саспенс

На языке Олежи осели чаинками слова— он молчит. Антон рядом крутится, упрямо пытаясь придать своим волосам как можно больше небрежный и лохматый вид. Взгляд Душнова и тяжелую тишину, повисшую между ними, он с такой же поразительной упрямостью либо игнорирует, либо всё же не замечает. Олеже очень хотелось верить, что всё-таки не замечает. Вокруг валяется множество самых разных вещей: от дорогущей помады до расшнурованных берцев. Хаотично смялся плащ — Олежа поднимает его, поджимает губы и взглядом сверлит Антонову спину. Никакой реакции не следует, поэтому парню остаётся лишь тяжело вздохнуть и кинуть предмет одежды на спинку дивана, а после удалиться искать утюг. Он не находится. — Антон, где у тебя утюг? — выходит уж слишком раздражённо, за что Душнов бросает на своё отражение укоризненный взгляд, но наперекор совести видит в нём не укор, а бесконечную усталость. — у меня отпариватель, поищи его в шкафу. – доносится уже из коридора. Даже так. Олежа открывает шкаф, старается не разглядывать дорогие рубашки и пиджаки, старается игнорировать яркое жёлтое пятно складного стульчика в углу комнаты. Цепляется взглядом за отпариватель и достаёт, разглядывая. Проверяет, есть ли там вода, включает в розетку и под мелодичное пыхтение прибора начинает разглаживать заломы на ткани. Педантично дотошно избавляется от каждой складочки, представляя, что делает это в самый последний раз. Точно-точно в последний. С злобой запихивает отпариватель обратно в шкаф, захлопывает его и сердится на себя — очень не вовремя, очень по-детски он обижается, но поделать с этим ничего не может. Чувства засели в глотке и скребутся об метафоричный комок слёз. Аккуратно расправляет плащ, оценивающе смотрит: всё чудесно. «Иначе ты и не можешь» сказал как-то Антон и у Олежи эта фраза засела в голове ещё очень надолго. Засела, как и фраза «я бы без тебя загнулся», как и «я очень ценю твою помощь». Как и смазанные объятия в переулке между бегом от полицейских и напряжённым молчанием в машине, где дрожащие руки ходили ходуном.   Нарочито громко вздохнув, он вошёл в комнату, где Антон уже расправлялся с шнуровкой на берцах. Поднял голову, мазнул взглядом по Душнову и кивнул, увидев выглаженный плащ, который тут же повесили на спинку стула. Олежа заглушил подступающую истеричную усмешку и сел рядом, стараясь не слышать и не видеть Звёздочкина. Абстрагироваться от него, закрыть уши и глаза, бальзамировать, как у мумий, всё тело, чтобы не чувствовать его касания. Потому что иначе он не сможет противиться и обижаться дальше.   Потому что Антон умел взглядом просить остаться и выслушать, умел поглаживаниями вдоль локтя просить прощения, умел словами вырвать из груди сердце и даже не дрогнуть. Душнов, несомненно, любил Дипломатора—это было их с Антоном детище, сотканное из бессонных ночей, множества ссор и разногласий. Цитирующий Ремарка и Пушкина, поднимающий руки к небу, призывая к переменам, Дипломатор был. есть. и будет. А жаль. Из Антона в нём было его лицо, голос, харизма. Из Олежи—слова и красивые речи. Не любить народного героя было не то чтобы тяжело, это было почти кощунством, которое позволяли себе лишь те, кого правда задевала, резала слух. В чём, собственно, и была его цель.     — Поможешь? — Звёздочкин протягивал парню помаду, заглядывая в чужие океаны, и доверительно улыбался. Олежа, естественно, согласился. Он всегда соглашался.  Непозволительно близко—наклонись вперёд и касайся носом чужой щеки. Обнимай чужие углы плеч, скользи губами по мочке уха и тихо радуйся своему счастью.  Но ярким знаком запрета горит красный цвет помады на лице. Душнов сосредотачивается на нём, не думая о постороннем, не думая об Антоне, что открыл глаза и смотрел на его лицо. — Ты зол? – чужое дыхание опалило где-то выше скулы. Неожиданный вопрос прошёлся вдоль нервных окончаний пальцев, электризуя и без того кипевшую кровь в венах. — С чего ты взял? — Олежа помолился, чтобы Антон не заметил случайно дрогнувшую руку. Сосредоточенно свёл брови к переносице. — Ну я же вижу, как ты недовольно меня взглядом прожигаешь и прекрасно слышу, как обиженно сопишь. — Антон протянул руку к чужой щеке, проведя по ней пальцами. Ответа не последовало. Ладонь скользнула по линии подбородка, очертила контур лица и погладила висок. «Стреляй» подумал Олежа, закрашивая помадой под заломами бровей.  — Молчишь... — в голосе Антона прозвучала тоска. Странно даже для него. — Антон, если будешь отвлекать меня, то уйду. — наконец подал голос Душнов, хмурясь. Внутри всё дрожало. Хотелось заплакать. Он не хотел реагировать так резко, но обида брала верх над разумом. «Понял» губами прошептал Звёздочкин и убрал руку.   Что-то внутри заскулило. Почему Олежа писал тексты, в которых призывал говорить, но сам не мог поговорить с самым важным для него человеком?     Приготовления были закончены, Антон читал текст на листе, вслух иногда проговаривая некоторые реплики. Душнов помявшись, потоптавшись, подошёл и взял за руку, обнял. Тоскливо уткнулся носом в чужое плечо, вдохнул знакомый аромат духов, прикрыл глаза. Его обняли в ответ. — Так и не ответил, почему злишься. — Звёздочкин отложил текст и погладил нежно по черным кудрям.  — Всё мандражирую, прости. – глухо ответил Олежа куда-то в изгиб шеи. — И всё же, не стоит. Я уже было решил, что обидел тебя. — Частично. — Даже так? Антон наклонился и губами мазнул по переносице, спустился к кончику носа, пачкая помадой. — Антон, ты... Губы тянули, скользя по скулам, задерживаясь под бровью, пока наконец-то не спустились к чужим губам. Прислонились едва ощутимо, почти фантомно. Задержались на пару секунд и отстранились, оставаясь очередным воспоминанием. — Подлец. – закончил свою фразу Олежа на выдохе. — Подлецу всё к лицу, верно? – подмигнул парень, опуская руки на острые плечи. Душнов наконец улыбнулся и в полутьме коридора разглядывал чужие медовые глаза. — Не то слово. Прислонил ладонь к виску, пригладил взлохмаченные волосы. — Стреляй. – озвучил Антон мысль Олежи, пронесшуюся у него в разуме часом ранее. Олежа обречённо выдохнул и потянулся за поцелуем.