Паракузия

— …Но Вы и так знаете, что я думаю, а я думаю, что Вы противный и гнусный, — чужой голос звучит звонко и больно, человек говорит с невозможной яростью и обидой, — Вы! Отвратительная, глупая бестолочь. Вы сволочь! Это я думаю… — остальное расслышать не получается, воздух давит на виски. Квартира наполняется сальным безволием, обоих её населяющих будто гвоздями вдалбливают туда, где они стоят — Ричарда Стерлинга в деревянные половицы и Фредерика Крайбурга к креслу, в котором он расположился в какой-то бессильной усталой позе. Дышать трудно, на сердце давит чем-то тяжёлым, и Фредерик не знает, чувствует ли он это один, или Ричард тоже разделяет это страдальческое состояние. Не так важно, на что сегодня разозлился его человек: Фредерик часто не оправдывает ожиданий о себе, а Ричарда вывести из себя не очень трудно. Ричард злой, но тоже имеет свои человечные пределы: он страшный и отвратительный, но также глупый и не всесильный. Неприятно справляться с тем, что твой “Принц” опять берётся за бутылку или уходит в чужие руки. Они часто не сходятся и это не первая их ссора: отлична она только тем, что сейчас Фредерик абсолютно выжат неизвестными Стерлингу обстоятельствами. А Фредерику сейчас очень плохо: у него дрожат руки, он еле как удерживается на месте, банально сидеть тяжело. Настенное зеркало перед ним плывёт, и вообще всё, что он видит расползается в мутную кашу: свет напольной лампы лезет не его лицо в неестественном омерзении, дорогой паркет будто движется у него под ногами, в отражении Фредерик видит свои глухие глаза и лицо Ричарда, стоящего от него на расстоянии метра-полтора. Ричард ярко жестикулирует и что-то говорит (если не кричит), но Фредерик его сейчас не слышит, он просто не может: шум. Его уши наполняет отвратительный шум, голоса, много голосов, блюдущих за его неспокойствием. Его уши забиты, он не может ни понять, что оголтело твердит ему Ричард, ни расслабиться, потому что то, что говорится ему из головы чувствуется куда страшнее любой стерлингской претензии. Фредерик готов рвать себе волосы, готов прыгать с крыши, лишь бы это прекратилось, лишь бы он смог побыть в тишине (даже необязательно один: от компании Стерлинга, обычно такого же странного и невменяемого, как и он, он бы не отказался), лишь бы прекратилось это нескончаемое мучение. Крайбургскую голову сейчас будто пронзает тысячью иголок, тяжело думать, но в его переполненной голове находится одна мысль, схожая по громкости с этими угорелыми иглами. “Заткнутся, пусть они заткнутся!” — пытается высказаться Фредерик где-то в закромах своего обредевшего разума, — “Заткнитесь, заткнитесь!” — Заткнитесь! — неряшливо срывается с его губ, он начинает понимать ситуацию, когда замечает округлившиеся глаза Ричарда через отражение в зеркале, — Пожалуйста, пожалуйста, Ричард, помолчи… Ричард грубо хмурится, набирая воздух грудью: — Так Вы.. Ты! Теперь ты собираешься меня затыкать? Идиот, придурок! — летит с его стороны и ударяется о фредериковые уши в отвратительном звоне, но больше этих слов Фредерик разобрать не в силах. Ричард краснеет со злобы, Крайбург перед ним по-больному бледен. Стерлинг этого не видит, потому что даже смотреть на него сейчас отвратительно, но ему приходится встретиться с его взглядом, когда Фредерик сквозь необъятно огромные усилия поворачивается в его сторону. Он страшный. Не от того, что будто бы готовится сделать Ричарду какое-то зло, а от того, что выглядит обезумевши обессиленным. Широкие стеклянные глаза смотрят Ричарду за душу, он как будто ещё сильнее исхудал за минуты их ссоры, его руки и губы видно дрожат. Стерлинг чувствует, будто его сейчас бледный и иссохший Фредерик в эту же секунду свалится без сознания. — …Ричард, ты слышишь? Голос, голоса, ты их слышишь? Они кричат, бьют мне прямо в уши. Всегда, в любой момент моей жизни, они никогда не уходят… Ричард, скажи, что слышишь! — Фредерик крутит пальцем у виска, его голос по-ужасному дрожит, но он себя не слышит, чтобы поправиться. Ричард смотрит на него как-то обездоленно, с потрясением, — Пожалуйста, скажи. У Стерлинга широко раскрыты глаза. Руки, которые он до этого скрестил на груди, медленно уползают вниз вдоль туловища. Он не знает, что и думать. Злоба ещё преет в груди, но неторопливо сменяется интересом, каким-то извращённым любопытством. Ричард косится на Фредерика с толикой неуверенности; он всегда замечал за Крайбургом странные привычки: резкие подъёмы в настроении, гиперактивность и невнимательность, длительные апатии, упаднические состояния, но никогда не думал, что тот страдает от чего-то настолько… занимательного, как Ричарду сейчас думается. Фредерик мучается, а Ричарду ужасно приятно подумать о том, что именно на него выпала доля его помощника. Сейчас он чувствует себя почти что доктором, учёным с разрезанным препаратом под микроскопом. “Принцу” плохо, именно он его исправит. Ричард долго молчит, и Фредерик смотрит на него с бессмысленной надеждой, но будто уже знает, что ему ответят: — Нет, Фредерик, я не слышу, — Ричард изучающе оглядывает поменявшееся в этот же момент выражение лица Крайбурга: он расстроен, разочарован, — вообще не слышу. Лицо Фредерика омрачается досадой и сожалением. Кажется, что до боли природневший ему Ричард прямо сейчас ускользнёт у него из рук, потому что он только что признался в том, о чём не говорит ни с кем вообще. Фредерик боится показаться перед Ричардом безумцем. И не сказать, что сам Ричард полностью нормален, он, наоборот, непредсказуем, именно поэтому Фредерик сейчас смотрит на него в ожидании чего-то неизвестного с поникшим расстроенным видом. С Ричардом нужно быть таким же аккуратным, как с ядерной бомбой (пускай в их время о ядерных бомбах ещё не имеют никакого представления), то есть нужно быть аккуратным до мельчайших мелочей, а то, что сделал Фредерик сейчас — в край неаккуратно. Стерлингское отношение плавает между нежностью и ненавистью, оно погранично — он легко вскипает, часто не находит сил даже на то, чтобы взглянуть Крайбургу в глаза, если тот делает что-то из того, что выводит его из себя — в отношении Фредерика таких вещей немного, но грешит он ими очень часто, отчего Ричард всегда пребывает в состоянии последнего разочарования, но в другие моменты он прилипчив и мягок — что, на самом деле, для него, с его предысторией и секретами, ужасно непривычно, но Фредерик ведь и понятия не имеет о том, кто он такой вообще… Для Фредерика Ричард Стерлинг — громаднейший вдохновитель, плечо под уставшим ухом, самый странный и притягивающий человек из всех возможных, такой человек, каждое слово которого ощущается, как разбитая бутылка о голову — необычно, больно, но смешно. Он не знает, почему Ричард вообще тратит на него своё время, каждый раз нервничает, задумываясь о том, что этот их убийственный декаданс может закончиться, но Ричард всегда здесь — за книгой в кресле, в сорочке в кровати, со стаканом разведённого лауданума в кружке чая в обедной. А ответ на все фредериковые вопросы прост: никого, кроме Фредерика, у Стерлинга нет. И не будет, потому что ему это не нужно. Тем не менее, былое напряжение куда-то уходит — впрочем, только для Ричарда, потому что с последней сказанной фразой голову Фредерика как будто бы начинает разрывать изнутри, игл-голосов становится только больше. Фредерик отчаянно берётся за голову, уже не смотря на Ричарда так пристально, не смотря на него вообще, потому что нет сил смотреть ни на его изучающую физиономию, ни на что-либо в целом. — Я болен, Ричард, — он признаётся, — страшно болен, я никогда не вылечусь…

***

Горький, мерзкий лауданум течёт в рот Фредерика с ложки. Ричард лекарство ничем не разводил, набрал цельную настойку, чтобы сразу принести и дать своему больному. Фредерика трясёт под его руками, Стерлинг держит его за мокрую голову — как оказалось, его температурит. Фредерик жмурится и дёргает носом. Опиум, корица, гвоздика, шафран… — Тихо… — шепчет ему Ричард на ухо, — опиум ещё никому не делал плохо, всё будет… — он подбирает нужное слово, — хорошо. Крайбург смотрит на Стерлинга с очень слабым лицом, его зрачки медленно сужаются под действием мерзкого наркотика, он медленно обмякает в чужой хватке, стекает по ладоням Ричарда песком. Ричард тянется губами к его мокрому лбу, чтобы прижаться к нему и оставить поцелуй, на и без того горячей коже для Фредерика отражающийся будто бы настоящим ожогом. Они готовятся ко сну.