Умрёшь ради меня

Чонин никогда не понимал, почему именно Сынмин так держится за него. Он не видел в этом ничего особенного. Не видел ценности. Не видел смысла. Сынмин был рядом всегда. Слишком часто. Слишком близко. Его забота давила, его взгляд раздражал, его тихий голос бесил сильнее крика. Чонин не просил об этом. Он не просил, чтобы его ждали. Не просил, чтобы его понимали. Не просил, чтобы его любили. А Сынмин всё равно любил. Он любил так, будто без этого не мог дышать. Будто каждый день без Чонина был медленной смертью. Он не умел по‑другому. Его чувства не знали меры, не знали границ, не знали самосохранения. Он обнимал осторожно — так, будто боялся спугнуть. Он смотрел долго — будто запоминал. Он улыбался даже тогда, когда внутри всё ломалось. Чонин это видел. И ненавидел. Не потому что Сынмин был плохим. А потому что его любовь была зеркалом, в котором Чонин видел то, от чего бежал — уязвимость, зависимость, слабость. У Сынмина не было никого, кроме него. Родители давно перестали интересоваться его жизнью — слишком «неудобный», слишком тихий, слишком не такой. Друзья исчезали быстро: кому нужен человек, который всегда ставит другого выше себя? В итоге остался только Чонин. Он называл его другом. Убеждал себя, что дружбы достаточно. Что этого должно хватить. Но каждую ночь, лёжа в темноте, Сынмин ловил себя на мысли: «Если бы он сейчас исчез, я бы исчез вместе с ним». Чонин же не чувствовал привязанности. Он разговаривал с Сынмином по привычке. Отвечал — потому что надо. Терпел — потому что не хотел конфликтов. Но внутри — пустота. И раздражение. Если бы можно было, он бы вычеркнул Сынмина из своей жизни. Если бы можно было, он бы сделал вид, что никогда его не знал. Он не знал, что иногда слова — это приговор. Тот день начинался как обычно. Небо было серым. Воздух — тяжёлым. Мир — равнодушным. Но для Сынмина этот день был последним шансом. Он долго готовился. Репетировал слова. Переписывал признание в заметках, стирал, писал заново. Его руки дрожали, сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Он знал, что может услышать отказ. Он готовил себя к этому. Но он не был готов услышать ненависть. Он увидел Чонина с другом. Они смеялись. Искренне. Так, как Чонин никогда не смеялся рядом с ним. В груди что‑то болезненно сжалось. «Ничего. Просто поговорить. Просто сказать». — Привет, Чонин… — голос был тише обычного. — Мы можем поговорить? Чонин даже не посмотрел на него. — Не сейчас, хён. Я занят. — Я ненадолго… — Я сказал — не сейчас. Сынмин всё равно стоял. Потому что если уйдёт сейчас — второго шанса не будет. — Пожалуйста… — Ладно. Быстро. И уходи. Они отошли. Сынмин чувствовал, как каждая секунда тянется вечностью. — Ты будешь говорить или мне уйти? — резко. — Мы ведь… давно знакомы, — начал Сынмин, запинаясь. — Если ты это называешь дружбой. Эти слова резанули больнее, чем пощёчина. — Я не буду тянуть… — он глубоко вдохнул. — Ты мне нравишься. Тишина. — И? — Я… я хотел спросить… может, ты дашь мне шанс? Чонин посмотрел на него холодно. Без злости. Без эмоций. — Ты серьёзно? — Да… — Хён, ты мне не нравишься. Ни сейчас. Ни раньше. Ни когда‑либо. Сынмин почувствовал, как мир начинает плыть. — Но… я могу измениться… — Нет. Мне просто противно. Ты постоянно рядом. Ты липкий. Ты давишь. Ты омерзителен. Слова падали одно за другим, ломая его изнутри. — Что я должен сделать… — прошептал Сынмин, едва держась на ногах. — Что угодно… я сделаю всё… Чонин усмехнулся. — Всё? — Да… — Тогда умри ради меня. Сынмин замер. Он не понял сразу. Мозг отказался принимать услышанное. — Что?.. — Умри. Может, в следующей жизни я тебя полюблю. Чонин ушёл. А Сынмин остался. Пустой. Он не помнил, как шёл. Не помнил, как оказался на крыше. Ноги сами несли его туда, где всё должно было закончиться. Он стоял на краю и думал: «Если я исчезну, станет ли кому‑то легче?» Ответ был очевиден. Когда Чонин увидел фигуру на крыше, внутри что‑то оборвалось. — Ты что, хён… ты с ума сошёл?! Он бежал. Спотыкаясь. Захлёбываясь воздухом. — Хён, не надо! Я был не прав! Сынмин улыбнулся. Спокойно. Устало. — Я любил тебя с первой встречи, — сказал он тихо. — Тогда у меня уже не было причины жить. А потом появился ты. Ты стал всем. — Ты не должен… — Я знаю. Прости, что был рядом. Прости, что любил. Он шагнул вперёд. Чонин не успел. После этого мир стал другим. Тихим. Пустым. Мёртвым. Чонин перестал смеяться. Перестал есть. Перестал спать. Сынмин был везде. В каждом углу. В каждом воспоминании. Он снился ему. Стоял рядом. Улыбался. Даже тогда, когда Чонин был груб — Сынмин не обижался. Каждый день Чонин думал: «Если бы я тогда промолчал…» Он приходил на могилу. Садился рядом. Плакал, как ребёнок. — Прости… Ответа не было. Прошёл год. Пустота не ушла. И в один день Чонин понял: Он больше не может жить в мире, где Сынмина больше нет. Так и закончилась их история. История любви, которую признали слишком поздно.