Эфирный Париж

      ПРОЛОГ. ИСКУССТВО ВИДЕТЬ НЕВИДИМОЕ

      Версаль никогда не спал. Он дремал, прикрывшись веками парчи, и это был самый опасный его сон — полный шепота, скрипа паркета под чужими каблуками и ядовитого брожения мыслей в головах, с которых на ночь снимали парики. Амадей де Воклен предпочитал эти часы. Когда тишина между залами становилась густой, как суп-пюре, и в ней можно было различить отдельные ингредиенты.       Он стоял в своей мастерской — не лаборатории алхимика, а скорее в кунсткамере эстета. На дубовом столе лежали не свитки с рунами, а веер маркизы де Лавальер с обломанной перламутровой петелькой. Ему заказали оценить его подлинность для тайной продажи кредиторам. Амадей не трогал веер. Он смотрел на него, отрешившись, позволив зрению расфокусироваться. В ушах тихо гудел камертон из лунного серебра, настроенный на частоту ностальгии.       Перед его внутренним взором плыли не образы, а вкусы. Слабый привкус миндаля от пудры, горьковатый — от слёз, вытертых в спешке, и едва уловимый, сладковатый медвяный дух давно угасшей влюблённости. Это и был «отпечаток». Не память о событии, а его эмоциональный осадок, спрессованный в материю. Веер был подлинным. И трагичным. Он кричал о потере.       — Месье де Воклен.       Голос за спиной был жёстким, лишённым тех придворных интонаций, которые сами по себе были сложным отпечатком. Амадей медленно, будто возвращаясь с огромной глубины, обернулся. В дверях стоял капитан королевских мушкетёров, Жан-Батист де Сен-Круа. Его аура была простой и чёткой, как клинок: сталь долга, кремень подозрения, кожаный переплёт устава. И сейчас — резкая нота тревоги, острая, как уксус.       — Капитан. Вы прерываете мою работу в самый продуктивный момент. Надеюсь, Король умер или объявил войну Призракам. Только это оправдало бы ваш визит.       — Бог с вами, — отрезал де Сен-Круа. — Умер маркиз д’Эрблен. В своей опочивальне. Его нашли час назад.       — Соболезную королевскому двору в утрате ещё одного скучающего старика, — Амадей с разочарованием отложил камертон. — Но при чём здесь Гарант Аутентичности? Разве что вы подозреваете, что тело — поддельное.       Мушкетёр сделал шаг вперёд. Его тень перекрыла свет от единственной свечи.       — Его нашли сидящим в кресле напротив трюмо. На лице… Месье, на его лице было такое выражение, какого я не видел даже на полях сражений. Это был не просто страх. Это был… абсолютный, леденящий душу ужас. Будто он увидел сам вход в преисподнюю.       Амадей почувствовал лёгкий холодок под ребрами. Не сострадание — от этой эмоции он давно избавился как от бесполезной. Холодок предчувствия.       — И? — спросил он, поднимая бровь.       — И в воздухе, — капитан произнёс это с отвращением, — висел запах. Слабый. Не цветочный, незнакомый. Сладковато-гнилостный. Как… испорченный мёд и миндаль. Следов борьбы нет. Двери заперты изнутри.       В комнате воцарилась тишина, которую Амадей уже не мог наполнить музыкой отпечатков. Он понимал. Его вызывали не как чиновника. Его вызывали как специалиста по нетипичному. И запах, который описал капитан… он был смутно знаком. Он был похож на побочный, грубый аромат той самой «сырой» эманации страха, которую он, будучи юнцом, по неосторожности запечатлел на маленьком зеркальце. Зеркальце, которое он считал утерянным годы назад.       — Его невеста, — сказал де Сен-Круа, нарушая его раздумья. — Мадемуазель де Керфолек. Её уже допрашивают. Говорят, у неё был мотив. Но… — он запнулся. — Его Величество желает, чтобы вы осмотрели место. Официально — для оценки обстановки. Неофициально… чтобы понять, не было ли там чего-то неестественного.       «Неестественного», — мысленно повторил Амадей. Какое прекрасное, гибкое слово. Оно покрывало и яд, и колдовство, и его собственную работу. Он почувствовал лёгкое головокружение — предвестник погружения в сильный, чужой отпечаток. Но вместе с ним — давно забытый импульс, острый и живой. Любопытство. Смерть маркиза пахла его прошлой ошибкой. Это уже было личным.       — Я подойду, — тихо сказал Амадей, снимая со спинки стула тёмный, без лишних украшений камзол. — Но, капитан, предупреждаю: если то, что я там увижу, окажется слишком «неестественным», последствия могут быть неудобны для очень многих важных персон. Известно ли это Его Величеству?       Де Сен-Круа молча кивнул. В его отпечатке читалась горечь человека, который уже знает, что истина не всегда приносит радость.       — Тогда ведите, — Амадей де Воклен вышел в коридор, где в бронзовых светильниках трепетали тени. Он шёл навстречу не просто убийству. Он шёл навстречу эху своей собственной магии, обращённой против него. И где-то в другом крыле дворца, в комнате для допросов, ждала девушка, чей чистый, незамутнённый отпечаток он уже успел мельком почувствовать на балу — как глоток родниковой воды в этом затхлом море фальши.       Ему предстояло прочесть историю смерти. И он знал, что первое предложение в ней уже было написано его собственной рукой.       

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ОТПЕЧАТОК УЖАСА

      Воздух в опочивальне маркиза д’Эрблена был мёртвым. Не спёртым от закрытых окон — нет, он был убит, вытеснен чем-то иным. Амадей де Воклен остановился на пороге, позволяя волне впечатлений накатиться и отхлынуть, как прибой о скалу его сознания.       Комната была гробницей роскоши. Позолота, тяжёлый бархат, портрет самого Людовика в юности, смотрящий со стены с безразличным величием. И в центре — кресло. Пустое теперь. Тело уже унесли, но смерть осталась. Она висела в пространстве, более осязаемая, чем запах ладана, которым уже попытались замаскировать происшествие.       Капитан де Сен-Круа молчал, наблюдая. Он привёл сюда двух мушкетёров, но те замерли у дверей, будто боялись пересечь невидимую черту. Амадей медленно выдохнул, изгоняя из себя посторонние шумы: собственное дыхание, биение сердца, далёкий гул дворца. Он достал из внутреннего кармана камзола футляр и извлёк оттуда камертон. Небольшой, холодный, отполированный до матового блеска. Прикосновение к нему было похоже на прикосновение ко льду и звёздному свету одновременно.       Он не стал настраиваться на что-то конкретное. Сначала — общая картина. Он щипком заставил камертон прозвучать — тихо, звук, доступный лишь ему и, возможно, самым чутким собакам. Вибрация, чистая нота «ля», разлилась по комнате, встревожив неподвижную пыль эфира.       И тогда Амадей увидел.       Не глазами. Тем местом, что болело у него за лобной костью после долгой работы. Комната проявилась в новых тонах. Обычные предметы поблёкли, как выгоревшие краски. Зато на них, словно плёнка масла на воде, заиграли отпечатки. Тусклые, размытые — следы слуг, страх горничной, нашедшей тело, грубые мазки любопытства гвардейцев. Но над креслом висело нечто иное.       Оно было похоже на клубящееся, липкое облако цвета тёмной меди и гниющих фиалок. Это был страх. Но не природный, животный испуг перед ножом или падением. Это было нечто сконструированное. Ужас, лишённый источника, ужас вообще, ужас как абсолютная концепция, впрыснутая прямо в сознание. Он висел, пульсируя, и от него расходились тонкие, липкие нити — к креслу, к ковру, к трюмо напротив.       Трюмо. Большое, в золочёной раме, его зеркальная поверхность теперь казалась Амадею чёрной дырой, всасывающей свет. Именно оттуда тянулась самая толстая, самая ядовитая нить.       — Всем выйти, — тихо сказал Амадей, не отрывая взгляда от зеркала.       — Месье? — насторожился де Сен-Круа.       — На пять минут. Останьтесь за дверью. Не впускайте никого. Если услышите… что-то странное, не входите сразу. Сперва постучите.       Капитан что-то хотел сказать, но взглянул на бледное, собранное лицо мага и махнул рукой мушкетёрам. Дверь закрылась с тихим щелчком.       Остались только они двое: Амадей и эхо убийства.       Он подошёл к трюмо, ступая осторожно, будто по тонкому льду над бездной. Рука сама потянулась к другому инструменту — маленькой кисточке из перьев зимородка, привязанной к флакону с пыльцой чёрного лотоса. Он встряхнул флакон и провёл кисточкой перед зеркалом.       Пыльца, видимая только ему, зависла в воздухе, очерчивая форму. И он её увидел. Отпечаток на отпечатке. На стекле, поверх обычных слабых следов прикосновений горничных, был чёткий, свежий, как отпечаток пальца на воске, след. Не человеческой руки. След его собственной, давней, неумелой магии. Узор энергии, который он однажды, в порыве отчаяния и страха за свою сестру, выжег на поверхности зеркала. Он подавил тогда её кошмар, вплетая его в серебряную амальгаму. И позже оно исчезло из его старой мастерской в Париже. Он думал, оно разбилось, потеряло силу.       Он ошибался. Его украли. И сохранили. А теперь использовали как душегубку.       Холодок под ребрами сменился ледяным комом в желудке. Это была не просто ловушка для маркиза. Это была ловушка для него самого. Кто бы ни был убийцей, он знал о слабости Амадея. Знает, что тот придёт сюда и узнает своё детище.       Он должен был прочитать сам момент смерти. Как бы болезненно это ни было. Это был единственный шанс найти хоть ниточку, ведущую к тому, кто прикоснулся к зеркалу последним.       Амадей сел в то самое кресло. Поза была неестественной, чужая форма тела ещё отдавалась в пружинах. Он взял камертон, прижал его ко лбу и настроил. Теперь не на «ля», а на частоту той самой, висящей в воздухе, медной гнили — искусственного ужаса.       Звук в его голове превратился в пронзительный вой. Комната поплыла.       Он был не Амадеем. Он был старым, костлявым телом, полным подагры и желчи. Маркиз д’Эрблен. Вечер. Он сидел здесь, разглядывая в трюмо своё отражение — лицо, покрытое сетью морщин и пятен, маску былого величия. Он думал о завтрашнем дне, о юной невесте с бретонскими глазами, холодной, как морской гранит. В этом была горькая поэзия — подчинить себе то, что тебя ненавидит. Внезапно, отражение в зеркале дрогнуло.       Не изменилось. Просто… углубилось. Собственные глаза на него смотрели не из зеркала, а из какой-то бездонной ямы. И в них не было ничего человеческого. Только вселенское, немое отрицание всего, что он есть. Это был не страх перед смертью. Это был страх перед тем, что его жизнь, его титулы, его сама сущность — ничто, пыль, ошибка. Смысл испарялся. Опоры рушились. Сердце, старое и изношенное, захлебнулось в панике, не выдержав откровения собственной ничтожности. Последним, что он почувствовал, был не боль, а ледяной, абсолютный восторг небытия, смешанный с ужасом…       Амадей вырвался из кресла с глухим стоном, чуть не упав. Он стоял на коленях, опираясь руками о холодный паркет, и его рвало. Не пищей — пустотой. Его трясло. Он чувствовал, как края его собственного «я», и без того размытые годами работы, стали ещё более нечёткими. Внутри осталась промозглая пустота, оставленная тем выжженным, искусственным ужасом.       Он поднял голову. Его взгляд упал на ковёр у ножек кресла. Там, в пыльце чёрного лотоса, проступил ещё один, совсем свежий отпечаток. Не от ужаса. От другого чувства. Нетерпения. Нет, не так. Нетерпеливого ожидания. Кто-то стоял здесь, совсем недавно, в ожидании чего-то. Ждал, когда зеркало сделает свою работу. И этот отпечаток был грубым, жирным, полным глупой уверенности. Не мастера. Исполнителя. Пешки.       Амадей медленно встал, вытирая пот с верхней губы. Дрожь в руках постепенно стихала, сменяясь холодной, знакомой яростью. Его поймали в ловушку, использовали его же искусство как оружие. Но они были глупы. Они оставили следы. И они затронули единственное, что у него ещё оставалось от принципов: профессиональную гордость.       Он подошёл к двери и открыл её. Де Сен-Круа стоял, прислонившись к стене.       — Ну? — спросил капитан, взглянув на его бледное лицо.       — Это было убийство, — тихо сказал Амадей. — Самого изощрённого рода. Человек умер не от яда и не от стали. Он умер от идеи. Идеи, воплощённой в магии.       — Вы знаете, кто?       — Я знаю чем. «Кто»… — Амадей бросил взгляд вглубь коридора, где уже маячили тени придворных, жаждущих новостей. — Сейчас, капитан, «Кто» самый неудобный вопрос в Версале. Мне нужно увидеть невесту.       В его голосе прозвучала не просьба, а констатация факта. Он уже видел в уме её отпечаток с бала — светлый, резко контрастирующий с грязью, которую только что пережил. Ему нужно было окунуться в эту чистоту. Не только ради расследования. Чтобы смыть с себя липкую медную гниль страха. Чтобы вспомнить, ради чего, в конце концов, стоит вести эту игру, где ставкой стала его жизнь и чужая душа.       Де Сен-Круа кивнул, и они пошли по коридору, оставляя за собой опочивальню, где в зеркале, теперь безмолвном, навсегда застыло отражение абсолютного ужаса.

      ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧИСТОТА ПОДОЗРЕНИЯ

      Комната для допросов располагалась не в сырых казематах, а в небольшом, душном кабинете в дальнем крыле Малых апартаментов. Здесь допрашивали не воров, а провинившихся дворян — тихо, с соблюдением приличий, пока снаружи неслись слухи, быстрые, как лесной пожар. Де Сен-Круа остановился у двери.       — Она внутри. С ней гувернантка мадам де Ланжак. Женщина — стена. Ничего не добьётесь.       — Я не собираюсь ничего «добиваться», капитан, — Амадей поправил манжеты, смывая невидимые остатки пыльцы с пальцев. — Я собираюсь послушать тишину.       — Тишину?       — Между словами, капитан. Именно там всегда говорят правду.       Он вошёл без стука.       Комната была залита утренним светом, падающим из высокого окна, что делало её удушливую официальность ещё более нелепой. За строгим ореховым столом сидела девушка. Селестина де Керфолек. Она не плакала. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела в окно, где за решёткой маячила ветка каштана. Её поза была не вызовом, а отстранённостью — будто она физически присутствовала здесь, но мысленно уже ушла далеко, в свои бретонские туманы.       Рядом, как и предупреждал капитан, восседала мадам де Ланжак — воплощение добродетели на грани асфиксии в тугом корсете. Её отпечаток был предсказуем: уксусное осуждение, смешанное со страхом за собственную репутацию.       — Мадемуазель, мадам, — Амадей слегка склонил голову. — Амадей де Воклен. Королевский Гарант Аутентичности.       Селестина медленно повернула к нему лицо. И вот он увидел её вблизи.       На балу он лишь мельком почувствовал её ауру. Теперь же он позволил себе, не включая камертон, просто воспринять её. Это было похоже на внезапный глоток ледяной ключевой воды после долгого бреда. Её отпечаток был… цельным. Не примитивным, а именно цельным. В нём не было привычной для двора слоистости: публичная маска, частная гримаса, потаённый страх. Была печаль — глубокая, как омут. Была гордость — холодная и острая, как клинок. Был страх — но не за себя. И отвращение к грязи, в которую её втянули. Не было лжи. Это поразило его больше всего. В Версале не лгать — это уже форма безумия или святости.       — Месье де Воклен, — её голос был тихим, низким для её возраста, без характерной придворной певучести. В нём слышался акцент — не грубый, а придающий словам твёрдую, каменную фактуру. — Вы пришли узнать, убивала ли я своего жениха.       Мадам де Ланжак ахнула: — Селестина!       — Почему бы и нет, — парировал Амадей, присаживаясь на стул напротив, не спуская с девушки аналитического взгляда. — Это самый логичный вопрос. У вас был мотив. Вас насильно выдали за старого, жестокого человека. Смерть — весьма радикальный, но эффективный способ решения проблемы.       — Эффективный, — она повторила слово, будто пробуя его на вкус. — Да. Вероятно. Но не для меня.       — Почему?       — Потому что я уже смирилась, — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую мудрость. — Вы не понимаете, месье. Я из Керфолека. Наш девиз — «Выстоим». Мы не убиваем. Мы просто… выстаиваем. Смерть маркиза не вернула бы мне свободу. Она лишь заменила бы одну тюрьму на другую — тюрьму подозрений. Как сейчас.       Амадей наблюдал за её аурой. Она колебалась, как пламя свечи на сквозняке, но не гасла и не распадалась на фальшивые блики. Она говорила правду. Ту правду, которую сама себе внушила. «Выстоим». Это было ключом.       — Вы говорите о смирении, мадемуазель, — он наклонился вперёд, сложив пальцы домиком. — Но что, если смирение кончилось? Что, если в последнюю минуту отчаяние оказалось сильнее семейного девиза?       Она смотрела на него, и вдруг в её взгляде появилось нечто, кроме печали. Любопытство.       — Вы говорите как будто знаете, каково это — исчерпать все запасы смирения, месье де Воклен.       Он почувствовал лёгкий укол. Она не защищалась. Она изучала его. Это было ново.       — Моя профессия — знать пределы вещей, — уклончиво ответил он. — Расскажите о вчерашнем вечере. После того, как вы покинули салон.       — Я вернулась в свои покои. Читала. Молилась. Слышала шаги в коридоре — обычные ночные шумы. Больше ничего.       — Ничего необычного? Никакого… запаха?       Она нахмурилась: — Запаха?       — Сладковатого. Гнилостного. Как испорченный мёд.       Он внимательно следил за её реакцией. Не за словами, а за мельчайшим изменением в энергетическом поле. Он увидел не узнавание, а непонимание, смешанное с брезгливостью.       — Нет. Только воск, пыль и… тлен. В этом дворце всегда пахнет тленом под позолотой. Разве вы не чувствуете?       Мадам де Ланжак была на грани обморока от такой откровенности. Амадей же чуть не усмехнулся. Она ударила в самую суть. Он почувствовал странный импульс — не прочитать её отпечаток глубже, а… ответить той же монетой. Честностью.       — Чувствую, — тихо сказал он. — Но моя работа — отличать природный тлен от искусственного. И в опочивальне маркиза был тлен самого неестественного свойства.       — И вы считаете, что я способна на такое? — в её голосе впервые прозвучала горечь.       — Нет, — отрезал Амадей, и его собственный ответ удивил его. — Я не считаю. Ваш отпечаток… слишком чист для подобной работы.       Он произнёс это последнее слово с особой интонацией, вкладывая в него весь смысл своей магии. И увидел, как её глаза расширились. Она не поняла до конца, но почувствовала, что за этим стоит нечто большее, чем обычный допрос.       Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась голова де Сен-Круа.       — Месье де Воклен. Вас требует Его Величество. Немедленно.       Амадей кивнул и поднялся. Его разговор с Селестиной был прерван, но мост, тонкий и ненадёжный, был переброшен. Он видел в ней не подозреваемую, а жертву — жертву более изощрённой игры, чем простая свара за наследство.       — Мы ещё поговорим, мадемуазель де Керфолек, — сказал он, уже направляясь к выходу.       — Вы ищете того, кто пахнет испорченным мёдом, месье? — вдруг спросила она.       Он остановился.       — Я ищу того, кто думает, что может использовать чужие кошмары как оружие. А это… — он оглядел комнату, гувернантку, самого капитана, — …пахнет куда хуже.       Выйдя в коридор, он на мгновение закрыл глаза, отсекая яркий, чистый след Селестины, чтобы настроиться на предстоящее. Аудиенция у Короля. Театр, где ему предстояло сыграть, не раскрывая своих карт, но и не позволяя записать себя в союзники убийцы.       Де Сен-Круа шёл рядом.       — Ну что, верите в её невиновность?       — Невиновность — понятие растяжимое, капитан, — отозвался Амадей, ускоряя шаг. — Я верю, что она не держала в руках ножа. Но в Версале есть убийства, которые совершаются без единого прикосновения. И вот к таким она могла быть причастна… сама того не ведая.       — Загадками говорите.       — Это единственный язык, на котором здесь стоит говорить вслух, — Амадей резко повернул за угол, где их уже ждал королевский курьер. — Всё остальное — между строк, капитан. Между строк.       Он шёл навстречу солнцу, что сияло в конце галереи — метафорическому и реальному. Людовику XIV. Игре, где его магия, его открытие и его зарождающаяся странная симпатия к бретонской девушке были всего лишь фигурами на шахматной доске. А противник, пахнущий испорченным мёдом и чужим страхом, только что сделал свой первый тихий ход.

      ГЛАВА ТРЕТЬЯ. АУДИЕНЦИЯ В ЛУЧАХ ВЛАСТИ

      Зеркальная галерея в этот час была пустынна. Сто семь окон заливали паркет золотым светом, превращая его в пылающую реку, впадающую в алтарь у трона. Но трон был пуст. Его Величество Людовик XIV принимал в своих Малых апартаментах, что было знаком — дело считалось важным, но ещё не публичным. Либо, что более вероятно, его хотели сделать таковым по своему усмотрению.       Амадея провели не в парадный кабинет, а в более интимную «комнату Совета». Здесь воздух был гуще: от него пахло воском, старым пергаментом, сухими травами, которые бросали в камин для очищения, и едва уловимым, но вездесущим ароматом абсолютной власти — смесью ладана, тончайших духов и холодной стали.       Король стоял у окна, спиной к входу, созерцая партер. Его силуэт, даже в простом (относительно простом) камзоле тёмно-бордового бархата, казался вырезанным из единого куска истории. Рядом, чуть в стороне, восседала в кресле, подобно прекрасной, ядовитой птице, Атенаис де Монтеспан. Её платье было шедевром сокрытия: серебристо-голубое, оно меняло цвет при каждом движении, отвлекая внимание от лица, которое в эту минуту было маской учтивой озабоченности. И третья фигура — Филипп, герцог Орлеанский, брат Короля. Он расхаживал у камина, раздражённо пощёлкивая пальцами по эфесу шпаги. Его отпечаток бил в нос, как перегар: зависть, скука и жгучее желание хоть как-то проявить своё влияние.       Де Сен-Круа, остановившись у двери, отдал честь. Амадей склонился в глубоком, безупречном, но лишённом подобострастия поклоне.       — Ваше Величество. Месье герцог. Мадам маркиза.       Людовик медленно обернулся. Его лицо, знаменитое своим гордым, непроницаемым спокойствием, было задумчивым. Глаза, цвета зимнего неба, скользнули по Амадею, оценивая, взвешивая. Это был взгляд не человека, а институции.       — Де Воклен, — голос Короля был ровным, без повышений. В нём не было ни гнева, ни любопытства — лишь ожидание доклада. — Капитан де Сен-Круа сообщил нам о… необычных обстоятельствах смерти маркиза д’Эрблена. Вы осмотрели место. Ваше заключение?       Прямо в лоб. Без предисловий. Это был тест.       — Заключение, Ваше Величество, простое в формулировке, но сложное по существу, — начал Амадей, выбирая слова с точностью хирурга. — Маркиз умер от остановки сердца, вызванной крайней степенью ужаса. Однако источник этого ужаса не был естественным. Это был не страх перед грабителем или видением. Это был ужас, вложенный в него. Как идея — в книгу.       — Колдовство? — отрезал Филипп, перестав расхаживать. В его голосе звучало не столько осуждение, сколько злорадное ожидание подтверждения своих худших подозрений.       — Я бы назвал это магическим воздействием высокой специфичности, Ваше Высочество, — поправил Амадей, не глядя на него. — Орудием, судя по всему, послужил неодушевлённый предмет. Зеркало.       В комнате повисла тишина. Атенаис слегка приподняла веер, прикрывая нижнюю часть лица. Только её глаза, тёмные и быстрые, как у ласточки, следили за Амадеем.       — Зеркало, — повторил Людовик. — Оно разбилось? Нанесло рану?       — Нет, Ваше Величество. Отразило. Но не лицо. Оно отразило… пустоту. Абсолютное отрицание смысла существования маркиза. Его сердце не выдержало такого откровения.       — И вы можете это доказать? — вступила Атенаис. Её голос был медовым, но в нём звенела стальная нить. — Не голословными утверждениями о «пустоте», а чем-то осязаемым? Для суда, например?       Амадей встретил её взгляд. Её отпечаток был шедевром сокрытия. На поверхности — лёгкая тревога за стабильность двора. Глубже — холодный, расчётливый интерес. И ещё глубже, в самом ядре… удовлетворение? Он не успел прочесть.       — Мои доказательства, мадам, нематериальны. Они существуют в сфере восприятия. Как доказать человеку, лишённому слуха, существование музыки? Можно показать ноты, вибрацию струны. Но музыки он не услышит. Так и здесь. Я могу указать на предмет. Могу описать природу воздействия. Но заставить другого пережить этот отпечаток… — он сделал паузу, — …неэтично и смертельно опасно.       — То есть, кроме ваших слов, ничего нет, — резюмировал Филипп с плохо скрываемым торжеством. — Удобно. Очень удобно для того, кто сам является единственным специалистом в этой… эфемерной науке.       Людовик поднял руку, одним движением заставив брата замолчать. Его взгляд был прикован к Амадею.       — Вы говорите об орудии. О магическом зеркале. Кто мог создать такую вещь? И кто мог ею воспользоваться?       Вот он, самый опасный вопрос. Амадей почувствовал, как под камзолом выступает холодный пот.       — Создать подобное мог только мастер, глубоко понимающий природу страха и умеющий вплетать эмоции в материю. Таких людей в Европе — единицы. Что касается использования… — он сделал вид, что размышляет. — Для этого не нужны особые магические дарования. Нужен доступ к предмету и знание его… триггера. Проще говоря, нужно было просто поместить зеркало в комнату жертвы.       — И невеста, — мягко, будто размышляя вслух, произнесла Атенаис, — имела и доступ, и мотив. Она была в его апартаментах днём для обсуждения свадебных распорядков.       — Она имела доступ при свете дня, в присутствии слуг, — парировал Амадей. — Подсунуть зеркало, не будучи замеченной, было бы невозможно. Кто-то вошёл туда ночью.       — Или зеркало уже там было, — сказал Людовик. И в его голосе прозвучала первая нота чего-то, кроме ожидания: нетерпения. Его величество устал от загадок. Ему нужен был порядок. — Вы, де Воклен, как Гарант Аутентичности, обязаны отличить подлинную угрозу от придворной сплетни. Я задам вам вопрос прямо: считаете ли вы мадемуазель де Керфолек виновной в смерти маркиза с помощью этого… зеркала?       Все взгляды впились в Амадея. Он стоял на лезвии. Ответ «нет» бездоказательно — бросал вызов логике и настраивал против него Филиппа и, возможно, Короля. Ответ «не исключаю» — подписывал Селестине приговор.       — Нет, Ваше Величество, — сказал он чётко, глядя в холодные глаза монарха. — Не считаю. Природа воздействия слишком изощрённа, слишком… художественна. Это работа циника, познавшего страх, а не отчаявшейся девушки. Мадемуазель де Керфолек способна на многое, но не на это. Её отпечаток… её натура лишена той специфической грязи, которая осталась на месте преступления.       Он сознательно использовал своё профессиональное жаргонное слово «отпечаток», зная, что его поймут метафорически. Но для его слуха оно звучало как исповедь.       — «Грязь», — прошептала Атенаис за веером. — Какое выразительное слово для описания убийства пожилого дворянина.       — Тише, Атенаис, — беззвучно, но властно произнёс Людовик. Он ещё несколько секунд изучал Амадея, затем медленно кивнул. — Хорошо. Вы продолжите расследование. Но, месье де Воклен, помните: Версаль — это хрустальная ваза. Она прекрасна, но в ней не должно быть трещин. Ваша задача — не разбить её, пытаясь рассмотреть одну пылинку. Найдите того, кто запачкал мою вазу. И сделайте это быстро и… тихо. Капитан де Сен-Круа окажет вам всяческое содействие. Вы оба свободны.       Это было откровенное указание: замять, если нельзя красиво разрешить. Амадей поклонился. Когда он поднимал голову, его взгляд скользнул по Атенаис. Их глаза встретились на долю секунды. И в её взгляде он прочёл не злобу, а предупреждение. Или, может быть, инструкцию. Ты понял правила, играй по ним.       Выйдя в коридор, Амадей глубоко вздохнул, будто вынырнув из-под воды.       — Ну? — спросил де Сен-Круа, шагая рядом.       — Ну, — отозвался Амадей, сглатывая ком разочарования. — Нам дали отсрочку. И веревку, на которой можно себя повесить. Его Величество не хочет правды. Он хочет удобной версии. А мадам де Монтеспан… она уже начала ткать свою.       Он оглянулся на закрытую дверь. Игра вступила в новую фазу. Теперь он был не просто следователем. Он был мишенью. И его единственным союзником против всего двора была девушка с чистым отпечатком, сидящая под замком. И зеркало, хранящее в себе след не только ужаса, но и руки того, кто его туда поместил. Ему нужно было найти эту руку. И сделать это до того, как его самого объявят трещиной в хрустальной вазе Короля-Солнца.

      ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ТАНЕЦ НА ОСТРИЯХ

      Бал в честь генуэзских послов был тем, чем всегда были балы при дворе Короля-Солнца: тщательно отрежиссированной войной. Войной тщеславий, намёков, аллюзий. Пар разгорячённых тел поднимался к расписным плафонам, смешиваясь с ароматом пудры, воска, апельсинной воды и человеческих амбиций. Для Амадея это было не развлечение, а рабочая смена.       Он стоял у колонны в стороне от основного потока, наблюдая. Но не за лицами — за аурами. Без камертона, полагаясь лишь на пассивное восприятие, он видел зал как бурлящее море цветных туманов. Здесь клубилось малиновое пятно чьей-то безудержной гордости, там струился сизый поток зависти. Молодой кавалер излучал жёлтый, лихорадочный блеск влюблённости, а его дама — холодную, перламутровую дымку расчёта. Это был хаос, но хаос структурированный, подчинённый ритму менуэта.       Селестину де Керфолек выпустили под личное поручительство герцогини де Ноай — жест милости, который пах ловушкой. Она была здесь. В скромном, по версальским меркам, платье цвета морской волны, без обилия кружев. Она стояла у стены, и вокруг неё естественным образом образовывалась пустота — невидимый карантин. Её отпечаток, та самая чистота, теперь была отягощена свинцовой пеленой стыда и отчуждения. Амадей почувствовал странное сжатие в груди — не жалость, а нечто вроде профессионального возмущения. Такую чистоту портили. Это был акт вандализма.       Его задача на вечер была двойной: во-первых, исполнить официальную просьбу обер-гофмейстера — «подсластить» атмосферу. Для гостей, особенно иностранных, Версаль должен был сиять безмятежным великолепием. Амадей провёл утром час в своей мастерской, создавая на нескольких больших восковых свечах отпечаток лёгкой, ни к чему не обязывающей радости. Не счастья — счастье насторожило бы и вызвало подозрение. Именно лёгкости. Теперь, по мере того как свечи таяли, этот отпечаток испарялся в воздух, действуя как лёгкий дух. Гости чувствовали себя чуть более оживлёнными, улыбки давались чуть проще. Это была иллюзия, но самая безобидная из тех, что он создавал.       Вторая задача была неофициальной. Он искал тот самый грубый, жирный отпечаток «нетерпеливого ожидания», что видел у кресла маркиза. Убийца, верящий в свою безнаказанность, мог присутствовать здесь, наслаждаясь плодами своего труда.       И он его нашёл.       На другом конце зала, окружённый кольцом подхалимов, с высокомерно поднятым бокалом шампанского стоял герцог де Ливри. Человек, чьё состояние было чуть больше его ума, а амбиции — чуть меньше его тщеславия. Его аура кричала. Она была тускло-оранжевой, как плохое масло, и на ней, словно гнойник, пульсировал тот самый знакомый отпечаток. Но не просто ожидания. Теперь к нему добавилось самодовольное успокоение. Задача выполнена, опасность миновала. И ещё одна деталь — тончайшая, едва заметная нить чужеродного влияния. Более изысканного, холодного, умного. Как будто его грубая воля была одета в чужие, тончайшие кружева. Атенаис.       Амадей сделал глоток вина, приглушая внезапный прилив ярости. Глупец. Исполнитель. Он даже не понимал, что стал орудием в чьих-то руках. И что теперь он — живое доказательство.       В этот момент к нему подошла Селестина. Она сделала это так прямо, нарушив все неписаные правила изоляции, что несколько дам поблизости замерли с приоткрытыми ртами.       — Месье де Воклен.       — Мадемуазель де Керфолек. Вы нарушаете собственный карантин, — заметил он, но в голосе не было упрёка.       — В карантине скучно. А я заметила, вы наблюдаете не за танцами.       — Я наблюдаю за… климатом зала. Моя работа.       Она последовала за его взглядом, который на секунду задержался на де Ливри.       — Он пахнет испорченным мёдом? — тихо спросила она.       Амадей едва не поперхнулся. Её прямоту было невозможно предугадать.       — Скорее, пережаренным маслом с примесью глупости, — так же тихо ответил он. — Но да. Он причастен. Он тот, кто ждал.       — И вы арестуете его?       — Арест — это громко. Это требует доказательств, которые можно пощупать руками. У меня их пока нет. Только то, что вижу я.       — Тогда что вы будете делать?       — Задам ему вопрос, — сказал Амадей, отставляя бокал. — Всего один. Простите, мадемуазель.       Он двинулся сквозь толпу, чувствуя, как её взгляд, тёплый и тяжёлый, провожает его. Он шёл к де Ливри не напрямую, а по касательной, используя движение танцующих как прикрытие. Его цель была другая — большая пальма в кадке, за которой можно было ненадолго исчезнуть. Там он достал из кармана маленький предмет — гладкий чёрный камешек, речной багат, на котором он утром закрепил слабый, но очень специфичный отпечаток внезапного, острого сомнения. Примитивная «мина-ловушка» для сознания.       Подойдя к группе, где смеялся де Ливри, Амадей сделал вид, что поскальзывается на натёртом паркете. Он слегка качнулся и, восстанавливая равновесие, «случайно» задел плечом герцога. В тот же миг он мысленно коснулся камешка в кармане и, как перчаткой, провёл этим отпечатком по грубой ауре де Ливри.       — О, тысяча извинений, месье герцог! Совсем ослеп от этого блеска.       Де Ливри, прервав свой анекдот, обернулся с раздражением. Их глаза встретились. Амадей не стал читать его, но кое-что вложил. Микродозу. Вопрос, который он не произнёс вслух: «А уверен ли ты, что тебя не подставили?»       Эффект был мгновенным и видимым только для Амадея. Самодовольное масляное пятно ауры де Ливри дрогнуло. По нему пробежали судорожные, тёмные прожилки тревоги. Герцог побледнел, его смех оборвался. Он неосознанно отшатнулся от Амадея, как от внезапного сквозняка.       — Ничего… ничего, — пробормотал он, отводя взгляд, и тут же потянулся за бокалом, чтобы залпом осушить его.       Миссия выполнена. Семя брошено. Теперь оставалось наблюдать, прорастёт ли оно паникой и не приведёт ли глупца к неосторожным шагам.       Амадей вернулся на своё место, но Селестины уже не было. Вместо этого он увидел, как через зал к нему, извиваясь между гостями, плывёт камердинер в ливрее дома де Монтеспан. Молодой человек с лицом воскового ангела остановился перед ним и, склонившись, прошептал:       — Месье Гарант. Мадам маркиза просит вас об оказании ей небольшой услуги. Её туалетная комната — вон в той анфиладе. Она жалуется на… удушливую атмосферу. Она надеется, вы сможете её освежить.       Наглая просьба, скрывающая приказ. Отказ — оскорбление для фаворитки.Согласиться — войти в её логово. Амадей кивнул, не меняясь в лице. Это был ожидаемый ход.       Туалетная комната Атенаис была не служебным помещением, а маленьким будуаром, утопавшим в шёлке и серебре. В воздухе висел её знаменитый, пьянящий аромат — смесь туберозы, кожи и чего-то хищного. Она стояла перед трюмо, поправляя прядь волос, когда он вошёл.       — Ах, месье де Воклен. Как любезно с вашей стороны.       — Чем могу служить, мадам? Вы ощущаете… удушье?       — О, не физическое, — она обернулась, и её улыбка была острее бритвы. — Духовное. Меня угнетает эта тягостная атмосфера подозрений, что витает в зале. Не могли бы вы её… рассеять? Для блага общества.       Она смотрела на него, и в её глазах читался вызов. Она знала. Знала, что он видел след на де Ливри. И теперь проверяла: он сыграет в её игру, станет её союзником в сокрытии, или…       — Боюсь, некоторые подозрения, мадам, имеют свойство кристаллизоваться, — мягко сказал Амадей. — Их не рассеять, можно лишь попытаться рассмотреть, что за кристалл получился. Иногда внутри оказывается весьма некрасивая сердцевина.       — Искусство, месье, часто заключается в том, чтобы не дать кристаллу сформироваться, — парировала она, сделав шаг ближе. Её отпечаток обрушился на него — сложный, многослойный, ядовитый цветок. — Или, в крайнем случае, аккуратно разбить его, пока он ещё мал. Ради сохранения красоты общей картины. Вы же ценитель прекрасного.       Это была не просьба. Это был ультиматум. Прекратить расследование. Сдать де Ливри? Нет, просто замять. Сделать «удобную» версию, как того хотел Король. Она предлагала ему место в своей системе — не врага, а полезного слуги.       — Я ценю подлинность, мадам, — ответил он, не отводя взгляда. — Даже если она уродлива. Моя присяга — ей.       Её улыбка не дрогнула, но в глазах погас свет. Они превратились в чёрные, гладкие камешки.       — Как благородно. Жаль, что подлинность — такая хрупкая вещь. Её так легко… разбить. Приятного вечера, месье де Воклен.       Он вышел, чувствуя на спине жёсткость её взгляда. Мосты были сожжены. Теперь он представлял для неё прямую угрозу. Он поспешил обратно в зал, инстинктивно ища глазами Селестину. Но её нигде не было видно. Холодный укол тревоги пронзил его. Слишком тихо.       Он почти бегом пересек боковую галерею, ведущую в зимний сад, откуда, как он заметил ранее, вышла небольшая группа гостей. И вовремя.       В полутьме, среди запаха земли и влажных листьев, он увидел её. Она стояла, прижавшись спиной к стволу огромного кадочного дерева. Перед ней, преграждая путь, стояли двое мужчин в скромных, непарадных ливреях. Не гвардейцы. Наёмные громилы. Один из них что-то говорил ей тихим, сиплым голосом, полным недобрых намерений.       Амадей не кричал. Он выхватил из внутреннего кармана не кинжал, а ещё один камешек-багат. Он сжал его в кулаке, концентрируясь на самом примитивном, животном чувстве — внезапной, парализующей панике от чужого пристального взгляда из темноты. Он не стал сам вкладывать это в них — времени не было. Он швырнул камешек на каменную плиту у их ног.       Раздался сухой щелчок. И оба мужчины, как по команде, вздрогнули и резко обернулись в пустую темноту за своими спинами, на минутку полностью забыв о девушке. Их ограниченные умы схватили примитивный отпечаток: за ними следят, их обнаружили.       — Бегите! — резко крикнул Амадей Селестине.       Она метнулась к нему, подхватив подол. Громилы, опомнившись, бросились было в погоню, но наткнулись на появившегося из-за колонны капитана де Сен-Круа, который, как и рассчитывал Амадей, проследит за ним. Капитан молча положил руку на эфес шпаги. Этого оказалось достаточно.       Выведя Селестину в освещённую галерею, Амадей обернулся к ней. Она была бледна, но слёз не было.       — Они сказали… чтобы я молчала. Иначе случится несчастье.       — Это не случайность, — сквозь зубы сказал Амадей, глядя в сторону зала, где, как он знал, восседала Атенаис. — Это было официальное предупреждение. Мне. Через тебя. Игра закончилась. Теперь начинается война.       Бал вокруг них продолжался, музыка лилась рекой, свечи источали иллюзию радости. Однако для них двоих Версаль превратился в поле битвы, где каждый тёмный уголок мог скрывать убийцу, а каждый нежный аромат — быть замаскированным ядом.

      ГЛАВА ПЯТАЯ. ЦЕНА АУТЕНТИЧНОСТИ

      Тишина в мастерской Амадея была иного свойства, чем в опочивальне маркиза. Она казалась вязкой и напряжённой, словно смола перед вспышкой огня. Он сидел напротив украденного зеркала, которое теперь покоилось на чёрном бархате. Оно было ловушкой, орудием убийства и единственной уликой. Нужно было заставить его заговорить яснее.       Де Сен-Круа, нарушив все правила, привёл сюда Селестину. Она сидела в углу на простом табурете, завернувшись в его тёмный плащ, и молча наблюдала. Капитан стоял у двери, лицо его было каменным.       — Это безумие, Воклен. Вы вызываете на себя гнев всей партии Монтеспан.       — Они уже идут за мной, капитан. — Амадей кивнул в сторону девушки. — Теперь вопрос в том, смогу ли я предстать перед Королём с доказательствами до того, как меня признают безумцем или обнаружат в Сене.       — Какие доказательства? Это зеркало? — де Сен-Круа скептически посмотрел на предмет у руках Воклена.       — Нет. Руку, которая его держала.       Амадей приготовил инструменты. На этот раз не камертон. Сегодня нужна была более грубая и опасная сила. Он достал маленькую серебряную чашу, наполнил её чистой колодезной водой, и капнул в неё три капли своей крови. Цена за правду всегда кровь. Затем он взял зеркало и, не глядя в него, медленно погрузил в воду так, чтобы задняя часть, деревянная панель, намокала. Вода была проводником, усиливающим отпечатки, связанные с предметом.       — Завяжите мне глаза, — попросил он Селестину.       Она, не колеблясь, поднялась и, взяв со свечного столика мягкую шёлковую ленту, плотно завязала ему глаза. Зрение отвлекало. Нужно было погрузиться в осязание отпечатка полностью.       — Теперь положите мои руки на раму.       Её пальцы, холодные и уверенные, взяли его кисти и прижали ладонями к резному дереву зеркальной рамы. Контакт.       Амадей выдохнул. Отказался от всех барьеров и позволил зеркалу поведать свою историю с самого начала.       Сначала — его собственная мастерская, годы назад. Страх за сестру, её кошмары после смерти родителей. Его юная, неумелая попытка помочь. Жгучее чувство вины и беспомощности, вплавленное в амальгаму. Вспышка боли. Затем — долгая тьма, ощущение пыли, холода. Кладовая или чердак.       Прыжок во времени. Новые руки. Грубые, жадные. Отпечаток слуги с потными ладонями и вороватым блеском в ауре. Кража. Быстрая, испуганная.       И снова прыжок. Руки другие. Ухоженные, но не аристократические. Руки управляющего, секретаря. Они берут зеркало почти с благоговением, заворачивают в мягкую ткань. Отпечаток — служебное рвение, смешанное со страхом перед господином. Герцог де Ливри. Зеркало переносят в его кабинет.       И вот — кульминация. Тот же кабинет. Тот же запах дорогого табака и пота под парфюмом. Герцог сидит за столом, зеркало перед ним. Но он не один. Рядом, чуть в стороне, стоит женщина. Её лицо не видно, лишь силуэт, платье, отливающее, как крыло сороки. Её голос не слышен, но её присутствие оставляет в воздухе комнаты, а значит, и в отпечатке, неизгладимый след — холодную, безошибочную логику, облечённую в сладкие интонации. Это она диктует. Она объясняет. Её тонкие пальцы в перчатках даже не касаются зеркала, они лишь указывают на него легким, изящным жестом. Идея. Исполнение. Ответственность.       Герцог кивает. Его отпечаток наполняется глупой решимостью, предвкушением милости. Он берёт зеркало, накрывает тканью. И несёт. Несёт в опочивальню маркиза. Ночь. Скрип половицы. Быстрое движение — зеркало ставится на трюмо, поворачивается определённым образом. Чувство поспешности, азарта, страха быть пойманным. И затем — уход. Ожидание за дверью. Тот самый жирный след «нетерпеливого ожидания», которое Амадей видел у кресла. И наконец — тишина из-за двери. Тишина, которая гуще крика. И чувство… удовлетворения. Глупого, животного.       Амадей рванул руки от зеркала, сорвал повязку. Его дыхание было тяжелым, как после быстрого бега. Перед глазами мелькали круги.       — Всё? — спросил де Сен-Круа.       — Всё, — хрипло ответил Амадей, вытирая пот со лба. — Герцог де Ливри — исполнитель. Он получил зеркало через своего поверенного, который купил его у вора, укравшего его у меня около десяти лет назад. Но приказ… и весь план были не его рук делом. Рядом с герцогом была она. Атенаис. Она даже не прикоснулась к зеркалу. Она лишь… внушила, дала цель.       — И это ваше доказательство? — в голосе капитана звучало отчаяние. — Вы серьёзно полагаете, что этого достаточно? Видение с завязанными глазами? Суд инквизиции примет это даже охотнее, чем Государственный совет!       — У меня есть нечто более существенное, — Амадей поднялся, подошёл к столу и открыл потайной ящик. Оттуда он извлёк небольшую книгу в кожаном переплёте — журнал учёта. — Реестр имущества из моей старой парижской мастерской, копию которого я когда-то передал в полицию. Здесь под номером семнадцать значится: «Зеркало квадратное, в серебряной оправе с чернением, работа лиможских мастеров, около 1655 года». Описание и инвентарный номер, — он ткнул пальцем в мелкие цифры, выгравированные на задней панели зеркала, — совпадают. Это моя вещь. А здесь, — он перевернул страницу, — расписка управляющего герцога де Ливри, выданная известному скупщику краденого мсье Бертрану. В документе указано, что «предмет интерьера» передан для украшения нового кабинета. Дата — месяц назад. Всё сходится.       Де Сен-Круа схватил журнал, его глаза быстро бегали по строчкам. В них загорелась искра надежды.       — Это… это уже что-то. Это ставит де Ливри в непосредственную связь с орудием убийства. Но что касается маркизы де Монтеспан…       — До неё никогда не добраться напрямую, — спокойно перебила Селестина. — Она — тень, всегда на два шага впереди. Но если тень настигнет де Ливри, если он заговорит от страха…       — Он не заговорит, — мрачно констатировал Амадей. — Его найдут мёртвым раньше. Или объявят безумным. У неё есть план на все случаи. Но… — он пристально посмотрел на капитана, — у нас есть час, максимум два, пока она не узнает, что зеркало у меня. Я иду к Королю прямо сейчас. С журналом и… с зеркалом. Вы, капитан, должны арестовать управляющего герцога и скупщика Бертрана. Тихо и быстро.       Де Сен-Круа кивнул, уже поворачиваясь к выходу.       — А как же я? — спросила Селестина.       Амадей взглянул на неё, на её безупречный, теперь обезображенный облик. Он осознал, что существует цена выше его статуса или даже жизни.       — Вы, — произнёс он, подходя и беря её за руку, — пойдёте со мной. Здесь вам больше не безопасно. Если я паду, вы последуете за мной. Если я выстою... вам всё равно нет места здесь. Ваша репутация разрушена. Вам нужен свидетель. Я буду им.       Он не ждал согласия. Но почувствовал её решимость, похожую на его собственную — готовность сжечь мосты.       Дорога в апартаменты Короля казалась бесконечной. Шёпот придворных, провожающих их взглядами, звенел в ушах. Но их впустили. Людовик был в своём кабинете, один, если не считать двух неотлучных секретарей. Он просматривал бумаги, когда Амадей, не дожидаясь объявления, вошёл и опустился на одно колено, положив перед собой свёрток с зеркалом и раскрытый журнал.       — Ваше Величество. Прошу прощения за вторжение. Дело об убийстве маркиза д’Эрблена разрешено.       Людовик медленно поднял голову. Его взгляд задержался на Амадее, затем на бледной Селестине, которая присела в глубоком реверансе, и, наконец, на бархатном свёртке.       — Встаньте и говорите, — велел он.       И Амадей заговорил. Чётко, без эмоций, как отчитывается инженер о поломке механизма. Он рассказал о природе зеркала, о краже в прошлом, и о цепочке событий, которая вела к герцогу де Ливри. Он не произнёс имени Атенаис ни разу. Он лишь сказал: «Есть все основания полагать, что месье де Ливри действовал не по собственной инициативе, а следуя более изощрённому умыслу». Он представил журнал, указал на инвентарные номера.       Король слушал молча. Его лицо было маской. Когда Амадей закончил, в комнате стояла тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в камине.       — И где же герцог де Ливри сейчас? — спросил наконец Король.       — Капитан де Сен-Круа отправился за ним, Ваше Величество.       — Опережая мой приказ.       — Спасая доказательства, Ваше Величество, — твёрдо сказал Амадей. — Каждая минута промедления на руку тем, кто хочет замести следы.       Дверь кабинета распахнулась. Вошёл не де Сен-Круа. Вошёл обер-гофмейстер, смертельно бледный.       — Ваше Величество… Страшная новость. Герцог де Ливри… только что найден в своих покоях. Он… он наложил на себя руки. Оставил письмо. Признаётся в убийстве маркиза из ревности к его невесте. Пишет, что свёл счёты с жизнью от угрызений совести.       Удар был настолько очевиден, настолько предсказуем, что Амадей почувствовал не гнев, а горькое восхищение. Чисто, быстро, без шума. Пешка принесена в жертву, чтобы защитить ферзя. И партия окончена.       Людовик посмотрела на Амадея. Его взгляд был спокойным и решительным, в нём не было ни гнева, ни сожаления.       — Вы слышали, месье де Воклен? Дело закрыто. Убийца найден и сам вынес себе приговор. Правосудие свершилось.       — Но, Ваше Величество, замысел… подстрекатель…       — Дело закрыто, — повторил Король, и в его голосе зазвучала сталь, та самая, что лежала в основе его власти. — Вы проделали ценную работу. Вы подтвердили алиби мадемуазель де Керфолек и нашли орудие преступления. Франция вам благодарна.       Амадей понял. Это был конец. Не правды, а его миссии. Король выбрал стабильность. Выбрал удобную ложь, которую ему так искусно подали.       — Однако, — продолжал Людовик, и его взгляд стал пронзительным, — ваши методы… вызывают смуту. Ваше присутствие при дворе стало источником раздора и нездоровых слухов. Ваша магия, столь полезная в мирное время, в час кризиса оказалась… дестабилизирующим фактором.       Селестина сделала шаг вперёд, но Амадей едва заметным жестом остановил её.       — Я понимаю, Ваше Величество, — тихо сказал он.       — Я уверен, что понимаете. Поэтому я принял решение. Вы, месье де Воклен, освобождаетесь от должности Королевского Гаранта Аутентичности. Вам будет выплачено годовое жалование. Вам предписывается в течение суток покинуть Версаль и пределы Иль-де-Франса. Вам запрещено возвращаться ко двору без особого вызова. Мадемуазель де Керфолек, несмотря на свою невиновность, оказалась в центре скандала. Она также должна покинуть двор. Её семье назначат… определённые компенсации.       Это было не наказание. Это было очищение. Их вычёркивали из истории Версаля, как ошибку в тексте.       Амадей склонил голову. Бороться было бессмысленно. Он поднял взгляд и встретился глазами с Королём в последний раз. И в глубине тех холодных, небесных глаз он увидел не гнев, а нечто вроде… сожаления. Людовик всё знал. Понимал, что ради общего блага он жертвует правдой и теми, кто её защищает. Но он был Король. Его обязанность — служить всему государству.       — Благодарю за милость, Ваше Величество, — сказал Амадей, и это были самые искренние слова за весь вечер. Потому что милостью действительно была не казнь.       Через час они уже были в его мастерской, собирая немногие вещи, которые он мог взять с собой. Де Сен-Круа помогал молча, его лицо было мрачным.       — Я мог бы… — начал капитан.       — Не надо, — прервал его Амадей. — Вы сделали всё, что могли. Останьтесь здесь. Кто-то же должен помнить, как всё было на самом деле.       Он взглянул на Селестину. Она собрала свой маленький узелок.       — Куда мы отправимся? — спросила она просто.       — Сначала в Бретань, к твоим родным. А потом… увидим. Мир велик, и повсюду есть вещи, требующие подлинности, — с горечью проговорил он.       Он взял зеркало, посмотрел на своё отражение. Усталое лицо, но в глазах светилась новая, неизведанная жизнь. Затем он завернул зеркало в бархат и оставил на столе. Пусть останется здесь, в его последнем убежище, как символ прошлого и прощания с жизнью, которую он, как ему казалось, оставил навсегда.

      ЭПИЛОГ. ЗЕРНО В ПЛОДЕ

      Их выпроводили через чёрный ход, как выносят мусор, чтобы не испортить вид парадных залов. Карета без гербов ждала во внутреннем дворе конюшен, куда даже дневной свет падал скупо и нехотя. На подножке стоял капитан де Сен-Круа, его лицо в предрассветных сумерках было высечено из того же камня, что и стены.       — Карета довезёт вас до Лувра. Там пересядете на почтовую. Маршрут составлен, — он говорил отрывисто, избегая смотреть в глаза Амадею. — Деньги, документы — внутри.       — А наша тюремщица? — спросила Селестина. Её голос был спокоен, но в нём слышалась та же сталь, что и в словах капитана. Она имела в виду мадам де Ланжак, гувернантку, которая была её тенью и цепью последние недели.       — Мадам де Ланжак получила новое назначение. К младшей принцессе де Конти. Она уже покинула ваши покои.       Это было первое, что их объединило в тот миг: тихое, обоюдное чувство освобождения от давящей опеки, от этого воплощения чуждых им правил. Мадам де Ланжак не была злодейкой. Она была стражем порядка. Однако теперь этот порядок оказался отвергнут ими.       Селестина повернулась к Амадею. Она была в простом дорожном платье цвета темного сланца, её волосы убраны под чепец. Она выглядела не изгнанницей, а путешественницей, и в этом была её первая маленькая победа.       — Вы поедете со мной в Бретань, месье де Воклен? — спросила она. Не «куда вы поедете?», а конкретно. Она уже строила планы, в которых он присутствовал.       — Мне, кажется, запретили выбирать направление, — сухо парировал он, глядя, как кучер поправляет упряжь.       — Вам запретили возвращаться. Дорог на восток и юг много. — Она сделала паузу. — Мои родные в Бретани… они не спросят, как вы попали ко двору. Они спросят, что вы умеете делать руками. Там ценят умения, а не титулы. Вы сможете найти там убежище. Мне… будет спокойнее.       Это был её первый шаг. Она не просила защиты. Она предлагала убежище. В этом слове таилось не просто место для ночлега, а молчаливое признание: «Ты знаешь правду. Ты видел меня настоящую. С тобой я могу быть собой. Теперь только мы знаем, что произошло на самом деле.»       Амадей внимательно посмотрел на неё. На эту чистоту отпечатка, которая теперь была не абстрактной идеей, а конкретным решением. Он кивнул. Кивок был коротким и безэмоциональным. Не из благодарности. Из холодного расчёта. Она оказалась права. У неё было убежище. У него — лишь враги и слухи. Это был союз, основанный на прагматике. Пока что.       Путь длиной в неделю стал для них вторым, молчаливым судом. Не было ни придворных, ни слуг — только они, толчки колёс по скверным дорогам, скудные трапезы в постоялых дворах и ночи в смежных номерах с тонкими стенами. Сначала они говорили только о необходимом: «Передайте хлеб», «Здесь, кажется, поворачивать», «Извозчик говорит, задержимся из-за размытой дороги».       Молчание между фразами было густым, неловким. Они были как два раненых зверя, загнанных в одну клетку, ещё не решивших, представляют ли они угрозу друг для друга.       На третий день ситуация изменилась. На станцию прибыл гонец, одетый в ливрею одного из герцогов, поддерживавших партию Монтеспан. Увидев их за столом в углу трактира, он на мгновение замер, и на его лице отразилось не любопытство, а нечто вроде страха и брезгливости. Тихо перебросившись парой слов со смотрителем, он бросил на них ещё один короткий взгляд. Никто не подошёл к ним, но хлеб, который им подали, был черствее обычного, а вино — кислее.       В ту ночь Амадей услышал тихие, размеренные шаги за стеной. Кто-то расхаживал туда-сюда, словно тигр в клетке. Он понял, что это она. Она чувствовала то же, что и он: не боль изгнания, а унижение от этого всевидящего, презрительного остракизма. Их изгнали не только из Версаля. Они оказались вне человеческого общества.       На следующее утро, садясь в карету, Селестина сказала, глядя прямо перед собой:       — Он боялся нас. Гонец.       — Не нас, — поправил Амадей, принимая от ямщика плед. — Он боялся клейма, которое теперь на нас стоит. Заразы правды.       — Это одно и то же, — она наконец посмотрела на него, и в её глазах не было ни страха, ни слёз. Была усталая ясность. — Мы теперь одна болезнь на двоих, месье де Воклен.       Это было второе, что их связало. Общая болезнь. Общая изоляция. С тех пор в карете не было неловкости из-за молчания. Оно стало естественным. Они могли молча смотреть на мелькающие за окном поля, и это их не тяготило. Это было спокойное согласие двух солдат, которые вместе прошли через тяжелое испытание.              К пятому дню иссякли даже необходимые слова. И тогда Селестина, к его удивлению, заговорила о чём-то постороннем. О том, как в Бретани ловят крабов во время отлива. О морских травах, которые используют для окраски шерсти. О суевериях своих предков, связанных с менгирами. Она говорила не для поддержания беседы. Она рисовала ему карту новой, неизвестной ему земли. Делилась знанием, которое было её единственным капиталом.       А он, в ответ, однажды вечером, когда они сидели у камина в очередной конуре, названной постоялым двором, рассказал ей не о магии, а о её побочных эффектах. О том, как после чтения сильного отпечатка он сутки не мог различить вкус соли и сахара. О том, как иногда ему снились чужие сны. Это были не секреты ремесла, а признания в слабостях. Он платил ей той же монетой — правдой о себе, которая тоже была формой карты. Карты того, с кем она теперь в одной лодке.       К тому моменту, когда вдали показались первые, серые, ощетинившиеся скалы Бретани, они уже были не изгнанником и его подопечной. Они были компаньонами по бегству. Доверие между ними было того сорта, что рождается не в радости, а в общем дискомфорте, в совместном наблюдении за тем, как мир отворачивается от тебя. Оно было хрупким, лишённым сантиментов, но практичным и прочным, как хорошие дорожные башмаки.       Бретань не встретила их — она поглотила. Не ласковым прибоем, а ледяными, солёными брызгами в лицо, которые высыхали, оставляя на коже стягивающую маску. Дорога из блестящего ада Версаля в каменный ад Керфолеков заняла неделю, и с каждым лигом пейзаж менялся, словно сдирая с них тонкую позолоту цивилизации. Леса становились гуще и темнее, небо — ниже и тяжелее, а молчание — не придворным, полным намёков, а глухим, как земляная насыпь.       Когда карета остановилась перед мрачными воротами Керфолеков, и Амадей помог ей выйти, его жест уже не был формальной учтивостью. Это была автоматическая реакция на неровность камня под её ногой. А её кивок «спасибо» не был благодарностью дамы кавалеру. Это был знак соратнику: «Мы доехали. Первый этап пройден».       Поместье не было замком. Это была крепость-некрополь, вросшая в скалу над бурлящим морем. Серый гранит, почерневший от вековых штормов, не отражал свет — он пожирал его. Их прибытие не вызвало суеты. Старый привратник, лицо которого напоминало высохшую кору дуба, молча отворил скрипучую калитку в стене, достаточно широкую, чтобы пропустить одну подводу. Ни поклонов, ни приветствий. Только взгляд, оценивающий не гостей, а потенциальную обузу.       Их приняла Ивонна де Керфолек, дальняя кузина, чей возраст было невозможно определить. Она была похожа на саму крепость — угловатая, серая, состоящая из прямых линий и неумолимых углов. Её отпечаток, который Амадей, к своему удивлению, уловил даже без усилий, был прост и монолитен, как скала: верность долгу, презрение к суете, глубоко запрятанная, окаменевшая горечь.       — Комнаты в башне, — сказала она, не предлагая еды или питья. — Топите сами. Воду носят с колодца. О Версале здесь не говорят.       Это не был упрёк. Скорее, констатация неизбежного. Версаль казался другой реальностью с собственными законами, которые здесь не действовали. Их взгляды на мгновение пересеклись, почти неуловимо. В них не было страха, только понимание. «Да, будет нелегко. Но мы уже вместе. Мы знаем, каково это — быть рядом в трудные времена».       Их «комнатами» оказались две бывшие караульные кельи в круглой башне, соединённые низкой аркой. Каменные стены толщиной в локоть, крошечные бойницы вместо окон, камин, больше похожий на пещеру. Воздух пах столетиями сырости, дыма от грубого торфа и молчаливого отчаяния.       В первые дни Амадей ощущал себя призраком. Его магия, отточенный инструмент для чтения тончайших нюансов лжи и страсти, здесь билась вхолостую, как сабля о гранит. Что можно прочесть на этих стенах? Отпечаток бесконечного дозора, скуки, ветра? Он попытался было настроиться на Селестину, пока она спала, но поймал лишь смутный сон о море — простой, мощный, лишённый двойного дна. Это раздражало и пугало. Он был виртуозом, лишённым своего мастерства.       Он не прикасался к сундуку с инструментами. Спрятал его в самый тёмный угол и накрыл куском грубого холста. Словно хоронил. Иногда по ночам просыпался с чётким ощущением, что пальцы сами по себе складываются в знакомый жест, будто вращают невидимый камертон. Тогда он вставал, подходил к бойнице и дышал ледяным воздухом, пока судорога в руках не проходила. Это была не ностальгия. Это была ломка.       Селестина, напротив, будто сбросила невидимые цепи. На третий день она исчезла с утра и вернулась к вечеру с мокрым подолом и руками, испачканными землёй. Она не улыбалась — улыбка здесь казалась бы гримасой. Но в её глазах появилось сосредоточенное выражение, которого Амадей не видел даже в комнате допроса.       — Что ты делала? — спросил он, разогревая на огне скудную похлёбку.       — Считала запасы в амбаре с управляющим. Потом ходила к ручью. Там мох на камнях особенный, он хорошо впитывает влагу, его можно использовать для перевязок.       Она говорила о конкретных, осязаемых вещах. О хлебе, воде, мхе. Её чистота, которая в Версале была абстрактной добродетелью, здесь начала обрастать плотью и делом. Она больше не была «невинной жертвой», а наследницей обедневшего рода, исследующей своё разрушающееся царство.       Прошла неделя. Две. Они жили в ритме замка: подъём на рассвете, скудная еда, долгие часы, наполненные не разговорами, а совместным молчанием. Они учились понимать друг друга без слов, особенно Амадей, который чутко улавливал малейшие детали: вздох, движение руки при отодвигании тарелки, позу у огня. Это был новый, медленный, мучительно честный язык.       Однажды вечером, когда шторм особенно яростью обрушился на башню, завывая в бойницах, Селестина вошла в его келью. В руках она держала светильник и потрёпанный кожаный футляр, знакомый Амадею до боли.       — Это пришло сегодня с оказией из Ренна. Передали через кузена Иво. На твоё имя, — сказала она, не протягивая футляр сразу. Её взгляд был полон вопросов и предостережений.       Амадей почувствовал, как в груди что-то сжалось, холодное и тяжёлое. Он знал, что внутри, ещё не открывая. Знание приходило не как догадка, а как физическое воспоминание — вкус медной гнили на языке, дрожь в руках.       — Открой, — тихо сказал он.       Она положила футляр на грубый деревянный стол. Замок щёлкнул с тихим, зловещим звуком. Внутри, на выцветшем бархате, лежало Оно. Зеркало. Но не совсем то, яркое, ядовитое. Его рама была покрыта ровным, матовым слоем чёрной эмали. Она не блестела. Она поглощала свет, как та самая скала за окном. Это был саван. Гроб для прошлого. К футляру была приколота записка. Почерк был чётким, безличным, выведенным словно под линейку:       «За ненадобностью. Возможно, пригодится. Ценность предмета — в его истории. История — в его тишине.»       Ни подписи. Ни намёка. И в этой полной анонимности была чья-то мощная, безошибочная воля. Кто-то приказал не уничтожить улику, а переделать её. Обезвредить. И отослать ему. Это был не подарок и не насмешка. Это был артефакт. Символ. И вызов.       Амадей не дотронулся до зеркала. Он смотрел на своё смутное, искажённое отражение в затемнённом стекле. Оно было похоже на него — контуры угадывались, но суть была скрыта, поглощена тьмой.       — От кого это? — спросила Селестина. В её голосе не было страха. Была та же аналитическая напряжённость, что и у него.       — Не знаю. Де Сен-Круа не осмелился бы на такое. И это не его стиль — анонимность. Это кто-то при дворе, кто предпочитает оставаться в тени. Кто-то, кто наблюдал. Кто… оценил мою работу иначе, чем Король, или кто хочет продолжить её не выдавая себя.       — Он опасен?       Амадей медленно выдохнул, оторвав взгляд от зеркала.       — Любой, кто обладает властью и тайной, опасен. Но эта опасность… пахнет не испорченным мёдом. Она пахнет старым пергаментом и холодным расчётом.       — Что ты будешь делать?       — Ничего. Пока что — ничего.       Амадей закрыл футляр с глухим стуком. Он словно хоронил прошлое во второй раз. Затем поставил его на каменный выступ камина, как memento mori, но напоминание не о смерти, а о той жизни, которая едва не разрушила его.       Дни текли своим чередом. Зеркало на полке больше не несло зла, оно просто было. Молчаливое, чёрное, тяжёлое. Амадей начал выходить за пределы замка. Сначала недалеко — к ручью. Затем его прогулки стали длиннее, и он добрался до пустынного берега, усеянного камнями. Он смотрел не на красоту моря, а на его механику. Его завораживал неумолимый ритм приливов и разрушительная сила воды, точащей камень.       Амадей размышлял о своей магии. Ему казалось, что это не искусство, а природное явление. Как воду, её можно было остановить, но не уничтожить. Вопрос был в том, как направить эту силу, чтобы она не разрушала его душу, а создавала что-то иное?       Селестина нашла его там однажды, когда он сидел на валуне, мокрый от брызг.       — Ты ищешь ответы в волнах? — крикнула она против ветра.       — Я ищу точку опоры, — крикнул он в ответ. — В Версале она была в титуле, в долге перед Королём, в правилах игры. Здесь этого нет.       — Может, она не снаружи, — сказала она, подходя ближе.Ветер освежил её лицо, а глаза блестели. — Может, её не нужно искать. Её надо построить.       Он посмотрел на неё и вдруг с жестокой ясностью осознал, что они оба — как эти бретонские камни. Их прежние формы — блестящий царедворец, нежная невеста — были срезаны, отполированы и разбиты версальским штормом. Теперь они лежали в груде обломков. И из этих обломков можно было сложить что-то новое. Не обязательно красивое. Но прочное.       Вечером того же дня, когда они сидели у огня, деля последний кусок пирога, она положила перед ним на стол ещё один конверт. Он был иного качества — плотная, дорогая бумага, сургучная печать с незнакомым, но внушительным гербом: двуглавый орёл, но в странной геральдической манере.       — Из Нанта. Через банкирский дом. Заказное.       Амадей взвесил конверт в руке. Он был лёгким и невероятно тяжёлым одновременно. Он сломал печать. Запахло дорогими чернилами и чужими землями. Он начал читать про себя, затем, почувствовав её взгляд, вслух, переводя с формального французского на их общий, простой язык:       «Месье де Воклен (ибо мы уверены, что обращаемся именно к вам).       Слухи о мастере, способном отличить подлинную суть вещи от искусной подделки, дошли и до наших краёв. Мы не спрашиваем, как вы это делаете.              Нас интересует результат.       В наших землях назревает династический кризис необычайной сложности. На кону — подлинность завещания, законность рождения и, как следствие, судьба целого княжества. Документы проверяли лучшие юристы и каллиграфы. Они безупречны. И тем не менее, сомнения гложут. Сомнения, которые, как мы понимаем, лежат вне плоскости чернил и пергамента.       Мы предлагаем вам позицию консультанта. Безопасность, щедрое вознаграждение и полную свободу действий в пределах поставленной задачи. Ваше прошлое нас не интересует. Интересует лишь ваше уникальное восприятие.       Если наше предложение найдёт у вас отклик, ваш ответ может быть передан через тот же банкирский дом в Нанте…»       Он опустил письмо. Тишину нарушал только треск поленьев и завывание ветра в трубе. Он смотрел на пламя в камине, которое отражалось теперь в матовой, чёрной поверхности зеркала на столе.       — Ну? — сказала Селестина. В её голосе не было ни надежды, ни страха. Было ожидание его решения. Она уже не была той девушкой, которую нужно было спасать. Она стала той, с кем можно было идти в бой.       Он повернулся к ней. Её лицо в полумраке было серьёзным. Её отпечаток, который он теперь чувствовал без всяких инструментов, просто кожей и сердцем, был сложным, сильным, настоящим.       — Что ты об этом думаешь? — спросил он. Впервые за много лет он спросил чьего-то совета по-настоящему, а не для того, чтобы проверить собеседника.       — Я думаю, — медленно сказала она, — что ты обречён быть тем, кто ты есть. Как и я обречена быть бретонкой. Можно покрасить раму в чёрный цвет. Но стекло останется стеклом. Вопрос в том, что ты позволишь ему отражать.       Он снова взглянул на письмо. На предложение снова окунуться в мир интриг, лжи и опасности. Но на этот раз — на своих условиях. Не как слуга, а как специалист. Не ради призрачной благосклонности Короля, а ради конкретного дела, которое бросало вызов его мастерству.       За окном бушевала буря, ветер с силой врывался в расщелины гранита, словно стремясь смести всё старое. Он протянул руку и мягко взял её ладонь. Но это было не для собственного утешения. Это было для того, чтобы почувствовать её пульс, чтобы понять, что она здесь, рядом.       — Хорошо, — тихо сказал Амадей де Воклен. — Но мы отправимся в путь вместе.       Он не стал писать ответ сегодня. Он положил письмо рядом с чёрным зеркалом. Пусть полежит. Пусть идея созреет, как тяжёлый, тёмный плод на ветру с континента.       Он погасил свечу. В комнате остались только красные угли в камине да слабый отблеск на чёрной эмали рамы. Они сидели в тишине, слушая, как за стенами их новой, суровой, но честной крепости бушует море. Одна история закончилась. Готова была начаться другая. И впервые за долгое время это не пугало его, а будоражило. Как запах грозы перед штормом. Как первый, ещё не расшифрованный отпечаток на странице новой, неизвестной книги.       Конец.

***

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА

И вот мы поставили точку. Или, скорее, многоточие. Эта маленькая история — «Эфирный Париж» — для меня больше, чем просто фанфик. Это первый камень в фундаменте собственного авторского мира. Мира, который долго жил у меня в голове, требовал выхода и наконец-то обрёл его в этой миниатюре о блеске, лжи и цене подлинности. Я не буду притворяться, что изобрела велосипед. Истории о магах при дворе Короля-Солнца, об интригах Версаля — жанр существующий и любимый. Но мне хотелось подойти к нему с иного ракурса. Не с позиции грубой силы или эпических заклинаний, а с точки зрения магии как тончайшего ремесла, искусства видеть невидимое. Магии, которая не сильнее шпаги, но опаснее её, потому что бьёт прямо в душу. И героя, который не бунтарь и не сверхчеловек, а уставший циник, вынужденный вступить в бой именно потому, что слишком хорошо видит правила игры. Амадей и Селестина прошли через свой маленький, но выстраданный ад. Они заплатили высокую цену за право остаться собой. Их история здесь — закончена. Они уехали в сырую бретонскую ночь, оставив за спиной позолоченную ложь Версаля. Они обрели друг в друге опору, а не сказочный «хэппи-энд». Они выжили. И этого пока достаточно. Но что, если… Что если их путь только начинается? Письмо из германских земель — не просто красивая деталь. Это семя. Семя большой истории, которая зреет у меня в планах. Я мечтаю развернуть большую эпопею, роман-серию в этой вселенной. Где альтернативная магическая Европа XVII-XVIII веков будет жить, дышать и интриговать по своим, жёстким законам. Где новые герои — дипломаты и шпионы, учёные-маги и вольные духом авантюристы, принцессы и пираты — будут сталкиваться с заговорами, угрожающими самим основам реальности. Где магия «Эфирных Отпечатков» Амадея окажется лишь одной из многих причудливых и опасных дисциплин в арсенале человечества. И да, в этой большой истории Амадей и Селестина будут второстепенными, но очень важными героями. Мы обязательно встретим их на перекрёстках сюжета. Они станут теми, к кому новые протагонисты будут обращаться за советом или помощью. Теми, чей прошлый горький опыт сможет указать путь. Или создать новые проблемы. Они не ушли на покой. Они просто вышли на другую, более масштабную сцену. Эта мини-история — приглашение. Проба пера. Росток. Я хотела проверить, сможет ли этот мир, эта магия, эти характеры зацепить не только меня, но и вас, дорогие читатели. Поэтому ваш отклик для меня бесценен. Каждая строчка в комментариях, каждый лайк, каждое добавление в избранное — это не просто цифра. Это сигнал: «Да, тут есть жизнь! Продолжай!». Если эта история отозвалась в вас, если вам интересно, что было ДО (как юный Амадей открыл в себе свой дар?) или что будет ПОСЛЕ (куда приведёт их дорога и с какими новыми лицами и вызовами столкнутся герои в большом мире) — дайте мне знать. Ваша поддержка и интерес — единственное, что может превратить этот «росток» в раскидистое, сложное и захватывающее дерево большой саги. Спасибо, что прочитали до конца. Спасибо, что разделили со мной этот кусочек магического Версаля. С надеждой на новые встречи в этом мире, Ваш автор.