Хочешь я тебе проиграю?

— И что? Ты флегматичен, пьян и немного раздет. Немного это по твоим словам. По мне, так на тебе нет ничего, кроме семейников в полоску, и шерсти на груди. Редкой, кстати, так что она тоже ничего не скрывает. Но когда это нас смущало, верно? Какие-то семейники. Снять их полминуты. — Ну, я открываю, а там мент стоит. — В законе? Я отнимаю у тебя бутылку джина и оглядываюсь в поисках стакана, но стаканов здесь нет. Пью прямо так из горла, и все эти чёртовы несколько мгновений ты на меня пялишься. Не на меня, конечно. На бутылку. — В форме стоит. Это я потом понял, что не в нашей, а в американской. Когда его вещи собирал. Но стриптиз был зачётный. — Аа… — ты возвращаешь себе бутылку, и я смотрю на то, как ходит кадык на твоей шее, и больше никуда не смотрю. Вот честно-честно. Абсолютно никуда. Особенно на карты в твоей руке. И, кажется мне, я эту даму уже где-то видел.- А что стриптиз? В смысле почему стриптиз? Я отвлекаюсь, чтобы объяснить, и когда перестаю жестикулировать, обнаруживаю, что дама пялится на меня нахально, прямо поверх моей девятки, и я снова остался в дураках. Почему с тобой я всегда остаюсь в дураках? Я на всякий случай уточняю, на какой фант мы играли, и к беседе мы возвращаемся минут через пятнадцать. И джин нихрена не помогает смыть привкус спермы во рту. — Так с чего всё началось? — ты лениво возвращаешь резинку семейников на место и снова перетасовываешь колоду. А я оглядываю номенклатурно-тусклое помещение обезьянника и пожимаю плечами. Ты-то в отличие от того парнишки вполне настоящий полковник. Безо всякого стриптиза. Ну не полковник пока, капитан. А значит, всё знаешь и сам. И то, что ты выгнал из комнаты подчинённых и зашёл ко мне в клетку, ничего не значит. Будем считать, что мы просто оба коротаем ночь в кутузке, как в старые добрые времена. — Ну ты же в курсе, что тем утром мы грабили банк? Ты киваешь лениво, тянешься поковыряться в ухе, и я думаю, что вот он мой шанс. Огреть бутылкой по виску, шагнуть из тесной клетушки, запереть дверь. Потом вспоминаю всё, что с нами было и вздыхаю. На самом деле, если бы я не поймал тебя за руку, когда ты лез ко мне в карман между Рижской и Волхынкой в шестнадцатом трамвае, вполне возможно, всё закончилось бы совершенно иначе. И я коротал бы ночь в отеле Монако, окружённый пышногрудыми испанками, а не это вот всё. Но тактика внедрения, надо признать, удалась. Потому что уже через пару недель я о пышногрудых испанках и не думал. Кстати, и семейники ты тогда не носил. Ты вообще был тогда на десять лет моложе, зелёный совершенно пацан без этой пьяной мути в глазах. И гортань тебе тогда не вправили ещё, и в постели ты стонал так, что придурочная бабка с верхнего этажа однажды чуть не сломала гаечным ключом трубу. Или чем она там стучала, попадая как раз между твоими стонами. Я кошусь на узкую койку, небрежно прикрытую серым в подозрительных пятнах одеялом, и пожимаю плечами. Вряд ли кто-то из нас сегодня сорвёт горло. Разве что эти дурацкие фанты, которые ты притащил. Грабили банк мы эпично. Я б собственно на это и не пошёл, если бы не сейф. Уж больно навороченная модель там стояла. И ко мне пришли побазарить серьёзные ребята в серьёзных костюмах. Я этих рож с девяностых не видал и дальше бы не видел, если бы не ты. Ты их привёл. Подцепил на крючок и повёл, так же как и меня в своё время, так же как и многих других. Я повёлся потому, что не видел тебя года три, и уже бросил искать, когда ты объявился у меня на пороге с этими братками за спиной. Надеялся, старый дурак, что снова перепадёт. Да теперь уж что. Завтра суд, а потом программа защиты. Перепало, считай. Может, засунут не в такую уж тьму-таракань. — Гнида ты, — говорю я беззлобно, и ты киваешь. И в глазах у тебя трескается лёд, когда ты протягиваешь мне бутылку и спрашиваешь. — Хочешь, я тебе проиграю?