Никто не увидит

      – То есть, мы правда будем тут ночевать?       Паша уже сбился со счета, сколько раз Фома задал этот вопрос в различных интерпретациях. Ответ только оставался прежним.       – Я тебя сюда не тащил, а раз приперся, радуйся тому, что имеем.       – Да я радуюсь, Паш, радуюсь. Весь свечусь от радости.       Смеркаться начало крайне быстро, и вариант переночевать в обустроенном Пашей лагере, был не лучшим, но самым рациональным. В противном случае, шарахаться по неизвестной местности в темноте означало либо заблудиться, либо переломать ноги на каком-то не особо приметном склоне, либо все вместе. Поэтому после ужина (если это вообще можно было так назвать), Паша и Фома разместились в шалаше, который, несмотря на всю свою примитивность, неплохо защищал от ветра и периодически срывающегося мелкого дождя. Фома прислонился к одному из массивных несущих бревен, спрятав замерзающие ладони, и задумчиво смотрел на костер, пламя которого хоть немного согревало. Паша сидел рядом, весь сгорбившись, словно это могло помочь сохранить тепло. Но, учитывая, что он как сайгак пол дня скакал по склонам в мокрой от оседавшего тумана траве по пояс и пробирался через горные речки, то все попытки согреться были безуспешными.       – Паш, мы тут примерзнем так, – все сильнее кутаясь, сказал Фома.       – У тебя есть какие-то предложения? – спросил Паша, пытаясь унять дрожь во всем теле.       Он уже раз десять пожалел о том, что недооценил красноярские леса. Все усугублялось тем, что ночь обещала быть холодной, а его одежда не только не пригодна для такого климата, но еще и промокла насквозь.       – Куртку сними, – сказал Фома, на что Паша, нахмурившись, вопросительно посмотрел на него.       – С хрена ли?       – Она все равно мокрая, толку от неё. У тебя, вон, зуб на зуб едва попадает.       – Ага, поэтому ты решил меня раздеть?       – Сделай, как говорю.       Паша вздохнул и снял куртку, повесил ее на одну из массивных торчащих веток их скромного самодельного убежища и сел обратно. Холодный воздух сразу же неприятно обжег кожу. Фома в этот момент расстегнул свой пиджак, придвинулся ближе и раскрыл борта, заворачивая Пашу.       – Ну, вот что ты творишь? – запротестовал Паша, но сам не отстранился. По правде говоря, сил хорохориться у него уже не осталось. – Увидел бы кто нас, двух придурков, сейчас.       – Но никто не увидит, так что успокойся. Лучше уж вот так, но хоть в каком-то тепле, чем насмерть тут примёрзнуть, – заверил Фома, прислонившись щекой к чужому лбу. –             Чёрт, да у тебя ж лицо как кипятильник! Ты как вообще?       – Хреново, – выдохнул Паша и закашлялся в подтверждение своих слов, на что Фома постарался сильнее укутать его, насколько это вообще было возможно с таким-то крепким телосложением.       – Как вернемся в цивилизацию, первое, что я сделаю – это сниму лучший номер в отеле и буду откисать под горячим душем. А тебя отпаивать жаропонижающим.       – Первое, что сделаю я – это отосплюсь за все годы службы.       – Тогда в ближайший месяц мы отсюда не уедем, – засмеялся Фома и посмотрел наверх.       Ночное небо прояснилось и явило россыпь сотни звёзд над головой. – И все-таки красиво здесь. Правда что ли переехать в Сибирь жить...       – Так ты ж не сможешь: где ты будешь тысячу и один костюм выгуливать?       – Да иди ты. Лесом.       Несмотря на усталость и общее отвратительное состояние, сна у Паши не было ни в одном глазу. С другой стороны, они с Фомой впервые за столько лет обсудили все, что только можно было обсудить. Не как опер и известный в узких и широких кругах криминальный авторитет – здесь, в этой неприветливой для чужаков тайге их питерские роли не имели никакого значения. Здесь они просто два друга, волей судьбы и еще пары обстоятельств оказавшиеся далеко от комфорта и других людей. Поэтому времени вспомнить былое оказалось предостаточно. Пусть и воспоминания не всегда были приятными. И как они до сих пор дружат? Даже когда казалось, что все мосты сожжены безвозвратно, дощечка за дощечкой выстраивался новый, не идеальный, со своими шероховатостями, но от этого не менее крепкий. Странная и безжалостная всё-таки штука, эта жизнь.       В какой-то момент их беседы Фому все же сморило – это Паша понял, когда наговорил монолог минут на десять, и его за это время ни разу не прервали. Теперь он просто молчал, прикидывая в голове все возможные варианты развития событий при поимке преступников и слушая размеренное дыхание, щекотавшее волосы. Нет, он точно проспит минимум сутки после всех этих приключений.       Постепенно начало светать, и через полчаса – час можно было уже сворачивать псевдо-лагерь и выдвигаться. Пригревшийся Паша нехотя выпутался из рук Фомы, потягиваясь, чтобы вернуть позвоночник на место после такой ночевки, и ощутил всю морозную свежесть раннего утра. Его собственная куртка положение не спасала - она за ночь как будто окончательно заледенела, и теперь надевать ее было крайне неприятно, но и без нее расхаживать не стоило.       – Леха, подъем, – сказал Паша, слегка тряхнув спящего друга за плечо, – Пора.       Фома поморщился, промычав что-то невнятное и потерев лицо руками. Спина неприятно ныла после скрюченного сидения на бревне, привалившись к другому бревну, а в горле противно саднило.       – По уровню комфорта ставлю ноль из десяти, – протянул Фома, разминая спину и задеревеневшие ноги. – Ну и ночка, конечно. Как ты?       – Станет намного лучше, как только мы отловим эту компашку. Готов?       Фома натянул рюкзак на плечи, пока Паша засыпал дотлевшие остатки костра, и хлопнул его по плечу.       – Вперед.