренности! — выкрикнула она, делая шаг к кровати. — Чонгук звонил тебе сотни раз за день. Он обрывает мой телефон, потому что ты играешь в молчанку. Почему ты его игнорируешь? — Потому что я не хочу, Суми! — Тэхен тоже повысил голос, вскакивая с места. — У меня есть право на тишину. Я не хочу больше хаоса. Суми замерла, глядя на него с такой горькой насмешкой, что Тэхену стало не по себе. — Хаоса он не хочет… — прошептала она, горько качая головой. — Знаешь что, Тэхен-а? Засунь свои обиды и свою драгоценную гордость куда подальше. Тебе кажется, что ты здесь в безопасности, в этом своем замке? Она подошла вплотную и буквально ткнула пальцем ему в грудь. — Пока ты здесь пьешь дорогое вино и прячешься от звонков, Чонгук в Сеуле выжигает землю ради тебя. Он не спит ночами напролет. Он нанял лучших адвокатов страны, он подставил под удар репутацию своей семьи, чтобы достать записи, о которых ты боялся даже думать! Ты хоть понимаешь, что сейчас происходит? Тэхен нахмурился, его гнев начал сменяться ледяным предчувствием. — О чем ты говоришь? Процесс над Мунхо идет, я знаю… — Нет, ты ничего не знаешь! — Суми выхватила свой телефон и швырнула его на кровать перед братом. — Чонгук хочет сказать тебе, что прокуратура Сеула выдвинула Мунхо окончательное обвинение. Новая статья — торговля людьми и эксплуатация несовершеннолетних. Это не просто штраф, Тэхен. Это пожизненное. Но им нужны твои показания. Официальные. Тэхен почувствовал, как комната начала медленно вращаться. — Мои показания? Суми, я не вернусь в Сеул. Я не смогу войти в тот зал суда… — Никто не просит тебя возвращаться! — перебила она, её голос сорвался на хрип. — Чонгук и адвокат Минхо выбили для тебя право участвовать онлайн. Из консульства, здесь, в Милане. Процесс будет полностью закрытым. Понимаешь? Закрытым! Никаких камер, никаких газет. Только судья и Мунхо в клетке. Тэхен опустился на край кровати, закрыв лицо руками. Сама мысль о том, чтобы снова произносить вслух те эпизоды, подтверждать даты, называть имена… это было похоже на добровольное возвращение в пыточную камеру. — Он хочет, чтобы ты был свободен, — Суми присела рядом, её голос стал тихим и надломленным. — Чонгук сказал мне утром: «Если Тэхен не заговорит сейчас, Мунхо найдет лазейку через пару лет». Ты хочешь всю оставшуюся жизнь вздрагивать от каждой тени, зная, что этот ублюдок может выйти? Чонгук пытается помочь тебе поставить финальную точку. Он берет на себя всю грязь, всю подготовку, весь риск. А ты… ты просто не берешь трубку, потому что тебе неудобно перед своим итальянцем? Тэхен молчал, слушая, как дождь бьется о стекла. В этой роскошной спальне он вдруг почувствовал себя бесконечно маленьким. Он вспомнил взгляд Чонгука на стадионе — ту тихую, выжженную преданность. Чонгук не требовал любви. Он требовал от Тэхена смелости быть свободным. Тэхен усмехнулся. Когда-то то же самое Тэхен хотел от Чонгука. — Суми… — прошептал Тэхен, поднимая на неё глаза. — Это правда будет закрытый процесс? — Полностью, — она кивнула, вытирая слезы. — Чонгук гарантирует это своим именем. Адвокаты Мунхо будут пытаться тебя сломать, будут задавать вопросы о деньгах, о «согласии»… Ты должен будешь подтвердить, что согласия не было. Что тебя ломали. Ты готов сделать это ради того, чтобы он больше никогда не коснулся ни одной жизни? Тэхен посмотрел на свой телефон. Экран снова вспыхнул. «Чонгук». Он взял аппарат дрожащими пальцами и нажал на кнопку вызова. Суми выдохнула, откидываясь на спинку кресла. Тэхен прижал телефон к уху, и когда на том конце, спустя полсекунды, раздался хриплый, тревожный голос Чонгука, Тэхен зажмурился. — Чонгук-а… Я слушаю. Рассказывай. Я готов.

***

Мраморная столешница крошечного столика в кафе «Брера» превратилась в импровизированный операционный стол, на котором Чонгук методично препарировал прошлое. Свет от низкой лампы выхватывал сухие строчки юридического текста, печати Верховной прокуратуры Сеула и сложные схемы межбанковских транзакций. Воздух в заведении был теплым, пахнущим жареными зернами и ванилью, но за их столом стоял холод настоящей судебной подготовки. Чонгук сознательно не смотрел на руку Алессандро, которая теперь почти официально покоилась на предплечье Тэхена. Его сосредоточенность была броней, единственным способом не сорваться прямо здесь. — Тэхен, отложи кофе, — голос Чонгука стал сухим, чеканящим каждое слово, словно он зачитывал приговор. — Нам нужно пройтись по самому опасному блоку. Защита Мунхо будут играть на «добровольной компенсации». У них на руках квитанции об оплате дорогого репетитора для Суми и медицинских счетов твоей матери. Мунхо проводил их через личные офшоры в Панаме. Чонгук выложил перед Тэхеном распечатку. — Первый вопрос, который тебе зададут под протокол: «Если вы утверждаете, что находились в рабстве, почему вы принимали финансовую помощь, выходящую за рамки вашего контракта?» Они попытаются выставить это как элитный эскорт, где ты продавал себя за благополучие семьи. Тэхен нахмурился, его взгляд метался по цифрам в таблице. — Но он… он говорил, что это бонусы от спонсоров клуба. Я никогда не подписывал личных расписок. — Именно, — Чонгук подчеркнул ручкой пункт в документах. — Мы нашли лазейку. Мунхо маскировал эти переводы под «социальный пакет игрока». Адвокат Минхо просит тебя завтра заявить: «Я считал эти выплаты законными бонусами от Metropolitan FC, а Мунхо намеренно ввел меня в заблуждение, используя мою финансовую зависимость как инструмент контроля». Никаких оправданий, Тэхен. Только юридические формулировки. Чонгук перевернул страницу. Его лицо стало еще более жестким. — Теперь то, что заставит тебя задохнуться, но ты должен это услышать здесь, от меня, а не завтра от прокурора. В деле появились новые эпизоды. Речь идет о закрытых вечеринках в поместье в Чхондам-доне. Мунхо не просто спал с тобой сам. Он «презентовал» тебя ключевым акционерам клуба. Тэхен мертвенно побледнел. Его пальцы судорожно обхватили чашку, костяшки побелели. Алессандро мгновенно напрягся, его плечи под дорогим пиджаком стали каменными. — Это необходимо? — процедил итальянец, и в его голосе прозвучал опасный металл. — Зачем заставлять его снова захлебываться этой грязью? — Затем, что без этого мы не получим статью о торговле людьми, — отрезал Чонгук, глядя Тэхену прямо в душу. — Если мы ограничимся только Мунхо, это назовут «превышением должностных полномочий». Но когда ты расскажешь, как он водил тебя в те комнаты, где тебя ждали трое или четверо пьяных спонсоров… когда ты подтвердишь, что он стоял у двери и ждал окончания процесса, чтобы забрать тебя — это превращается в организованную преступность. Тэхен закрыл глаза, его плечи мелко задрожали под светлым пальто. — Они спросят: «Правда ли, что господин Ким Мунхо принуждал вас к сексуальным действиям с акционерами ради продления спонсорских контрактов?» Твой ответ должен быть: «Да. Под угрозой расторжения контракта и выплаты непосильной неустойки». Мы должны доказать, что твое тело было разменной монетой в делах клуба. — Я… я не помню всех лиц, Чонгук, — прошептал Тэхен, не открывая глаз. — Там было темно, было много алкоголя… — Мы нашли списки гостей, — Чонгук придвинул к нему папку с фотографиями. — Просто кивни, если узнаешь кого-то. Тебе не нужно вспоминать детали — за тебя это сделают камеры и чеки. Твоя задача — подтвердить сам факт принуждения. Алессандро медленно откинулся на спинку стула, его лицо превратилось в непроницаемую маску аристократического спокойствия, за которой скрывалась стальная ярость. Он неторопливо накрыл ладонь Тэхена своей, окончательно закрепляя за собой право на его защиту. — Перейдем к технике, — Чонгук вывел на планшет схему видеосвязи. — Завтра в 18:45 вы должны быть в консульстве. Закрытый кабинет на втором этаже. Прямой шифрованный канал связи с Сеулом. Сначала сверка личности по паспорту. Потом — показания прокуратуре. Это предварительный допрос, но он ляжет в основу суда. Я буду там за час до начала. Договорюсь с послом, чтобы меня пустили в операторскую. Я буду видеть всё, что происходит на мониторах в Сеуле. Если адвокаты Мунхо попытаются вбросить провокационный вопрос или надавить на твою психику — я тут же дам сигнал адвокату Минхо в зале суда. Тебе нельзя быть там одному, Тэхен. Ты можешь запутаться в их юридических капканах на корейском. Алессандро посмотрел на Чонгука — спокойно, почти сочувственно, как смотрят на человека, который проиграл матч, но всё еще продолжает бежать к пустым воротам. — В этом нет необходимости, Чонгук, — произнес Алессандро. Его голос был негромким, но он заполнил собой всё пространство кафе, подавляя волю. — Мы ценим твою работу с документами. Ты молодец, что вытащил эту грязь. Но завтра — это интимный момент вскрытия раны. Тэхену не нужен «куратор» или свидетель из его прошлой, сломанной жизни. — Покой не поможет ему выстоять против вопросов о групповых вечеринках! — вспыхнул Чонгук, чувствуя, как внутри всё закипает. — Именно поэтому я буду рядом, — отрезал итальянец. — Завтра будет тяжелый, грязный вечер. После таких показаний человек хочет только одного — чтобы его обняли и увезли туда, где нет памяти. Я сам отвезу его в консульство, я буду сидеть в комнате, держать его за руку. А потом я заберу его в наш дом. Твое присутствие, Чонгук, твои подсказки и само твое лицо — это лишь соль на его раны. Ты — часть той системы, которая его уничтожала. Мы справимся сами. Как семья. Чонгук перевел взгляд на Тэхена. В его глазах была немая мольба: «Позволь мне стать твоим щитом, я единственный, кто действительно понимает глубину этого ада». Но Тэхен смотрел на Алессандро. В его взгляде была та самая вымученная, усталая благодарность человека, который нашел убежище и боится, что любое напоминание о прошлом разрушит этот хрупкий мир. — Чонгук… — тихо произнес Тэхен. — Алессандро прав. Мне нужно, чтобы завтра всё прошло как можно тише. Ты и так сделал невозможное, очистив моё имя. Позволь мне пройти через этот последний круг… с ним. Щелчок замка папки прозвучал как выстрел. Чонгук медленно поднялся. — Хорошо, — его голос был сухим и пустым. — Инструкции и коды доступа я передам через Суми. Будьте готовы: прокуроры будут дотошны. Он накинул пальто и вышел из кафе, не оглядываясь. Холодный миланский воздух обжег легкие, но внутри было еще холоднее. Тэхен снова выбрал «покой» Алессандро, не понимая, что завтрашние показания о групповых оргиях — это не то, что можно залечить тишиной палаццо. Это была война, и Чонгук знал: на войне покой — это лишь иллюзия перед окончательным крахом.

***

Небо, затянутое пепельными тучами, наконец прорвалось холодным, секущим дождем. Улицы вокруг консульства Республики Корея были забиты машинами, но черный внедорожник Чонгука, припаркованный в тени раскидистого каштана через дорогу, казался неподвижным изваянием. Чонгук сидел за рулем, вцепившись пальцами в кожаную оплетку так, что костяшки побелели. Он обещал не приходить. Он оставил Харин дома под присмотром Суми и надежной няни. Ноги сами привели его сюда. Он не мог дышать в стерильной тишине своего кабинета, зная, что в этом безликом бетонном здании прямо сейчас Тэхена выворачивают наизнанку. На приборной панели мерцал экран телефона — чат с адвокатом Минхо. Каждую минуту Чонгуку хотелось сорваться, вбежать по ступеням консульства, растолкать охрану и просто встать за спиной Тэхена. «Он сейчас говорит об этом», — думал Чонгук, и в горле вставал горький ком. — «Он произносит даты. Имена. Он рассказывает им о тех комнатах в Чхондам-доне». Чонгук до боли зажмурился, и перед глазами вспыхнули воспоминания: Тэхен в раздевалке «Metropolitan», всегда слишком тихий после «благотворительных вечеров» Мунхо, его отстраненный взгляд, его руки, которые он мыл по десять раз после каждого приема. Чонгук тогда злился, ревновал, не понимал… А теперь он сидел здесь, раздавленный правдой, которую сам же и раскопал. Час. Два. Три. Дождь превратился в сплошную серую завесу. Стекла машины начали запотевать, отрезая Чонгука от мира, но он не включал кондиционер. Он хотел чувствовать этот удушливый плен, хотел разделить хотя бы малую долю той несвободы, которую Тэхен проживал там, перед объективом камеры. Он представлял, как Алессандро держит его за руку. Помогает ли это? Или его «аристократичный покой» сейчас трещит по швам от подробностей о групповых оргиях акционеров? Внезапно тяжелые двери консульства распахнулись. Чонгук мгновенно выпрямился, подаваясь вперед. Его сердце забилось в рваном, болезненном ритме. Из здания вышли двое. Тэхен выглядел так, словно из него выкачали всю кровь. Его светлое пальто казалось слишком тяжелым для его поникших плеч. Он шел медленно, почти механически, глядя перед собой остекленевшим, невидящим взглядом. В этом движении не было триумфа очищения — была только запредельная, смертельная усталость человека, который только что добровольно вернулся в ад и с трудом нашел дорогу обратно. Алессандро шел рядом, крепко обнимая его за плечи, почти неся его на себе. Но в облике итальянца что-то изменилось. Его безупречная выправка была нарушена, лицо казалось окаменевшим, а взгляд — направленным в пустоту. Он больше не выглядел как победитель. Он выглядел как человек, который увидел изнанку мира и не знал, как теперь с этим жить. Они остановились у своей машины. Алессандро осторожно, словно Тэхен был сделан из тончайшего льда, помог ему сесть на пассажирское сиденье. Прежде чем закрыть дверь, он на мгновение замер, склонившись над Тэхеном, и Чонгук увидел этот жест — Алессандро коснулся лбом лба Тэхена. Это не был поцелуй страсти. Это была попытка удержать рушащуюся вселенную. Чонгук сидел в своей машине, скрытый тонированными стеклами и дождем, и чувствовал себя лишним зрителем в чужой драме. Его Тэхен, его «золотая десятка», только что совершил величайший подвиг в своей жизни, но обнимал его другой.

***

Тишина в палаццо Моретти была неестественно густой, пока её не разрезал резкий, захлебывающийся звонок и тяжелый, ритмичный стук в массивную дубовую дверь внизу. Тэхен подскочил на кровати, дезориентированный, с бешено бьющимся сердцем. После вечернего допроса его сон был тяжелым, похожим на забытье под наркозом, и сейчас реальность просачивалась в сознание болезненными толчками. Он нащупал телефон — 3:21 ночи. Стук повторился, эхом разносясь по гулким коридорам. — Алессандро... Алессандро, проснись, — Тэхен судорожно затряс мужчину за плечо. Итальянец мгновенно открыл глаза, его рука инстинктивно сжала запястье Тэхена. Профессиональная привычка быстро приходить в тонус не подвела: через секунду он уже накидывал халат. — Сиди здесь, — сказал Алессандро, но Тэхен уже встал. Когда они вышли на лестничную площадку, из своей комнаты выскочила Суми. Она выглядела встревоженной. — Кто это может быть в такой час? — прошептал Тэхен, спускаясь по мраморным ступеням вслед за Алессандро. Алессандро подошел к двери, его лицо было каменным. Он резко повернул замок и распахнул створку. На пороге, под холодным миланским дождем, стоял Чонгук. Его куртка была насквозь мокрой, волосы прилипли ко лбу, а взгляд горел тем самым лихорадочным огнем, который Тэхен видел только перед самыми опасными матчами. — Чонгук? — Тэхен замер на последней ступени, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты совсем потерял рассудок, Чон? — голос Алессандро вибрировал от ярости. — Третий час ночи. Убирайся, пока я не вызвал карабинеров. — Оппа! — Суми проскользнула мимо Алессандро и схватила Чонгука за рукав, затягивая его внутрь. На её губах была едва заметная удовлетворенная улыбка. Она знала: Чонгук не пришел бы просто так. — Мне плевать на твои правила, Моретти, — Чонгук даже не взглянул на итальянца, его глаза были прикованы только к Тэхену. — Тэ, нам нужно поговорить. Сейчас. Мой адвокат на линии, в Сеуле начался пожар, который может спалить всё, что мы построили за эти дни. — Чонгук, уходи, мы обсудим это утром... — начал было Тэхен, но Чонгук перебил его, чеканя каждое слово: — Пак Чунхо заговорил. Тэхен пошатнулся, словно от физического удара. Имя его бывшего агента, человека, который знал каждый его вздох в Сеуле, прозвучало как смертный приговор. Алессандро попытался преградить Чонгуку путь, но Тэхен положил руку на плечо партнера. — Алессандро... подожди. Пожалуйста. Они переместились в кабинет Алессандро. Среди высоких книжных шкафов и чертежей ноутбук Чонгука, поставленный прямо на массивный стол, казался чужеродным объектом. На экране в окне видеосвязи светилось напряженное лицо адвоката Минхо. — Господин Ким, простите за поздний час, но медлить нельзя, — начал Минхо без прелюдий. — Пак Чунхо сегодня добровольно явился в прокуратуру. Он дал официальные показания в защиту Мунхо. Тэхен вцепился в подлокотники кресла. Алессандро стоял за его спиной, его руки лежали на плечах Тэхена, но тот чувствовал, как пальцы итальянца невольно напрягаются. — Чунхо утверждает, — продолжал адвокат, — что он был свидетелем ваших отношений с Мунхо на протяжении всех лет. По его словам, вы были «безумно влюблены» в президента. Он заявляет, что вы сами искали встреч с Мунхо, ревновали его к другим и что все подарки и выплаты были лишь «проявлением его щедрости к любимому человеку». Более того, Чунхо утверждает под протокол, что он лично многократно пытался отговорить вас от этой «порочной связи», предупреждая о вреде для карьеры, но вы якобы умоляли его молчать. — Это ложь... — прошептал Тэхен. Его голос казался чужим. — Каждое слово... ложь. — Он предоставляет записи ваших разговоров, — добавил Минхо. — Нарезки, где вы плачете и говорите: «Я не могу без него». Суд может расценить это не как плач жертвы шантажа, а как истерику влюбленного. Если Чунхо признают надежным свидетелем, статья о торговле людьми развалится. Это будет выглядеть как месть брошенного любовника. Тэхен почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Ему казалось, что его снова раздевают, но на этот раз не в номере отеля, а в центре площади, на глазах у всего мира. — Он лжет, потому что он сам... — Тэхен резко поднял голову, его глаза лихорадочно блестели. — Чонгук, Чунхо не просто знал. Он сам составлял график! Он сам отвозил меня к дверям Мунхо. Он стоял за дверью, пока я... пока я был там. Он получал проценты от каждого спонсорского контракта, который Мунхо подписывал после моих «визитов». — Мы это знаем, Тэ, — Чонгук подошел ближе, игнорируя тяжелый взгляд Алессандро. — Но у нас нет доказательств его причастности, а у него есть «свидетельства» твоей «любви». Адвокат Минхо на экране кивнул: — Господин Ким, ваша позиция теперь должна быть предельно агрессивной. Мы должны доказать, что Пак Чунхо был соучастником, бенефициаром вашей эксплуатации. Если мы покажем, что он получал деньги напрямую за организацию ваших встреч, его показания аннулируют. Но вам придется вспомнить всё: передавал ли он вам ключи от номеров? Слышал ли он прямые угрозы Мунхо в ваш адрес? Тэхен закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Чунхо. — Он передавал мне конверты с адресами... — прошептал Тэхен. — И он всегда говорил: «Если не поедешь, Мунхо разорвет контракт завтра же». Он был не агентом. Он был моим надсмотрщиком. Алессандро за спиной Тэхена побледнел. С каждой минутой этого ночного разговора «идеальный бриллиант», которого он реставрировал в Милане, обрастал такими подробностями, от которых веяло безнадежной, неисправимой грязью. — Мы выстроим защиту на этом, — твердо сказал Чонгук. — Тэ, завтра тебе придется дать дополнительные показания против Чунхо. Мы не дадим им превратить насилие в «роман». Я уничтожу Чунхо так же, как уничтожил Мунхо. Тэхен посмотрел на свои дрожащие руки. 3:45 ночи. В кабинете Алессандро пахло старой кожей и дождем с одежды Чонгука. Его жизнь снова превратилась в поле битвы, и на этот раз враг ударил из самого сердца его прошлого.

***

Неделя подготовки превратилась в бесконечный, тягучий день, где границы между утром и ночью стерлись в лабиринте юридических терминов и воскресших воспоминаний. Палаццо Моретти, привыкшее к изысканной тишине, наполнилось чужеродным ритмом: резким звуком отодвигаемых стульев, шелестом бесконечных распечаток и горьким ароматом кофе, который Чонгук и Тэхен пили литрами, пытаясь удержать фокус. Чонгук приезжал рано, когда Милан еще только просыпался в сером тумане. Его присутствие в доме ощущалось как работающий вхолостую двигатель — мощный, вибрирующий и готовый в любой момент сорваться с места. Они закрывались в библиотеке, и воздух там быстро становился тяжелым. Чонгук был беспощаден. Он имитировал допрос, заставляя Тэхена раз за разом проходить через самые болезненные точки, отсекая лишние эмоции и превращая путаные признания в стальные юридические факты. — Еще раз, Тэхен. Пак Чунхо утверждает, что ты сам просил его забронировать тот номер в Пусане перед матчем звезд. Твой ответ? — голос Чонгука звучал сухо, почти механически, хотя его пальцы, сжимающие ручку, подрагивали. Тэхен, бледный, с темными тенями под глазами, сжимал ладони в замок так сильно, что кожа на костяшках белела. — Я скажу, что Чунхо принес мне готовый ключ в раздевалку и сказал, что если я не явлюсь, Мунхо аннулирует страховку моей матери. У меня есть дата выписки из больницы, Чонгук. Она совпадает. Они сопоставляли каждую «романтическую» покупку, о которой заявлял агент, с реальными угрозами. Чонгук находил в архивах почты письма, замаскированные под рабочие распоряжения, где Чунхо сухим тоном сообщал Тэхену о «дополнительных обязательствах перед спонсорами». Постепенно из этих фрагментов складывалась чудовищная картина: агент был не просто свидетелем, он был архитектором этого ада, получавшим проценты с каждого контракта, за который Тэхен платил собой. Алессандро присутствовал при этом незримой, холодной тенью. Он заходил в библиотеку с подносами воды, его взгляд становился всё более отстраненным. Он видел, как Тэхен и Чонгук склоняются над документами, как они переходят на быстрый корейский, когда эмоции зашкаливают, создавая пространство, в котором Алессандро чувствовал себя чужаком. Его попытки увести Тэхена спать или прервать «это самоистязание» натыкались на тихую, но непоколебимую решимость. — Алессандро, я должен закончить, — мягко говорил Тэхен, не поднимая глаз от протоколов. — Если я споткнусь на одном вопросе Чунхо, Мунхо выйдет на свободу. К середине недели Тэхен начал меняться. В его движениях появилась странная, лихорадочная четкость. Он больше не плакал, когда Чонгук зачитывал показания агента о его «безумной влюбленности». Вместо этого он учился смотреть прямо в камеру ноутбука — туда, где завтра будут лица прокуроров. Чонгук выковывал из него свидетеля, которого невозможно сломать, выжигая в нем остатки вины и заменяя их холодной яростью жертвы, требующей расплаты. Вечерами, когда Чонгук наконец уезжал, Тэхен долго стоял под горячим душем, пытаясь смыть с себя запах этого дела. Алессандро ждал его, обнимал, шептал слова о будущем, но Тэхен, прижимаясь к нему, всё равно слышал в голове голос Чонгука: «Держи спину. Не отводи взгляд. Бей фактами». В последний вечер перед показаниями в доме воцарилась звенящая тишина. Всё было готово: папки заверены, коды доступа проверены, стратегия выстроена. Тэхен сидел в кресле у камина, глядя на огонь. В этот момент он уже не чувствовал себя «хрупким бриллиантом» Алессандро. Он чувствовал себя человеком, который завтра в 3:00 ночи должен будет окончательно убить свое прошлое, чтобы получить право на настоящее.

***

Время самого глубокого сна, но в кабинете корейского консульства воздух был сухим и наэлектризованным. Тэхен сидел перед тремя мониторами, его лицо, бледное и осунувшееся, подсвечивалось холодным голубым сиянием экранов. Напротив него, в зале суда Сеула, где сейчас было одиннадцать утра, застыла судейская коллегия и клетка с Ким Мунхо. Алессандро остался за тяжелыми дверями кабинета. Протокол закрытых слушаний по делам о сексуализированном насилии был непреклонен: в помещении могли находиться только свидетель, технический секретарь и законный представитель, координирующий связь. Эту роль на себя взял Чонгук. Он сидел чуть поодаль, в тени, вне зоны видимости камер, но Тэхен чувствовал его присутствие каждым вдохом. — Встать, суд идет, — раздался из динамиков голос секретаря. Судья Ким, женщина с непроницаемым лицом, начала заседание. После формальностей и установления личности Тэхена, слово взял адвокат Мунхо — господин Пэк, известный своей способностью превращать жертв в обвиняемых. — Господин Ким Тэхен, — Пэк начал вкрадчиво, прохаживаясь перед камерой в Сеуле. — Вы утверждаете, что находились под принуждением. Однако следствие располагает данными, что в период с семнадцати до двадцати трех лет вы получили от господина Мунхо подарков и денежных переводов на сумму более двух миллиардов вон. Вы не заявляли об этом в налоговую, не так ли? Это была оплата услуг? — Возражение! — резко отозвался адвокат Минхо в Сеуле. — Данный вопрос не имеет отношения к предмету дела о торговле людьми. Личные финансы пострадавшего не оправдывают насилие. — Отклонено, — отчеканила судья. — Свидетель, отвечайте. Тэхен сглотнул, его пальцы под столом судорожно вцепились в ткань брюк. Он почувствовал, как Чонгук едва заметно качнул головой — сигнал «сохраняй покой». — Это были бонусы клуба, — голос Тэхена дрогнул, но не сломался. — Господин Пак Чунхо, мой агент, приносил их как вознаграждение за лояльность. Я считал это законным. Пэк усмехнулся, подходя ближе к монитору, словно пытаясь заглянуть Тэхену в душу через тысячи километров. — Поговорим о «лояльности». В протоколе указана дата — 14 июня 2018 год. Частный дом в Чхондам-доне. В комнате присутствовали господин Мунхо и двое акционеров корпорации «S». Вы утверждаете, что вас заставили совершить половой акт с ними одновременно. Но в записях службы безопасности, сделанных спустя два часа, вы улыбаетесь, выходя из машины. Тэхен почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Картинка того вечера — запах ликера, липкие руки на талии и звук закрывающейся на замок двери — вспыхнула перед глазами. — Господин Ким Тэхен, — голос Пэка стал жестким, — опишите суду характер вашего взаимодействия с акционерами. Был ли применен физический захват? Или вы добровольно вступили в акт, зная, что на следующее утро ваш рекламный контракт будет продлен? Тэхен замолчал. Тишина в миланском кабинете стала оглушительной. Он видел, как Мунхо в клетке поправил очки, в его взгляде читалось торжество. — Я… я не хотел, — прошептал Тэхен. — Суд не слышит вас, свидетель, — надавил Пэк. — Вы совершали оральный секс с акционерами по приказу Мунхо? Вы использовали смазку, которую предусмотрительно привезли собой в тот вечер? Это выглядит как подготовленный процесс, а не спонтанное насилие. — Возражение! — выкрикнул Минхо. — Адвокат оказывает психологическое давление, детализируя акты с целью унижения достоинства! — Адвокат Пэк, смените тон. Свидетель, продолжайте. Чонгук подался вперед, выходя из тени. Он не мог говорить, но он положил свою ладонь на спинку стула Тэхена. Тепло его руки было единственным, что удерживало Тэхена от обморока. — Мунхо сказал мне… — Тэхен поднял голову, глядя прямо в камеру. — Он сказал, что если я не удовлетворю его друзей, Суми не поступит в школу, а мою мать вышвырнут из клиники. Я делал то, что они хотели, потому что у меня не было выбора. Да, я спал с ними. Да, их было трое. — И вы не пытались уйти? — Пэк выхватил документ. — Вот расписка о получении вами ключей от квартиры в Каннаме на следующий день. Вы обменяли свое тело на недвижимость. Это называется проституция, а не рабство. Тэхен почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Ярость, холодная и чистая, внезапно вытеснила страх. — Я обменял свое тело на безопасность, — выдохнул он. — Ключи мне бросил Пак Чунхо со словами: «Это плата за молчание». Я не заходил в ту квартиру ни разу. Допрос продолжался еще час. Адвокат Пэк вскрывал каждую деталь: позы, время, количество участников, пытаясь выставить Тэхена расчетливым манипулятором. Тэхен отвечал механически, чувствуя, как его душа покрывается ледяной коркой. — Достаточно пока, — произнесла судья Ким, видя, что свидетель едва держится на стуле. — Суд удаляется на перерыв на сорок минут. Трансляция приостановлена. Экраны погасли. Тэхен тут же уронил голову на руки, содрогаясь от беззвучного плача. Чонгук мгновенно оказался рядом, он обхватил его, сжимая в тисках своих рук, закрывая от всего мира. — Ты справился, — шептал Чонгук, прижимаясь лбом к его виску. — Ты уничтожил их защиту этой правдой. Еще немного, Тэ. Еще совсем чуть-чуть.

***

В кабинете консульства сорок минут перерыва показались вечностью, застывшей в тяжелом запахе остывшего кофе и работающей техники. Тэхен сидел неподвижно, его плечи под черным свитером мелко дрожали, а взгляд был прикован к погасшим мониторам. Воздух в комнате казался спертым, выпитым до дна мощными кондиционерами, и тишина звенела в ушах, как после взрыва. Чонгук не отходил ни на шаг. Он стоял за его спиной, положив тяжелые, теплые ладони на его плечи. Тэхен чувствовал, как через это прикосновение в него вливается чужая, непоколебимая сила, единственное, что не давало ему окончательно рассыпаться. За дверью было слышно, как Алессандро мерит шагами коридор — глухие, неритмичные шаги человека, запертого в собственном бессилии. Но его присутствие сейчас казалось Тэхену чем-то далеким, почти нереальным, словно шум дождя за толстым стеклом. — Тэ, выпей воды, — негромко произнес Чонгук. — Сейчас, возможно, начнется перекрестный допрос от прокуратуры. Это будет легче, чем вопросы Пэка, но они будут копать в сторону соучастия Пака Чунхо. Тэхен механически сделал глоток. Вода была ледяной, но показалась ему абсолютно безвкусной, как дистиллят. — Экраны включаются, — предупредил технический секретарь. Синее свечение вновь залило лицо Тэхена, выхватывая острые скулы и потемневшие от усталости глаза. В зале суда в Сеуле Пэк встал. Он не просто поднялся с места — он выпрямился, как хищник, почуявший след. Оправил безупречный пиджак и остался стоять, глядя прямо в объектив камеры, словно пробивая взглядом тысячи километров. — Тогда продолжим, господин Ким, — его голос стал тише, почти вкрадчивым, наполнившись ядовитой мягкостью. — Раз уж вы решили… объяснять. Он сделал медленный шаг к камере, и Тэхен невольно отшатнулся, вжимаясь в спинку стула. Рука Чонгука на плече сжалась чуть сильнее, заземляя. — Вы говорите о «выживании». Интересное слово. Очень удобное, — Пэк сделал паузу, смакуя каждый слог. — Давайте разберёмся, что именно вы под ним подразумеваете. Тэхен не отвёл взгляда. В его зрачках отражалась холодная геометрия судебного зала. — В шестнадцать лет вы покидаете Тэгу. Не по принуждению. Вас не похищают. Вы уезжаете сами. — Меня выгнали, — тихо сказал Тэхен. Голос прозвучал хрипло, вырываясь из пересохшего горла. — Ах да, — кивнул Пэк, театрально приподняв брови. — Семья. Он открыл новую папку. Шорох бумаги в микрофонах прозвучал как скрежет метала. — Подтвердите: ваш отец выгнал вас из дома после того, как узнал о вашей… ориентации. Слово повисло в воздухе — липкое, грязное, выставленное на всеобщее обозрение. — Да. — С формулировкой «позор семьи»? Тэхен судорожно сжал губы, чувствуя, как внутри разрастается старая, хорошо знакомая боль. — Да. — Мать не возражала? Ответ пришёл не сразу. Тэхен смотрел на свои руки, на бледные шрамы, которые не видел никто, кроме него самого. — …Нет. Пэк мягко развёл руками, обращаясь к суду, и в этом жесте было столько притворного сочувствия, что Тэхена затошнило. — То есть ближайшие люди, знавшие вас с рождения, сочли ваше поведение недопустимым. — Возражение! — резко вмешался Минхо. — Оценочные суждения... — Зафиксировано, — сухо прервала судья. — Продолжайте без интерпретаций. Пэк кивнул, но уголок его губ дрогнул в едва заметной, торжествующей усмешке. — Хорошо. Только факты. После этого вы оказываетесь в Сеуле. Без денег. Без жилья. Без поддержки. И, как вы говорите, «работаете». Пэк наклонил голову, изучая Тэхена как насекомое под микроскопом. — Уточните: вы работали официально? — Нет. — Значит, неофициально. В барах? — Да. — В каких именно? Тэхен молчал. Комната в Милане словно начала сужаться, стены давили со всех сторон. — Позвольте помочь, — Пэк перелистнул лист. — Клубы в Итхэвоне. Закрытые залы. Частные комнаты. Там, где клиенты платят не только за напитки. — Это не так, — голос Тэхена стал жёстче, в нем прорезались стальные нотки. — Правда? — спокойно спросил Пэк. — Тогда объясните суду: как шестнадцатилетний подросток без образования оплачивает жильё в Сеуле? Может быть, за счёт «лояльности»? — почти ласково добавил он. Чонгук рядом напрягся всем телом, Тэхен чувствовал исходящий от него жар ярости. — Вы сопровождали клиентов? — продолжил Пэк. — Принимали подарки? Деньги? — Нет. — Никогда? Тишина в зале стала вязкой, ощутимой физически. — Интересно, — Пэк сделал шаг назад, словно давая Тэхену пространство, чтобы тот сам затянул петлю на своей шее. — Потому что картина складывается иначе. Он вытащил из папки документ, и у Тэхена похолодело внутри. — Вернёмся к Тэгу. Видеозапись с вашим участием. Несовершеннолетний. Камера. Одноклассник. Это была единичная ошибка? — Пэк выдержал паузу, нарочито длинную и тяжелую. — Или начало? — Возражение! Навязывание выводов! — голос Минхо гремел из динамиков. — Свидетель может ответить, — бесстрастно отозвалась судья. Пэк продолжал, уже не скрывая давления, его слова падали как удары хлыста: — Вы добровольно участвовали в этой съёмке. Вы не сообщили о распространении записи. Вы не обратились в полицию. Потому что вас это не смущало? — Потому что я был ребёнком! — резко ответил Тэхен, и его выкрик эхом отразился от стен миланского кабинета. — Ребёнком, который понимал, что делает, — тут же отрезал Пэк. — Камера — это осознанное действие. А теперь сложим факты. Шестнадцать лет. Участие в съёмке. Конфликт с семьёй. Переезд. Работа в закрытых заведениях. Получение денег. И затем — встреча с моим подзащитным. Пэк наклонился к камере, и его глаза превратились в узкие щели. — Скажите честно, господин Ким, разве вы не делали то же самое и до него? В этот момент Чонгук сделал то, чего не должен был делать. Он шагнул из тени и положил ладонь на плечо Тэхена. На этот раз — открыто, прямо перед камерой. Его пальцы уверенно сжали сукно свитера. — Вы продавали своё время. Своё тело. Своё внимание, — чеканил Пэк. — Разница лишь в масштабе и цене. — Это ложь, — выдохнул Тэхен, глядя прямо в объектив. — Тогда объясните разницу. Где проходит граница? Когда это «выживание», а когда — «принуждение»? Или, может быть, границы нет? Вы говорите о страхе, но на всех записях вы спокойны. Улыбаетесь. Ведёте себя… профессионально. Вы знали правила игры, господин Ким. И играли по ним. А теперь, когда ставки выросли, вы решили сменить роль. Пауза затянулась. Даже в Сеуле люди затаили дыхание. Тэхен медленно поднял голову. Дрожь в плечах исчезла. В его взгляде, обращенном на Пэка через объектив, не было больше ни паники, ни растерянности. Только холодная, выжженная ясность человека, которому больше нечего терять. — Вы закончили? — спросил он. Голос был ровным, как хирургический надрез. Пэк чуть прищурился, явно не ожидая такой перемены. — Нет, — тихо сказал он. — Я только начал.

***

Время словно загустело, превратившись в вязкую, удушливую субстанцию. Тэхен сидел, вцепившись в край стола, и синее свечение мониторов делало его лицо похожим на посмертную маску. Чонгук по-прежнему стоял за его спиной — незыблемый, как скала, его ладони на плечах Тэхена были единственным источником тепла в этой стерильной камере. Перерыв закончился. Экраны вспыхнули, возвращая их в зал суда Сеула. — Заседание возобновляется, — голос судьи Ким прозвучал сухо и беспристрастно. — Сторона обвинения, вы просили приобщить новые показания. Слово взял адвокат Минхо. Он поправил очки, и в его взгляде, обращенном к камере, читалась ледяная решимость. — Ваша честь, защита Ким Мунхо пыталась выстроить образ «добровольного согласия» и «коммерческих отношений». Мы намерены разрушить эту ложь. На прямой связи со следствием — Ким Донхёк, родной брат пострадавшего. Тэхен почувствовал, как сердце пропустило удар. На дополнительном мониторе появилось лицо Донхёка. Он сидел, ссутулившись, в дешевой тюремной робе, осунувшийся, с темными кругами под бегающими глазами. Когда он заговорил, его голос, усиленный динамиками, заполнил кабинет в Милане, заставляя Тэхена вздрогнуть от узнавания тех самых интонаций, которые когда-то предательски звучали в трубке телефона. — Я признаю... я признаю всё, — начал Донхёк, и его голос сорвался на хрип. Он на мгновение поднял взгляд на камеру, словно пытался увидеть брата за тысячи километров. — Мунхо платил мне. Это началось еще в Тэгу, когда он только приметил Тэхена. Сначала это были «подарки для семьи», потом — прямые транши за мое молчание. Когда Тэхен ему отказал, президент вызвал меня в свой кабинет. Он бросил мне папку с моими долговыми расписками и сказал, что, если я не уничтожу репутацию брата в прессе, я сгнию в долговой яме. Адвокат Пэк вскочил с места, перебивая свидетеля: — Ваша честь! Свидетель Донхёк — азартный игрок с огромными долгами. Его показания куплены следствием в обмен на смягчение его собственной участи! — Возражение отклонено, — отрезала судья Ким. — Свидетель, продолжайте. Расскажите подробнее о «панели в Тэгу». Донхёк сглотнул, его кадык судорожно дернулся. — Это была идея Мунхо. Он сам диктовал мне те слова для интервью. Про «панель», про «дешевку»... Я принес те фотографии из старого дома, те, где Тэхен был совсем ребенком. Мунхо сказал: «Сделай его грязным, чтобы никто не захотел его защищать». И я сделал. Я продал своего брата, зная... зная, что Мунхо годами насиловал его. Я видел синяки на его запястьях, когда приезжал к нему, я видел, как он вздрагивал от каждого звонка, но Мунхо давал мне деньги, и я покупал себе новые шмотки и закрывал дыры в казино. — Ким Донхёк, — голос прокурора Ли разрезал тишину, — вы утверждаете, что были осведомлены о действиях подсудимого Мунхо в отношении вашего брата, когда тому еще не было восемнадцати? — Да, — выдохнул Донхёк, и по его щеке потекла слеза. — Мунхо снимал люкс в отеле и запирал его там. А мне присылал сообщение: «Брат поработал на славу, забери свою долю». Я приходил, забирал конверт на ресепшене, пока Тэхен лежал там, наверху... я даже не заходил к нему. Ни разу. — Вы когда-нибудь видели Пака Чунхо в эти моменты? — надавил прокурор. — Постоянно. Чунхо был как цепной пес. Он возил Тэхена на те встречи со спонсорами. Он сам выбирал ему белье, сам заставлял пить те таблетки, чтобы Тэхен был «послушным». В зале суда поднялся оглушительный гул. Тэхен чувствовал, как земля уходит из-под ног. Каждое слово брата было как раскаленный свинец, заливаемый в уши. — Ким Донхёк, — вмешался адвокат Мунхо, пытаясь перехватить инициативу, — если вы так раскаиваетесь, почему вы заговорили только сейчас? Почему не пошли в полицию семь лет назад? Донхёк поднял голову, и в его глазах вспыхнула неожиданная ярость. — Потому что Мунхо обещал убить Суми! Он сказал, что если Тэхен дернется или я открою рот, Суми «случайно» попадет под машину. Тэхен и я были в его капкане. Но Чон Чонгук... он нашел меня. Он показал мне, что Мунхо — не бог. И теперь мне всё равно, что со мной будет. Мой брат — не шлюха. Он — единственный человек в нашей семье, у которого была душа, а мы... мы её сожрали. Допрос продолжался еще два часа. Прокуроры выжимали из Донхёка каждую дату, каждую встречу, каждый перевод. Брат Тэхена выкладывал всё, что знал. Когда Донхёк замолчал, он выглядел полностью опустошенным. Судья Ким обратилась к Тэхену: — Свидетель Ким Тэхен, вы подтверждаете показания вашего брата в части угроз в адрес вашей сестры Суми? Тэхен медленно поднял взгляд на камеру. Его лицо было мертвенно-бледным, но голос прозвучал отчетливо и страшно: — Да. Мунхо показывал мне фотографии Суми из школы каждый раз, когда я просил его прекратить встречи с инвесторами. Он говорил, что её жизнь — это цена моей «лояльности». Экраны на мгновение потемнели, когда судья объявила перерыв. Тэхен уронил голову на руки, содрогаясь от рыданий. Чонгук молча обнял его, закрывая своим телом от холодного света мониторов. За дверью Алессандро стоял, прислонившись лбом к стене.

***

Минхо вывел на экраны новый файл. Это были те самые кадры скрытой съемки, которые Пак Чунхо хранил как страховку. — Посмотрите на эти кадры, — чеканил Минхо. — Мы видим гостиничный номер. Пак Чунхо, агент свидетеля, передает ключи от двери Ким Мунхо и еще двум лицам, опознанным как крупные акционеры. Обратите внимание на состояние Ким Тэхена: он заторможен, его движения нескоординированы. Экспертиза видео подтверждает, что свидетель находится под воздействием седативных препаратов. На экране развернулась сцена, от которой Тэхен в Милане закрыл глаза, до боли впиваясь ногтями в ладони. Он слышал звук — мерзкий смех Чунхо за кадром, когда тот направлял камеру. — Видно, как Пак Чунхо удерживает руки свидетеля, пока Ким Мунхо совершает насильственные действия, — продолжал Минхо. — Мы видим передачу наличных денег от Мунхо агенту прямо над кроватью, где лежит пострадавший. Это не «коммерческая сделка» игрока. Это торговля живым человеком, организованная его официальным представителем. — Господин Ким Тэхен, — голос прокурора Ли разрезал тишину. — Пак Чунхо когда-либо предлагал вам расторгнуть контракт или обратиться за помощью, видя ваше состояние? — Никогда, — Тэхен поднял голову, глядя в камеру выжженными глазами. — Чунхо всегда говорил мне: «Если ты сорвешь эту встречу, завтра твоя сестра будет исключена из школы, а счета в клинике матери будут заблокированы». Он приносил мне воду с таблетками перед каждым таким вечером. Он говорил, что это витамины, чтобы я «не уставал». Пэк снова попытался перехватить инициативу: — Если вы утверждаете, что Чунхо был соучастником, почему в вашей личной переписке с ним за 2020 год вы пишете: «Хён, спасибо, что выручил с деньгами»? Разве это не признак доверия? — Это был день, когда Мунхо избил меня в кабинете, — Тэхен говорил ровно, и эта холодная интонация пугала сильнее слез. — Чунхо привез мне лед и мазь, а потом дал конверт с деньгами и сказал: «Купи сестре что-нибудь, пусть она не знает, какой ценой достается её учеба». Я благодарил его за то, что он не дал мне сдохнуть в тот вечер. Я не знал тогда, что эти деньги — его процент от контракта, ради которого меня ломали на том столе. — Ваша честь, — голос Минхо зазвучал финальным аккордом. — Мы приобщаем к делу аудиозапись разговора Мунхо и Пака Чунхо, сделанную в офисе клуба. В динамиках раздался голос Мунхо: «Ким начинает капризничать. Скажи ему, что если он не переспит с инвестором из Японии, я опубликую видео с его одноклассником. Пусть знает, что я могу стереть его в порошок одним кликом». И смешок Чунхо в ответ: «Не волнуйтесь, президент. Я надавлю на него через сестру. Он сделает всё, что нужно. Он же у нас покладистый мальчик». В зале суда в Сеуле воцарилась гробовая тишина. Мунхо в клетке медленно опустился на скамью, закрывая лицо руками. Линия защиты о «добровольных отношениях» рассыпалась в прах под весом этих голосов. — Суд благодарит свидетеля за показания, — произнесла судья Ким. — Ввиду тяжести открывшихся обстоятельств и объема новых улик, суд объявляет перерыв до завтрашнего утра для вынесения промежуточного постановления о мере пресечения для Пака Чунхо. Когда экраны окончательно погасли, кабинет консульства погрузился в вязкую, давящую тишину. Тэхен не шевелился. Он продолжал сидеть, вперившись взглядом в пустое черное стекло монитора, словно ожидал, что тени его прошлого вот-вот выпрыгнут оттуда и снова схватят его за горло. Его лицо, осунувшееся и неестественно бледное, казалось застывшей маской, а пальцы по-прежнему мертвой хваткой вцеплялись в край стола. Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил. Его голос был сухим и бесцветным, едва различимым в гулком пространстве комнаты. — Чонгук... — прошептал он, не оборачиваясь. — Что ты думаешь? Чонгук, всё это время стоявший за его спиной, не сразу понял вопроса. Его собственные мысли всё еще были там, в зале суда, среди грязных подробностей и криков адвокатов. — Что я думаю о суде? Тэ, мы раздавили их. Факты на нашей стороне, записи, показания Донхёка... Тэхен медленно покачал головой и, наконец, повернулся. Его глаза, подернутые влажной дымкой, смотрели на Чонгука с такой неприкрытой уязвимостью, что у того перехватило дыхание. — Нет, — Тэхен сглотнул, и его голос чуть окреп. — Что ты думаешь обо мне? После всего, что ты услышал... после того, как они описали каждую деталь... Ты веришь мне? Или ты веришь им? Ты веришь, что я — это то, что они назвали «профессионалом»? Чонгук почувствовал, как по его телу пробежал ледяной разряд, сменившийся обжигающей горечью. Ему стало физически плохо от самой постановки вопроса. Он смотрел на этого человека, который только что прошел через персональный ад ради правды, и не мог поверить, что Тэхен может сомневаться в нем. — Тэ... как ты можешь такое спрашивать? — выдохнул Чонгук, и в его голосе прорезалась болезненная хрипота. — Конечно, я верю тебе. Я... — Он хотел продолжить, но внезапно осекся. В голове Чонгука, как вспышка молнии, пронеслась страшная мысль: Тэхен действительно не знает. Ему стало невыносимо паршиво. Он лихорадочно перебирал в памяти их прошлое — годы в «Metropolitan», раздевалки, случайные и быстрые встречи. И с ужасом осознал, что он никогда, ни разу не говорил Тэхену о своих чувствах открыто. Он никогда не говорил ему ласковых слов, не шептал, как он дорог ему, не признавался в том, что Тэхен — это единственное, что имело значение во всём этом хаосе. Он всегда был рядом как защитник, как тень, как партнер по полю, но он оставил Тэхена в эмоциональном вакууме, где тот сам должен был догадываться о его отношении. Чонгук медленно опустился на колено перед его стулом, чтобы их глаза были на одном уровне. Он взял холодные ладони Тэхена в свои, сжимая их с такой силой, словно пытался передать ему частицу своего сердца. — Тэхен, посмотри на меня, — Чонгук дождался, пока их взгляды встретятся. — Мне невыносимо стыдно за то, что ты вообще задал этот вопрос. Мне паршиво от того, что я заставил тебя сомневаться в моем мнении. Он сделал глубокий вдох, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — То, что они говорили там — это не ты. Это их грязь, которой они пытались тебя облить, чтобы самим не утонуть. Я вижу перед собой не «жертву» и не «профессионала». Я вижу Ким Тэхена — самого сильного, чистого и невероятного человека, которого я когда-либо знал. Чонгук прижал ладони Тэхена к своим губам. — Я верил тебе тогда, когда ничего не понимал. Я верю тебе сейчас, когда знаю всё. Если бы мне пришлось выбирать между твоим словом и всем миром, я бы выбрал тебя, не раздумывая ни секунды. Прости меня... прости, что я был таким идиотом и не говорил тебе этого раньше. Ты для меня — всё. Тэхен смотрел на него, и лед в его глазах начал медленно таять, сменяясь потоком горячих, очищающих слез. Он впервые услышал то, в чем нуждался больше, чем в любом судебном приговоре.