Parallel U

Казалось бы, последней каплей, после которой Дина должна была потерять надежду, это то, как её с позором прогнали из клуба писателей.  И всё всегда сводится к проклятой цензуре.  Очень быстро начинает идти дождь, и не то что бы дождь, а настоящий ливень. Крупные капли стучат по асфальту, едва успевая коснуться макушки Дины, — она быстро перебегает под колонны, чтобы скрыться от дождя.  Воздух вокруг наполняется озоном и мокрым асфальтом, прямо как перед грозой.  Проклятый МАССОЛИТ. Проклятые догмы.  Латунского она не проклинает. Это критик, хотя и поставивший её личность под сомнение перед всей публикой, но критик он и в Африке критик. Это его работа.  Точно так же как и её — писать.  Как она уже и говорила, свою пьесу она уже написала.  В груди повисает что-то смежное отчаянию и полноценному равнодушию.  Такое же серое и капающее ей на нервы, прямо как дождь.  Дина хочет закурить, достаёт зажигалку из кармана пиджака, портсигар, но когда открывает его... Сигарет нет.  Закончились.  Она хочет высечь пару бранных слов из-под стиснутых зубов, хотя её вдруг останавливает протянутая ладонь с открытым портсигаром. Где лежит одна сигарета. Если Дина не ошибается, то окантовка у этой сигареты совершенно знакомая. Дина курит такие.  Дина поднимает взгляд. Перед ней стоит дама, весьма статная и деловая, чтобы назвать её просто прихожанкой клуба писателей. Она больше похожа на модель или жену какого-то видного деятеля.  На ней шляпа, вытянутые темноватые овальные очки закрывают её глаза так, что Дина не может разглядеть, какой взгляд скрывается за ними.  Дина принимает сигарету, кивает, и говорит спасибо, продолжая разглядывать женщину.  У неё прямой нос. Её черные волосы, отливающие оранжеватыми прядями под светом фонаря, вьются до ее плеч и спадают куда-то дальше за спину. На ней тёмное пальто со странной эмблемой на лацкане, а ещё такая же тёмная рубашка с узорами на воротнике.  И трость, которую она перехватывает из руки в руку, когда прячет портсигар вглубь кармана пальто.  Трость с набалдашником в виде головы Анубиса.  — Вы случьйяйно не писатьель’? — Женщина молчит несколько мгновений, а потом дёргает головой в сторону здания, откуда Дину только что выгнали. — Мнье сказали, что здьесь рьесторан для писатьелей. О, так она иностранка!, понимает Дина сразу после того, как слышит дикий акцент на русском у этой женщины.  Дина, кажется, слышала такой акцент только у немцев. К тому же, немецкий её второй язык, который преподавали в школе и в университете на её историческом факультете. Предположение никак не навредит.  ...Что ж, тогда объяснимо, почему у неё такая аура, какой нет ни у жены видного деятеля, ни у советской модели, и, в общем-то, ни у одного простого советского человека.  Дина кивает, изучающе разглядывая женщину. — Писатель. — Устало отвечает она.  Дина снова оглядывает женщину с ног до головы, плавно ведёт рукой с сигаретой по воздуху и продолжает.. — А вы, судя по акценту, из Германии?  — Да, из Гьермании тожйе.  — Und was machen Sie hier? ( И что вы тут делаете? ) — Переходит Дина на немецкий.  Женщина усмехается, и отвечает ей уже более ровным и свободным тоном: — Ich bin gekommen, um mich mit Ihrem erstaunlichen sowjetischen Experiment vertraut zu machen. (Приехала, чтобы ознакомиться с вашим удивительным советским экспериментом.)  Дина смотрит куда-то над её плечами, сквозь пространство, делает продолжительную затяжку сигареты, а потом возвращает взгляд усталых глаз на незнакомку.  — Für die Arbeit oder für die Seele? (По работе или для души?)  Женщина слегла склоняется вперёд с довольной тонкой ухмылкой приподнятых уголков губ: — Für mich ist es dasselbe. (Для меня это одно и то же.) Дина кивает. Понятно. Легко быть волевым исследователем. Свободным, необременённым тяжестью правил и законов, которые давят на твои плечи сильнее с каждым разом, когда ты совершаешь... нарушение.  Она отворачивается в сторону здания Союза писателей. Ливень, кажется, кончился.  —  Тйяжёлый дьень'?  Дина выглядывает из под навеса, выставляет ладонь. Да, ливень действительно кончился.  — Ну, — Усмехается Дина, — Если не считать того, что мою пьесу сняли с постановки, журнал, где должны были её напечатать, скоро уберут с тиража, а потом у меня забрали удостоверение Союза писателей... То.. всё просто отлично.  Её губы растягиваются в измученной улыбке.  Она выходит из под навеса, спускается по ступенькам к одной из пепельниц на невысоком столбе и тушит об нее докуренную сигарету.  Незнакомка подбирается следом.  Так тихо, что когда Дина оборачивается, то немного пугается.  Очки незнакомки сползают к переносице и становится видно её блестящие глаза.  Темные радужки, как патока. Как лакрица.  — Как ваше имя? — Спрашивает Дина.  — Венера. Но вы можьете звать менйя Адель. Мнйе так прийятнее.  — Что ж. Адель... А меня зовут Дина. — Дина первая протягивает руку этой Венере-Адель или Адель-Венере, и Венера-Адель (Адель-Венера) встречает её рукопожатие своей ладонью, облачённой в перчатку. Для девушки, дамы, Адель весьма крепко сжимает руку. Дина встречала такие рукопожатия только у дипломатов или прочих товарищей, связанных с политикой или торговыми делами. И все эти руки, которые она пожимала, были мужские. И рукопожатия были соответствующие. Смелые, крепкие. А девушки... Это первая, с кем рукопожатие колышет в Дине что-то, кроме профессионального интереса. Ладно. Иностранцы, кто их знает.  Они сжимают руки друг друга довольно долго. До тех пор, пока глаза Адель сверкают весьма-весьма хитрым прищуром. — Es freut mich sehr, Sie kennenzulernen, Dina. (Мне очень приятно с Вами познакомиться, Дина.)  — Und es hat mich gefreut, Sie kennenzulernen, Адель. (А мне было приятно познакомиться с Вами, Адель.)  Они разрывают руки с трудом, и Дина даже для себя отмечает, как неохотно было заканчивать это рукопожатие.  Дина отворачивается лицом к клубу. В окне безмолвно пляшут люди, из них она даже может выловить ту начинающую актрису, которую Дина провела сюда.  На чёртов вечер, где дают настоящий американский джаз.  Кому-то в этой жизни везёт больше.  Адель, видимо, смотрит в то окно вместе с ней, потому что вскоре, в уши Дины начинает литься её мягкий, шелковистый тембр.  — Wissen Sie, denn soweit ich weiß, hat noch kein Land für die ganze Menschheit versucht, Gott loszuwerden und eine Gesellschaft aufzubauen, in der der Atheismus als Religion gepredigt würde. Das sollte die Menschen irgendwie verändern, meinen Sie nicht?  (Знаете, ведь насколько мне известно, еще ни одна страна за все человечество не пробовала избавиться от Бога и построить общество, в котором атеизм проповедовался бы как религия. Это должно как-то менять людей, Вы так не думаете?) Дина оборачивается на Адель, и Адель смотрит на неё в ответ. И её взгляд обозначает, будто та разглядывает какую-то диковинку перед собой. Это наталкивает на мысли, что для этой девушки, возможно, всё в их мире непривычно и даже неприемлимо.  — Jetzt stelle ich mir vor, wie es mit den Augen eines Ausländers aussieht. (Теперь я понимаю, как это выглядит глазами иностранца.) — Stellen Sie sich jetzt vor, wie es von oben aussieht. (А теперь представьте, как это выглядит от туда.) — Адель поднимает указательный палец вверх и недвусмысленно вздымает подбородок.  Дина улыбается и кивает.  — Oder von unten. (Или оттуда) — Дина указывает пальцем вниз, и Адель издаёт громкий, гаркающий смешок. Дина тоже посмеивается. Такая ясная ночь. Таких ясных ночей никогда не было в её жизни. И она редко встречала иностранца, с которым можно вот так, свободно, поговорить.  Адель обхватывает свою трость с набалдашником в виде вытянутой головы Анубиса.  — Daraus kann eine großartige Handlung für das Buch entstehen. (Из этого может выйти отличный сюжет для книги) — Протягивает Адель.  И в Дине тут же разгорается этот огонь.  Она размышляет вслух: — Der Teufel, an den niemand glaubt, beschließt, Moskau persönlich zu besuchen... (Дьявол, в которого никто не верит, решает лично посетить Москву...)  Адель, сверкая белоснежными клыками и этой тонкой, сальной улыбкой, с энтузиазмом высекает: — Er würde hier aufräumen! (Он бы навёл тут порядок!)  Сзади подъезжает чёрная, тонированная иномарка.  Дина косится на машину, и мысли об идее для рассказа ненадолго покидают её.  Дверь пассажирского сиденья распахивается, и из неё не выходит, а скорее вылезает, крупный, широкоплечий, седовласый и бородатый мужчина.  — Mylady, wir müssen zum Empfang gehen! (Миледи, нам пора на приём!)  Дина переводит взгляд обратно на Адель. Та даже и не оглянулась на автомобиль, хотя обращались явно к ней. Дина не видит помимо них тут ещё людей.  — Leider muss ich gehen. Möchten Sie mit mir mitkommen? (К сожалению, мне пора. Не хотите ли Вы поехать со мной?)  Дина косится на Адель. Ухмылка сама возникает на губах. Что ж, эту ночь уже и так ничего не испортит, а женщина вызывает крайнее доверие.  Почему бы и нет?