Бессонница Серафима

      Вечный хаос медленно угасал, все постояльцы разошлись с терапии. А Чарли и Вэгги, находясь совсем рядом, спорили. Чарли ходит по комнате, размахивая радужным плакатом с нарисованным от руки смайликом, — Вэгги, ты не понимаешь! Они не роботы! Им нужна эмоциональная связь! Искра! Мотивация изнутри! Моя программа с песнями прощения — это не просто звуки, выходящие с их рта! Они выплёскивают боль через музыку, а я помогаю направить её в правильное русло! — Чарли. Моя система — это чёткие этапы, поощрения за достижение микро-целей и понятные последствия за срывы. Они учатся дисциплине. А дисциплина, основа любой долгосрочной трансформации. Чарли останавливается, её лицо краснеет от обиды. — Последствия за срывы? Ты про то, что лишаешь их десерта или заставляешь мыть туалеты? Это же унизительно! Ты строишь реабилитацию на страхе перед наказанием, а не на любви к добру! —Любовь к добру, расплывчатая концепция, которая не работает, когда у грешника случается приступ ярости и он хочет разрубить на части соседа по комнате, чем твои песни помогут? А моя система даёт им каркас. Каркас, внутри которого они могут в безопасности чувствовать свои эмоции, не причиняя вреда другим. — Но ты не даёшь им чувствовать по-настоящему! — А твой метод чувствовать по-настоящему привёл к тому, что Глор, распевая о прощении, в порыве ностальгической ярости разнёс половину стены. Я искала Аластора уйму времени, что бы он просто починил, а не убил нашего постояльца! Нет уж спасибо, мне хватило того раза!       Обе замолчали, тяжело дыша. Это была не просто размолвка. Чарли начинает говорить тише, почти с дрожью в голосе. — Я просто хочу, чтобы они поняли, что их любят. Что они достойны любви, даже здесь. — А я хочу, чтобы они выжили. Чтобы они не сломались под тяжестью своего прошлого и не сломали других. Любовь без структуры, Чарли, в этом месте…       Эмили сидела на диване, с идеальной улыбкой наблюдая за ними. Тени от синяков и усталости под её глазами были мастерски замаскированы серым консилером, но руки слегка дрожали, перебирая складки платья. — Вы обе смотрите на одну и ту же проблему, но с разных сторон. — Эмили решила, что пора помочь решить их разногласие. Чарли и Вэгги обернулись к ней, их внимание переключилось. Эмили выпрямилась, и её выражение лица стало мягким, но убедительным. — Так почему бы не создать объединенную программу. Назовите её… Ответственное прощение. Суть, конечно же, не в названии. — Она указала на плакат Чарли. — Чарли, твои групповые сессии, твои песни, твоё умение достучаться до сердца, это эмоциональное ядро. Это то, ради чего они всё это терпят. —Затем она посмотрела на Вэгги. — Вэгги, твои этапы, поощрения и последстви, это как ты и говорила, каркас, который не даёт этому ядру расплескаться в хаосе или причинить вред. Ты даёшь их эмоциям безопасное место. Чарли медленно, как будто поняла мысль Эмили. — То есть… сначала Вэгги проводит диагностику, определяет риски и ставит цели… а потом я провожу терапию в этих заданных рамках? — Можно и наоборот. Ты проводишь вводную сессию, выявляешь ключевые травмы… а я на основе этого составляю индивидуальный план реабилитации с конкретными целями. — сказала задумчиво Вэгги. На лицах обеих появилось первое за весь вечер подобие интереса, а не противостояния. — Именно! — сказала Серафим. Чарли начала весело обнимать Вэгги, а ангел подняла принцессу на руки и полетела вверх в из совместный номер.       Из мрачной, темной тени материализовался Аластор. Он появился бесшумно, как и всегда. — Добрый вечер, моя дорогая! — его голос прозвучал прямо у её плеча. Эмили едва заметно вздрогнула. — Кажется, сияние небес сегодня несколько… приглушенное. Устали от наших адских будней? — Аластор? — она повернулась к нему, улыбка стала чуть напряжённой. — Всё в полном порядке. Просто отдыхаю. Люблю ловить минуты тишины и покоя. — Покой? В этом месте? — Его голос прозвучал сухо. — Любопытная интерпретация. Однако твой тембр голоса выдаёт лёгкое расстройство и усталость. Ты походу вообще не высыпаешься.       Эмили на мгновение оторопела. Как он вычислил? — Я не нуждаюсь во сне так, как смертные, — отрезала она, но в её голосе прозвучала несвойственная ей резкость от усталости. — О, конечно! Серафимы питаются светом и праведными мыслями, — он сделал шаг ближе, его улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнул азарт, учуявшего слабину. — Но даже самый яркий свет может мерцать от перегрузки. Ты пытаешься переработать всю боль, весь хаос этого места. Твое сознание не закрывается. Оно нараспашку. И это его убивает. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Гордость боролась с изнеможением. Она смотрела на его неподвижную улыбку. — Я… справлюсь, — прошептала она. — Бессмысленное мучение! — парировал Аластор, и в его голосе впервые прозвучали нотки искреннего, почти раздражённого нетерпения. — Зачем? Чтобы завтра выглядеть чуть хуже? Я предлагаю решение. Сегодня ночью вы уснёте. Крепко. Моё слово — не просто звук в эфире. Он исчез не дав ей ответа.

Ночь. Комната Эмили.

      Она лежала, уставившись в тёмный потолок, где с улицы через окно отбрасывало зловещие тени. Мысли метались, цепляясь за каждый шорох отеля. Вдруг воздух сгустился. — Слово надо держать, — раздался голос из угла. Аластор вышел из тени, его силуэт чётко вырисовывался в полумраке. — Даже если для этого нужно вторгнуться в личные покои. — Ты не имел права, — сказала Серафим, садясь на кровати. Но в её голосе не было силы, только усталая пустота. — Имел. На правах того, кто видит то, чего не видят другие, — он подошёл и сел на край кровати, не касаясь её. Его улыбка в темноте казалась призрачной. — Твой разум — это открытая рана. Его нужно закрыть. Дать ему то, на чём он сможет сфокусироваться, чтобы отвлечься от всего остального. — И что ты предлагаешь? Колыханку мне спеть? Сказку рассказать? — в её тоне мелькнула горькая ирония. — Нечто более… действенное, — его голос стал тише, почти интимным, лишённым радиопомех. Он долго смотрел на неё. Его красные глаза, обычно полные насмешки, теперь изучали каждую черту её лица. Затем он медленно поднял руку, жестом приглашая её лечь. — Ложись, — сказал он не как приказ, а как непреложную истину. Она, загипнотизированная его внезапной серьёзностью, безвольно опустилась на подушки. Аластор наклонился над ней, блокируя своим силуэтом тревожные тени на стенах. Пространство сузилось до расстояния между их лицами.

И тогда он поцеловал её.

Это не был нежный или страстный поцелуй. Он был концентрированным. Как укол чистого, целенаправленного внимания, выжигающего все посторонние мысли. В нём был вкус статики, старых мелодий и чего-то невыразимо древнего и тёмного. Поцелуй, который не требовал, а забирал — весь шум, всю тревогу, всю беспомощность. Он оторвался, его дыхание было чуть слышным шипением. — Вот, — прошептал он, и его губы почти касались её. — Единственная мысль в твоей голове сейчас — это я. Его глаза сверкнули в темноте. — Если Серафимка хочет ещё… ей придётся сначала уснуть. Эмили, с парализованной волей и умом, очищенным от всего, кроме его присутствия, едва заметно кивнула. Её веки, наконец, ставшие тяжёлыми, сами собой закрылись. Последнее, что она почувствовала, — лёгкое прикосновение его пальцев, поправляющих прядь волос на её лбу, и последние слова, доносившиеся словно из уже наступающего сна: — Сладких снов, моя бессонная мучительница. Впервые за три ночи в Аду, сон поглотил её целиком, глубокий и безмолвный, как обещание, которое Радиодемон сдержал.